Тит Ливий. История Рима от основания Города

ОГЛАВЛЕНИЕ

КНИГА V

При осаде Вей войско оставлено на зимовку; эта новость вызывает негодование народных трибунов, жалующихся, что народу и зимой нет покоя от войны. Всадники впервые несут службу с собственными конями. Разлив Альбанского озера; для истолкования этого знаменья взят в плен вражеский прорицатель. Диктатор Фурий Камилл захватывает Вейи после десяти лет осады, статую Юноны перевозит в Рим, десятину добычи посылает Аполлону Дельфийскому. Он же, в должности военного трибуна осаждая Фалерии, отказывается принять предательски приведенных к нему из города детей и возвращает их родителям; фалиски тотчас сдаются, и победу сопровождает справедливость. По смерти цензора Гая Юлия на его место избран цензор-заместитель Марк Корнелий; но более так не делалось, ибо в то самое пятилетие Рим был взят галлами. Фурий Камилл, призванный к суду народным трибуном Луцием Апулеем, удаляется в изгнание. Галлы-сеноны осаждали Клузий; к ним являются послы от сената, для примирения между галлами и клузийцами, но когда начинается сражение, послы стали сражаться на стороне клузийцев, и тогда возмущенные этим сеноны двинулись войною на Рим, разбили римлян при Аллии и захватили город, кроме лишь Капитолия, на котором собрались молодые воины; старейшие же уселись у входов в свои дома, каждый с почетными знаками своих должностей, и были перебиты галлами. Галлы, попытавшись взойти на Капитолий с тыла, почти достигли вершины, как вдруг были выданы гусиным криком и отброшены доблестью, главным образом, Марка Манлия. Когда же голод принудил римлян сойти к ним, чтобы выплатить тысячу фунтов золота и тем откупиться от осады, то Фурий Камилл, заочно избранный диктатором, является с войском в самое время переговоров о мирных условиях, избивает и изгоняет галлов после шестимесячного их пребывания в Риме. (Внесено предложение из сожженного и разграбленного города переселиться в Вейи, но Камилл выступает против такого решения, а народ присоединяется к нему, приняв за знаменье слова центуриона, который, проходя с воинами через форум, приказал начальникам отрядов: «Стой, воин: здесь остановиться лучше всего». Воздвигнут храм Юпитеру Капитолийскому за то, что еще прежде взятия города слышно было вещание о скором приходе галлов.)

1. (1) В других местах был заключен мир, а римляне и Вейи продолжали воевать с таким неистовством и злобой, что побежденному нечего было рассчитывать на пощаду. Комиции у обоих народов приняли совершенно противоположные решения; (2) римляне увеличили число военных трибунов с консульской властью, их было избрано восемь человек – сколько еще никогда раньше не избиралось: Марк Эмилий Мамерк во второй раз, Луций Валерий Потит в третий, Аппий Клавдий Красс, Марк Квинктилий Вар, Луций Юлий Юл, Марк Постумий, Марк Фурий Камилл1, Марк Постумий Альбин [403 г.]. (3) Напротив, вейяне выбрали царя, устав от вражды, которую всякий год разжигала борьба честолюбии. Это избрание глубоко оскорбило общины Этрурии, которым равно ненавистны были как царская власть, так и тот, кто ее получил2. (4) Этот человек уже раньше вызвал неприязнь всего народа этрусков, когда по его вине были нарушены торжественные игры3, которые священный закон запрещает прерывать: (5) высокомерно кичась своим богатством, он прямо в разгар представления отозвал актеров, большинство которых было его рабами, – и все от того, что он досадовал по поводу неудачи на выборах, где двенадцать общин проголосовали таким образом, что ему был предпочтен другой кандидат на жреческую должность. (6) А народ этот более всех других привержен религиозным обрядам, тем паче что отличается особым умением их исполнять. И вот этруски решили не оказывать вейянам помощи до тех пор, пока они будут под властью царя4. (7) В Вейях слухи об этом решении умолкли из-за страха перед царем, который всякого разносчика сплетен считал не пустым болтуном, но зачинщиком мятежа. Хотя до римлян и доходили благоприятные вести из Этрурии, (8) они тем не менее начали возводить двойные укрепления: одни на случай вылазок горожан были обращены против города, а другие – к Этрурии, если вдруг оттуда подоспеет подкрепление: ведь им доносили, что об этом только и говорят во всех собраниях.
2. (1) Поскольку римские полководцы возлагали надежды скорее на осаду, нежели на приступ, началось строительство зимнего лагеря, что было в новинку римскому воину; предстояло продолжать войну, стоя на зимних квартирах5. (2) Когда это стало известно в Риме, трибуны бросились в народное собрание, поскольку уже давно искали повод для смуты. Они распаляли души плебеев, (3) твердя, что именно для этого воинам и установили плату; да, они не ошиблись, опасаясь, что недруги сдобрили свой дар ядом! (4) Продана народная свобода! Молодежь, навсегда отосланная из Города и оторванная от общественных дел, уже ни зимой, ни в другое время года не сможет возвращаться, чтобы навестить дом и родных. (5) В чем, по-вашему, говорили они, причина продления военной службы? Конечно, не в чем ином, как в стремлении отстранить молодежь, воплощающую собою силу простого народа, от обсуждения вопросов, затрагивающих ваши интересы. (6) Кроме того, мы терпим куда более тяжкие муки и лишения, чем вейяне: ведь они проводят зиму под своей крышей и защищают город, используя огромные стены и выгодное природное положение, (7) а римский воин, засыпанный снегом, закоченевший, трудится на строительстве сооружений и проводит зиму в палатке из кож; даже зимой он не расстается с оружием, а ведь на это время прерываются все войны, на суше и на море6. (8) Ни цари, ни консулы, как ни были они спесивы до учреждения трибунской власти, ни суровое диктаторское правление, ни беспощадные децемвиры не пытались сделать военную службу бесконечной, наподобие рабства, но именно такое самовластие позволяют себе по отношению к римскому простому народу военные трибуны. (9) Какие же консулы и диктаторы вышли бы из этих людей, которые даже проконсульский образ7 сделали столь страшным и грозным! Но мы сами во всем виноваты. Ведь даже среди восьми военных трибунов не нашлось места ни для одного плебея. (10) Раньше патрициям доставалось три места, да и те после борьбы, а теперь уже восьмерка рвется к власти, и даже в эдакой упряжке не найти никого, (11) кто по крайней мере хоть напоминал бы своим товарищам, что на войну идут не рабы, а свободные люди и их сограждане, (12) которым хоть зимой хорошо бы возвращаться домой, под свой кров, хоть когда-нибудь видеть родителей, детей и жен, а также осуществлять свои права свободных людей на выборах должностных лиц.
(13) Крича все это и тому подобное, трибуны нашли достойного противника в лице Аппия Клавдия, который был оставлен сотоварищами в Городе для обличения трибунских интриг. Сей муж с юности привык к столкновениям с плебеями, (14) а несколько лет назад8, как было упомянуто, выступил зачинщиком ниспровержения трибунской власти посредством вмешательства коллег.
3. (1) Наделенный ярким талантом, он приобрел к тому времени и навык красноречия, пришедший с опытом; и вот что он сказал: (2) «Квириты! Если когда-то и возникали сомнения, вашими или своими интересами руководствуются народные трибуны, постоянно разжигая мятежи, то в этом году, я уверен, это сомнение рассеялось. (3) Радуясь тому, что вашему длительному заблуждению так или иначе положен конец, а также тому, что оно устранено прежде всего в ваших интересах, я поздравляю и вас, и государство с вашим прозрением. Сенат назначил жалованье всем отбывающим военную службу – (4) усомнится ли кто-нибудь, что этой милостью, которую сенат оказал плебеям, народные трибуны были так задеты и возмущены, как никогда не были возмущены никакими несправедливостями, если даже таковые по отношению к вам порой и случались? (5) Чего они, по-вашему, боялись тогда, что пытаются разрушить сегодня, как не согласие сословий, которое, на их взгляд, более всего служит к ниспровержению трибунской власти? (6) Клянусь, они ищут себе работы, словно бесчестные лекари: им хочется, чтобы в государстве всегда гнездилась какая-нибудь болезнь, для борьбы с которой вы призвали бы их. (7) Так защищаете вы простой народ или боретесь с ним? Противники вы тех, кто несет военную службу, или защищаете их интересы?
Вам не нравится все, что бы ни сделал сенат, на пользу это плебеям или направлено против них; (8) уподоблю вас хозяевам, которые не подпускают никого к своим рабам, предпочитая, чтобы по отношению к ним воздерживались равным образом и от благодеяний и от злодеяний9. Так и вы ограждаете плебеев от сенаторов из опасения, как бы мы своей обходительностью и щедростью не переманили их и как бы они не начали слушаться нас и нам повиноваться. (9) А ведь если бы было в вас хоть сколько-то, не скажу гражданского, но по крайней мере человеческого, чувства, вы должны были бы потакать и всеми силами способствовать и предупредительности сената, и послушанию плебеев – вы же действуете наоборот. (10) Если бы навсегда утвердилось согласие, всякий смело поручился бы, что очень скоро наша держава станет величайшей среди соседей!»
4. (1) «Я позже объясню, насколько решение моих сотоварищей, не пожелавших до завершения дела отводить войско от Вей, было не только полезным, но и необходимым, – теперь же мне хотелось бы поговорить о положении самих воинов. (2) Если бы эта речь была произнесена не только перед вами, но даже в военном лагере, то я думаю, что и само войско после обсуждения могло бы ее одобрить. Если бы в этой речи мне самому и не пришло в голову, что сказать, мне вполне хватило бы речей моих противников. (3) Недавно они утверждали, что воинам не следует платить деньги на том основании, что их никогда раньше не платили. Так на каком же основании они теперь негодуют по поводу соответственного увеличения новых тягот для тех, кому прибавились и новые блага? (4) Нигде и никогда не бывает ни трудов без выгоды, ни выгоды без затраты труда. Труд и удовольствие, при полном несходстве своей природы, соединены между собой некоей естественной связью. (5) Раньше воину было обременительно служить государству на собственный счет, но одновременно он радовался возможности часть года возделывать свое поле и тем содержать себя и своих домашних как в мирное, так и в военное время. (6) Теперь он радуется тому, что государство стало для него источником дохода, и с удовольствием получает жалованье – так пусть же не ропщет на чуть более длительную отлучку из дома, раз уменьшились расходы в его хозяйстве. (7) Разве государство не вправе было бы, призвав его к расчету, сказать: „Ты получаешь плату круглый год – так и служи же круглый год! Или ты считаешь, что справедливо получать за шестимесячную военную службу годовое жалованье?” (8) Против воли, квириты, столько говорил я об этом – ведь так должны считаться меж собой лишь те, кто прибегает к услугам наемного войска; мы же хотим обращаться с вами как с гражданами и считаем, что было бы справедливо, если бы с нами обращались как с отечеством».
(9) «Следовало или вовсе не начинать войну, или вести ее сообразно с достоинством римского народа и закончить как можно скорее. (10) А закончится она, если мы будем теснить осажденных, если уйдем от Вей не раньше, чем осуществим свои чаяния и возьмем город. Право же, если бы не существовало других причин, один только страх позора требовал бы умножить усилия. (11) Некогда вся Греция из-за одной-единственной женщины в течение десяти лет осаждала город, (12) находившийся за тридевять земель от родины, за далекими морями10. А мы тяготимся довести до конца даже годовую осаду в двадцати милях отсюда, ведь это место почти что видно из Города. Ну что же, верно, причина войны незначительна, ни в ком не вскипело справедливого негодования, некому побудить нас к упорству. (13) Семь раз вейяне возобновляли войну, никогда не соблюдали мирных договоров, тысячу раз разоряли наши поля, побудили фиденцев отложиться от нас, убили там наших поселенцев, (14) были виновниками противоправного и нечестивого убийства римских послов, хотели восстановить против нас всю Этрурию и не отказались от этого замысла до сих пор, чуть не совершили насилия над нашими послами, требовавшими удовлетворения».
5. (1) «Разве против такого врага можно воевать вяло и с перерывами? Но если даже столь праведный гнев нас ни к чему не побудил, может быть, спрашиваю я вас, побудит хотя бы следующее? (2) Город обведен громадными сооружениями, которые удерживают противника внутри городских стен. Осажденные не могут обрабатывать землю, а уже обработанные поля опустошены войной. (3) Кто может усомниться, что если мы отведем войско, то враги вторгнутся в нашу землю, и не только из жажды мести, но и по необходимости, которая заставит их грабить чужое, поскольку они лишились своего. Таким решением мы не отсрочиваем войну, но заполучаем ее в свои пределы. (4) Ну а как обстоит дело с непосредственными интересами самих воинов – тех самых, о которых теперь стали вдруг заботиться добрые народные трибуны, некогда хотевшие отнять у них жалованье? (5) Воины протянули на огромное расстояние ров и вал, причем и то и другое потребовало многих сил; построили крепости, сначала немного, а потом, когда войско было увеличено, вплотную одну к другой; возвели укрепления, обращенные не только к Городу, но и в сторону Этрурии, на тот случай, если оттуда подойдут подкрепления. (6) А что сказать об осадных башнях, навесах, „черепахах” и других приспособлениях для взятия городов11? Теперь, когда уже затрачено столько труда и строительство сооружений наконец завершено, – что же, по-вашему, бросить все это, чтобы летом в поте лица все начать сначала? Строить все заново на пустом месте? (7) Насколько же потребуется меньше усилий, чтобы охранять уже сделанное, – неослабное упорство быстрее освобождает от трудов. И ведь действительно, дело делается скоро, если мы не останавливаемся и сами не расслабляем своей воли всеми этими задержками да перерывами. (8) Я говорю о трате сил и времени. А что же, неужели сходки, что так часто собираются в Этрурии для обсуждения вопроса о помощи Вейям, не напоминают нам об опасности, которой мы подвергаем себя, откладывая войну? (9) Судя по тому, как дела обстоят сейчас, этруски озлоблены, разгневаны, они отказываются слать подкрепления; постольку, поскольку защита города зависит от них, Вейи можно взять. (10) Но, если война будет отсрочена, кто поручится, что их настроения останутся неизменными. Дайте им только передышку – и в Этрурию отправится более солидное и многочисленное посольство, и столь оскорбительное для этрусков избрание в Вейях царя может быть отменено – будь то по единодушному решению граждан, которые этой ценой захотят вернуть расположение Этрурии, или по воле самого царя, коль скоро он решит, что его царствование служит во вред согражданам. (11) Глядите, сколько опасных последствий подстерегает нас на предложенном вами пути: утрата сооружений, созданных с таким трудом; угроза опустошения наших собственных владений; война со всей Этрурией вместо войны только с Вейями. (12) Вот каковы ваши советы, трибуны, – клянусь, они не лучше того, как если бы кто-нибудь попустил больному долго, а может и неизлечимо, болеть из-за сиюминутной прихоти в еде или питье, в то время как, вытерпев решительные врачебные меры, больной немедленно выздоровел бы».
6. (1) «Клянусь богами, если бы это даже было не важно для теперешней войны, то прежде всего в интересах воинской дисциплины следовало бы приучить нашего воина к тому, что пользоваться плодами уже достигнутой победы – недостаточно. (2) В случае затяжки предприятия он должен сдерживать досаду, надеяться на достижение цели, как бы далека она ни была, и если не удалось окончить войну за лето, то и пережидать зиму – только перелетные птицы с приходом осени сразу начинают высматривать кров и убежище. (3) Скажите на милость! Страсть к охоте и связанное с ней удовольствие влекут людей в горы и леса, через снег и иней – а тут, при военной необходимости, мы не можем потребовать от них той выносливости, которую они обычно выказывают среди забав и удовольствий12! (4) Неужели мы думаем, что уж настолько изнежены тела наших воинов, настолько расслаблен их дух, что и одной зимы они не смогут провести в лагере, в разлуке с домом? Что не могут терпеть ни жары, ни холода, словно ведут морскую войну, в которой главное – следить за погодой и выжидать подходящее время года? (5) Они бы, конечно, покраснели от стыда, если бы кто-нибудь бросил им такое обвинение, и принялись бы заверять, что они, как и подобает мужам, выносливы и душой и телом, что они могут равным образом воевать и летом, и зимой, что они не поручали трибунам потворствовать изнеженности и бездействию и что они помнят: самую эту трибунскую власть наши предки создали не в безмятежности и не под мирной сенью13. (6) Помнить не только о Вейях и не только о той войне, которая нам предстоит, но искать славы на будущее – для других войн и среди других народов – вот это достойно доблести ваших воинов и имени римлян. (7) Или вы думаете, что не столь важно, какое мнение о нас сложится в результате этой войны: будут ли о нас думать, по крайней мере наши соседи, что римляне – это народ, которого никому не следует бояться, стоит лишь выдержать их первый натиск в течение кратчайшего времени. (8) Или же наше имя будет внушать ужас и о нас будут знать, что ни тяготы продолжительной осады, ни суровые условия зимы не могут отогнать римское войско от раз осажденного города, что оно не знает иного конца войны, кроме победы, что оно воюет не только натиском, но и упорством? (9) Последнее необходимо в любом воинском деле, но все же особенно при осаде городов: часто они бывают неприступны благодаря своим укреплениям и природному положению, (10) но само время завоевывает их, побеждая голодом и жаждой, как завоюет и Вейи, если врагам не придут на помощь народные трибуны и если вейяне не найдут в Риме ту поддержку, которой тщетно ищут в Этрурии. (11) Есть ли что-нибудь столь же желанное для вейян, как чтобы сначала Город римлян наполнился смутами, а потом, как бы заразившись, и военный лагерь? (12) Напротив, у врагов, клянусь, такое самообладание, что ни тяготы осады, ни царская власть не способны толкнуть их ни на какие новшества, и даже отказ этрусков в помощи не вызвал смятения умов. (13) Ибо немедленно погибнет всякий, кто станет зачинщиком смуты, и никто не смеет говорить того, что среди вас произносится безнаказанно. (14) Избиения палками до смерти14 заслуживает тот, кто бежит с поля битвы или покидает пост, – а тут не один воин, а все войско открыто, собравшись на сходке, слушает тех, кто подстрекает бежать и оставить лагерь. (15) Вот насколько вы привыкли спокойно выслушивать все, что бы ни говорил народный трибун, пусть даже речь идет о предательстве отечества, о гибели государства! Захваченные прелестью трибунской власти, вы согласны допустить любое преступление, совершенное под ее покровительством. (16) Не хватает только, чтобы им разрешили проповедовать в лагере перед воинами то, что они кричат здесь! Пусть разложение захватит и войско! Нечего ему подчиняться полководцам, (17) раз уж в Риме наступила такая свобода, что можно не уважать ни сенат, ни должностных лиц, ни законы, ни обычаи предков, ни установления наших отцов, ни воинскую дисциплину!»
7. (1) Аппий уже сравнялся влиянием на сходках с народными трибунами, когда внезапное известие о несчастье, случившемся под Вейями, сразу дало ему преимущество в этом соревновании, укрепило согласие сословий и вдохновило всех на упорную осаду города. А случилось вот что. (2) Когда насыпь была подведена к городу и осадные навесы вот-вот должны были соединиться со стенами, ворота внезапно открылись (ибо сооружения эти усерднее возводились днем, чем охранялись ночью), огромная толпа, вооруженная по преимуществу факелами, подпалила навесы15, (3) и пламя в одно мгновение поглотило и их, и насыпь, и все плоды столь длительных трудов. От оружия и огня погибли также и многие воины, тщетно пытавшиеся исправить дело. (4) Когда эта весть достигла Рима, всех охватило отчаяние, а сенаторов еще и озабоченность. Они опасались, что теперь уж не удастся справиться со смутой ни в городе, ни в лагере, что народные трибуны станут топтать государство так, будто оно побеждено ими. (5) И вот тогда, посовещавшись предварительно между собой, в сенат неожиданно явились те, кто по цензу принадлежал к всадникам, но кому не были назначены лошади от казны. Получив дозволение говорить, они заявили, что стремятся служить государству и готовы приобрести коней за свой счет16. (6) Сенат не пожалел слов, дабы выразить им благодарность. Когда об этом стало известно на форуме и в Городе, к курии внезапно сбежались плебеи. (7) Они говорили, что и тем, кому положено служить пешими, пора записаться в войско и порадеть государству, отбросив заведенный порядок набора. Пусть их ведут под Вейи или вообще куда будет необходимо. Они ручаются, что из-под Вей вернутся не раньше, чем вражеский город будет взят. (8) Тут уже сенаторам еле удалось совладать с бившим через край ликованием. (9) Если просьба всадников была передана на рассмотрение должностных лиц, а их самих приказано благодарить, то теперь ни плебеев не стали приглашать в курию, дабы выслушать ответ, ни сенаторы не в силах были оставаться в ее стенах. (10) С возвышения каждый из них от себя обращался к собравшейся на Комиции толпе, словами и жестами выражая радость, овладевшую государством, уверял, что проявленное сегодня согласие делает Рим блаженным, неодолимым, вечным, восхвалял всадников, восхвалял народ и сам сегодняшний день, признавал, что готовностью к примирению и великодушием они превзошли сенат. (11) То у сенаторов, то у плебеев выступали на глазах слезы радости. Но вот сенаторов призвали обратно в курию, (12) где и было принято постановление, обязывавшее военных трибунов поблагодарить на сходке и конных и пеших воинов и передать им, что сенат всегда будет помнить об их любви к родине, но считает все же необходимым всем тем, кто вызвался добровольно служить вне положенного срока, заплатить причитающееся им жалованье. Определенная сумма была назначена и всадникам17, (13) которые именно тогда впервые стали проходить службу со своими собственными конями. Это добровольческое войско, будучи приведено под Вейи, не только восстановило уничтоженные осадные сооружения, но даже возвело новые. Продовольствие из Города стали подвозить с еще большим тщанием, нежели раньше, дабы столь достойное войско не испытывало ни в чем недостатка.
8. (1) На следующий год [402 г.] военными трибунами с консульской властью стали Гай Сервилий Агала в третий раз, Квинт Сервилий, Луций Вергиний, Квинт Сульпиций, Авл Манлий во второй раз, Марк Сергий во второй раз. (2) При этих трибунах, в то время как все помыслы сосредоточились на войне с вейянами, оказавшаяся в небрежении Анксурская крепость была внезапно захвачена из-за предательства городской стражи. Дело в том, что многие из войска получили там отпуск, а в город, наоборот, было допущено много вольских купцов. (3) Воинов там погибло не много, ибо римляне усвоили манеру обозных слуг, и все, за исключением больных, разбрелись торговать по деревням и соседним городам. (4) В Вейях, к которым в то время были обращены общие помыслы, дела шли не лучше: с одной стороны, римские полководцы пылали гневом друг на друга больше, чем на врага, а с другой – война разгорелась еще сильнее из-за внезапного появления капенцев и фалисков18. (5) Две эти этрусские общины, будучи расположены по соседству, считали, что после разгрома Вей настанет их очередь; (6) фалиски же имели и свои причины для враждебности: они уже раньше ввязались в фиденскую войну19. Обменявшись послами и взаимно связав друг друга клятвами, они внезапно явились с войсками к Вейям. (7) Случилось так, что римский лагерь подвергся нападению с той стороны, где командовал военный трибун Марк Сергий. Римляне пришли в неописуемый ужас, думая, будто целая Этрурия пробудилась, снялась с мест и всей громадой обрушилась на них. Так же решили запертые в своем городе вейяне, и это подтолкнуло их к немедленным действиям. (8) Римский лагерь подвергся нападению с обеих сторон, воины метались, перенося боевые знамена то туда, то сюда, и в результате не удалось ни вейян удержать в их стенах, ни свои собственные отстоять от врага, наседавшего извне. (9) Оставалось лишь надеяться, что подоспеет помощь из главного лагеря и тогда одни легионы смогли бы противостоять капенцам и фалискам, а другие вылазке горожан. Но главным лагерем командовал Вергиний, ненавидевший Сергия и сам ненавистный ему. (10) Зная, что почти все бастионы пали, укрепления взяты и враг наступает с обеих сторон, он привел своих воинов в боевую готовность, но продолжал держать их в лагере, твердя, что, если появится нужда в подмоге, другой трибун пошлет за ней. (11) Упрямство одного не уступало заносчивости другого. Сергий предпочел потерпеть поражение от врага, чем победить вместе с соотечественником, лишь бы не показалось, что он одалживается у недруга. (12) Воины несли потери в окружении, пока наконец не покинули укрепления; немногие устремились в главный лагерь, а большинство, в том числе и сам Сергий, – в Рим. Поскольку там он перекладывал всю вину на Вергиния, решено было вызвать того из лагеря, возложив в его отсутствие командование на легатов. (13) Затем дело слушалось в сенате, где товарищи по должности наперебой поносили друг друга. Среди сенаторов лишь немногие защищали интересы государства, большинство стояло за одного или за другого из противников в зависимости от личной привязанности или признательности.
9. (1) Знатнейшие сенаторы считали, что не важно, вина ли командующих или их злополучие послужило причиной столь позорного поражения. Они требовали не дожидаться срока, установленного законом для созыва народного собрания, и немедленно избрать новых военных трибунов, которые вступили бы в должность на октябрьские календы20. (2) Это предложение было поддержано, согласилось с ним и большинство народных трибунов. (3) Одни лишь Сергий с Вергинием – те самые, которые и навлекли гнев сената на должностных лиц этого года, – сначала стали молить избавить их от бесчестья, а потом выступили против этого сенатского постановления, заявив, что не оставят должности до декабрьских ид – дня, когда новые магистраты торжественно вступают в свои полномочия. (4) Между тем народные трибуны, поневоле молчавшие, пока среди граждан царило согласие, а в государстве – благополучие, теперь, сразу распалившись яростью, начали грозить военным трибунам, что, если те не подчинятся воле сената, они прикажут заточить их. (5) Тогда военный трибун Гай Сервилий Агала сказал: «Что до вас, народные трибуны, я с удовольствием проверил бы на себе, решитесь ли вы привести в исполнение свои угрозы, или в вас еще меньше дерзости, чем в них законности. Но нечестиво восставать против власти сената. (6) Так что не пытайтесь выискивать в наших спорах местечко, куда побольнее ударить. Коллеги же мои пусть выполнят решение сената, а коли станут они упорствовать, я тотчас же назначаю диктатора, и уж он-то заставит их уйти с должности». (7) Эта речь встретила всеобщее одобрение, и сенаторы радовались тому, что нашлось средство достаточно сильное, дабы и без пугала трибунской власти найти управу на должностных лиц. (8) Побежденные всеобщим согласием, те сложили с себя полномочия и на следующий же день провели выборы военных трибунов, которым предстояло вступить в должность в октябрьские календы.
10. (1) Военными трибунами с консульской властью были избраны Луций Валерий Потит в четвертый раз, Марк Фурий Камилл во второй21, Марк Эмилий Мамерк в третий, Гней Корнелий Косс во второй, Цезон Фабий Амбуст и Луций Юлий Юл22 [401 г.]. При них произошло много событий как в Городе, так и на войне, (2) ибо и война шла одновременно на разных театрах – против Вей, против Капен и Фалерий и против вольсков за возвращение Анксура. (3) Да и в Риме приходилось нелегко – в одно и то же время там шел и набор в войско, и сбор подати, разгорелись страсти вокруг пополнения числа народных трибунов и немалое брожение вызвал суд над теми двумя, которые еще недавно располагали консульской властью.
(4) Прежде всего военным трибунам предстояло произвести набор, причем призывалась не только молодежь; пожилым людям тоже пришлось записываться, чтобы было кому охранять Город. (5) Но, насколько возрастало число воинов, настолько же больше требовалось денег на выплату им жалованья. Между тем взимание учрежденной для этого подати встречало сопротивление тех, кто платил ее, оставаясь в Риме: ведь остающиеся в Городе для его охраны также исполняли гражданский долг, работая на строительстве укреплений. (6) Все это и само по себе было непросто, а народные трибуны старались еще усугубить положение, утверждая на своих подстрекательских сходках, будто плата воинам для того и была установлена, чтобы извести одних плебеев службой, а других – податью. (7) Одну войну тянут уже третий год и нарочно ведут ее плохо, чтобы она длилась подольше, а теперь проводят такой призыв, чтобы хватило сразу на четыре кампании, и от семей отрывают уже не только юношей, но даже и стариков. (8) Уж теперь не различают, что лето, что зима, только б никогда не знали передышки простые люди, которых вдобавок и податью еще обложили! (9) Вернется человек от ратных трудов домой, притащится, согбенный годами, покрытый ранами, и найдет хозяйство в полном запустении – слишком долго оно ждало бывшего в отлучке хозяина. И из этого-то расстроенного имущества его к тому же заставят заплатить подать, чтобы он вернул свое воинское жалованье государству приумноженным, будто ссуду ростовщику!
(10) Среди забот о наборе, о налоге, о других важнейших делах собрание не смогло пополнить число народных трибунов. Тогда развернулась борьба за то, чтобы на пустующие места были приняты патриции. (11) Этого добиться не удалось, но все же трибунами выбрали Гая Лацерия и Марка Акупия – бесспорно, при поддержке патрициев, стремившихся подорвать закон23.
11. (1) Так совпало, что народным трибуном в этом году был Гней Требоний, считавший защиту этого закона своим родственным долгом. (2) Он кричал, что военные трибуны добились теперь того самого права, в котором некогда, при первой попытке, патрициям было отказано, что Требониев закон ниспровергнут и народные трибуны избираются не всеобщим голосованием. но властью патрициев; до того дошло, что народными трибунами становятся или патриции, или их подпевалы; (3) отняты священные законы, растоптана трибунская власть; и все из-за коварства патрициев, по гнусному предательству трибунов.
(4) Поскольку предметом пламенной ненависти сделались не только сенаторы, но даже и народные трибуны, как принятые, так и принимавшие других, – то, опасаясь за свое положение, трое из них – Публий Кураций, Марк Метилий и Марк Минуций – обрушились на Сергия и Вергиния, военных трибунов прошлого года, и привлекли их к суду, стремясь снять с себя и обратить на них ненависть и злобу плебеев. (5) «Все те,– твердили они,– кому в тягость набор, подать, долгая служба, далекая война, кто скорбит о поражении под Вейями, чьи дома в трауре по погибшим сыновьям и братьям, родным и близким, пусть помнят, что мы, трибуны, дали им право, дали им власть отомстить двум преступникам за свое личное и общее горе. (6) Ведь причина всех бед – Сергий и Вергиний, и ни один не придумает здесь ничего, что не было бы и так очевидно, – оба они виновны, оба сваливают вину друг на друга: Вергиний громогласно возмущается бегством Сергия, Сергий – предательством Вергиния. (7) Их безумие настолько невероятно, что гораздо естественнее предположить тут умысел – все это патриции разыграли, договорившись между собой заранее. (8) Ведь они уже и раньше дали вейянам возможность сжечь осадные сооружения, только бы затянуть войну, а вот теперь предали войско и оставили римский лагерь фалискам. (9) Делается все, чтобы молодежь состарилась под стенами Вей, чтобы трибуны не могли выносить на суд народа раздачу наделов и обсуждать с ним другие интересы простых людей, чтобы их деятельность не встречала отклика у городской толпы, чтобы лишить их возможности противостоять заговору патрициев. (10) Свой приговор Сергию и Вергинию вынесли все – и сенат, и римский народ, и их собственные товарищи: (11) ведь и сенатское постановление отрешало их от управления государством, и трибуны, пригрозив введением диктатуры, принудили их сложить с себя полномочия, как они ни сопротивлялись, и римский народ избрал трибунов, вступивших в полномочия не на декабрьские иды, в обычный срок, но немедленно, в октябрьские календы, – и все это потому, что не могло долее государство существовать, пока такие люди оставались на должности. (12) Между тем, столько раз осужденные, заранее приговоренные, они смеют обращаться к суду народа, думать, что, сложив полномочия на два месяца раньше, они уже сполна рассчитались и понесли достаточную кару. (13) Им невдомек, что тогда не наказание для них назначили, а лишь отняли возможность и дальше приносить вред – власти ведь лишились в ту пору и их сотоварищи, которых уж во всяком случае не за что было наказывать. (14) Пусть же граждане воскресят в себе чувства, обуревавшие их сразу после поражения, когда на их глазах израненные, охваченные паникой воины беспорядочно валили в городские ворота и проклинали не фортуну, не кого-либо из богов, а этих вот полководцев. (15) Наверняка не найдется на теперешней сходке никого, кто не призывал бы в тот день проклятий на головы Луция Вергиния и Марка Сергия, не желал погибели их семьям и имуществу. (16) Куда же это годится – сначала молить богов, чтобы они их покарали, а потом не наказать их даже собственной властью, которой можно и должно воспользоваться. Сами боги никогда не обрушивают своей десницы на злодеев, они лишь вооружают обиженных возможностью отомстить».
12. (1) Распаленный этими речами, плебс приговорил каждого из обвиняемых к уплате десяти тысяч тяжелых ассов24. Тщетно Сергий ссылался на фортуну и грозящие каждому превратности войны, а Вергиний молил не усугублять еще более его несчастья. (2) Ненависть к ним заставила плебеев забыть о пополнении числа трибунов и кознях против Требониева закона. (3) Победившие на выборах трибуны решили щедро вознаградить простой народ за то, что он избрал их: они обнародовали аграрный закон и запретили собирать подать, (4) и это в то время, когда многочисленные армии ждали жалованья, а выгодное военное положение оставляло надежду на победу во всех войнах: в самом деле, потерянный лагерь под Вейями удалось вернуть и даже укрепить бастионами и заставами (там командовали военные трибуны Марк Эмилий и Цезон Фабий). (5) Кроме того, и Марк Фурий у фалисков, и Гней Корнелий в капенской земле, обнаружив противника укрывшимся за городскими стенами, грабили и опустошали окрестности; они сжигали поместья и хлеба, но не пытались взять города ни приступом, ни осадой. (6) В земле вольсков поля тоже были разграблены, но штурм Анксура не удался, поскольку город раскинулся на горе. Убедившись в бесплодности своих усилий, римляне начали правильную осаду, окружив город валом и рвом. Жребий вести войну против вольсков выпал Валерию Потиту.
(7) При таком военном положении внутренние беспорядки представляли особенную опасность. Поскольку из-за трибунов не удалось собрать подать, командующим перестали посылать жалованье, и воины возмущенно требовали платы. Городская смута могла вот-вот перекинуться, подобно заразе, и на военный лагерь. (8) Ненависть плебеев к патрициям росла. Вот уже народные трибуны заявили, что пробил наконец час упрочения свободы, когда высшие посты будут отняты у Сергиев с Вергиниями и переданы решительным, предприимчивым мужам из народа. (9) Однако кончилось тем, что военным трибуном с консульской властью был избран всего лишь один плебей, Публий Лициний Кальв, да и его плебеи выбрали только для того, чтобы воспользоваться имеющимся правом. (10) Все остальные трибуны оказались из патрициев: Публий Манлий, Луций Тициний, Публий Мелий, Луций Фурий Медуллин, Луций Публилий Вольск. (11) Не только сам Кальв, но и все плебеи были озадачены таким своим успехом: Кальв не был ранее взыскан никакими почестями, если не считать долгого пребывания в сенате, и вдобавок был стар годами. (12) Не вполне понятно, почему именно ему довелось первым вкусить от неизведанной доселе почести. Одни уверены, что он был вознесен на эту должность благодаря славе своего брата Гнея Корнелия25, который, будучи военным трибуном предыдущего года, выдал всадникам тройное жалованье26. Другие полагают, будто он очень к месту произнес свою речь о согласии сословий, понравившуюся и патрициям и плебеям. (13) На радостях от этой победы в комициях народные трибуны уступили в том, что более всего мешало государству, а именно в вопросе о подати. Она была собрана без возражений и отправлена войску [400 г.].
13. (1) У вольсков был вскоре отобран Анксур, поскольку по случаю праздника город охранялся без должной бдительности. Зима в этом году была особенно морозной и снежной, так что дороги стали непроезжими, а Тибр – несудоходным. Но благодаря заранее подвезенным запасам зерна цены не возросли. (2) Публий Лициний отправлял свою должность так же, как получил ее: без всяких потрясений, скорее на радость плебеям, чем на досаду сенаторам; и потому на ближайших же комициях народ поддался искушению выбрать военными трибунами плебеев. (3) Из всех патрицианских кандидатов один Марк Ветурий занял эту должность – почти все центурии при избрании военных трибунов с консульскими полномочиями проголосовали за плебеев: Марка Помпония, Гнея Дуиллия, Волерона Публилия, Гнея Генуция и Луция Ацилия [399 г.].
(4) Был ли этот резкий переход вызван нездоровым климатом или чем-то иным, но только суровую зиму сменило тяжкое, чумное лето. (5) Поскольку не разглядеть было ни причины, ни конца этому бедствию, сенат решил обратиться к Сивиллиным книгам. (6) Тогда впервые в городе Риме был устроен пир для богов27: и дуумвиры, ведавшие священнодействиями, застелив три ложа, в течение восьми дней со всей возможной тогда роскошью угощали Аполлона с Латоной28, Геркулеса и Диану, Меркурия и Нептуна29, пытаясь умилостивить их. (7) Этот обряд отправляли также и сами граждане. По всему городу растворяли двери, выставляли имущество на открытый воздух и пользовались всем, не разбирая своего и чужого, оказывали гостеприимство знакомым и незнакомым, приглашали чужестранцев, приветливо и ласково беседовали даже с недругами. Прекратились ссоры и тяжбы, (8) на эти дни сняли кандалы с узников и потом уже сочли кощунственным снова надеть их на тех, кому боги помогли подобным образом30.
(9) Между тем под Вейями три войны слились в одну, и страх римлян умножился: внезапно на помощь осажденным подошли капенцы и фалиски, так что пришлось, как и в прошлый раз, с двух сторон сдерживать на своих укреплениях удар трех армий. (10) Но еще свежо было в памяти осуждение Сергия и Вергиния: из того самого большого лагеря, откуда в прошлый раз тщетно ожидали подмоги, в тыл капенцам были выведены войска, как только враги развернулись против римского вала. (11) Разгоревшаяся битва посеяла страх и среди фалисков, врагов охватила паника, и удачная вылазка из лагеря обратила их в бегство. Победители пустились преследовать бегущих и учинили небывалую дотоле резню. (12) А через короткое время на уже рассеявшихся врагов вдруг наткнулись римские воины, разорявшие капенские поля, – они-то и добили тех, кто спасся после поражения. (13) Большие потери понесли и вейяне – как только началось бегство, городские ворота заперли, и все, кто остался снаружи, были перерезаны.
14. (1) Вот что произошло в течение этого года. Уже приближались выборы военных трибунов, и за их исход патриции беспокоились куда больше, чем за исход войны. Их страшило, что высшую власть придется делить с плебеями; мало этого – простой народ мог и совсем завладеть ею. (2) И вот к соискательству должностей начинают заранее готовиться славнейшие мужи, обойти которых, по расчетам патрициев, побоялись бы из почтения. При этом и остальные патриции, как если бы все они домогались должностей, усердно взывали не только к людям, но и к богам, объявляя кощунственными результаты выборов последних двух лет. (3) Страшная зима прошлого года, твердили они, как видно, была божественным предзнаменованием, а недавно были явлены уже не только знамения, но и их исход (4) в виде обрушившегося на поля и на Город мора; тогда уже не приходилось сомневаться, что боги гневаются, и обратились к книгам судеб, и они велели для обуздания мора умилостивить богов. Богам возмутительно, что на освященном ими народном собрании почести достаются кому попало и нарушаются естественные различия между людьми. (5) И вот, пораженные не только достоинством претендентов, но и доводами благочестия, римляне избрали военными трибунами с консульской властью одних лишь патрициев, правда самых заслуженных: Луция Валерия Потита в пятый раз, Марка Валерия Максима, Марка Фурия Камилла во второй раз, Луция Фурия Медуллина в третий, Квинта Сервилия Фидената во второй, Квинта Сульпиция Камерина во второй [398 г.]. (6) При этих трибунах под Вейями не произошло почти ничего достойного упоминания, все силы тратились на грабежи. (7) Командующим в войне против Фалерий был назначен Потит, против Капен – Камилл; оба собрали огромную добычу, а из того, что можно было извести огнем и мечом, не оставили в сохранности ничего.
15. (1) Между тем было объявлено о многих знамениях, из коих большинству не поверили и ими пренебрегли, ибо, во-первых, каждое из них было явлено всего одному свидетелю и, во-вторых, из-за враждебности этрусков не нашлось гаруспиков31, которые знали бы, как отвести беду. (2) Только одно из них привлекло внимание: вода в озере из священной Альбанской рощи, в отсутствие дождей или по другой причине, которая развеяла бы чудо, вдруг поднялась на небывалую высоту. (3) Были отправлены послы к дельфийскому оракулу, дабы вопросить, что пророчат боги этим знамением. (4) Но толкователь судеб объявился не столь далеко – то был некий старик вейянин32. Римские часовые и этрусские караульные осыпали его насмешками, а он, распевая подобно кудеснику, возвестил, что римлянам не овладеть Вейями, покуда не уйдет вся вода из озера Альбанского. (5) Сначала на это не обратили внимания, как на нелепую выходку, но вскоре начали обсуждать повсюду, и однажды какой-то римский часовой окликнул одного из горожан, проходившего неподалеку, и спросил, кто был этот старик, что столь околичио вещал об Альбанском озере (из-за продолжительности войны осаждающие стали вступать в разговоры с осажденными). (6) Услышав от вейянина, что то был гаруспик, богобоязненный воин попросил позвать прорицателя, ссылаясь на то, что хочет, если тому будет угодно, посоветоваться об искуплении за какое-то ему одному явленное знамение. (7) И вот, когда оба без оружия и без страха отошли от своих укреплений на довольно большое расстояние, римский юноша, превосходивший силой немощного старца, схватил его на глазах у всех и при смятении этрусков потащил к своим. (8) Он был доставлен к полководцу, а потом отослан в Рим, к сенату. Когда у него принялись допытываться, что он говорил насчет Альбанского озера, старик ответил: (9) уж верно, разгневались боги на вейян в тот день, когда внушили прорицателю разгласить роковую тайну погибели отечества. (10) Итак, он не в силах отречься от того, что напророчил по божественному наитию, – ведь умолчать о том, что богам угодно открыть, пожалуй, столь же нечестиво, как разболтать сокровенное. (11) Вот что заповедано в пророческих книгах, вот что говорит этрусская ученость: если разольются воды альбанские, даруется римлянину над Вейями победа. Пусть он, обряды сотворив, спустит воду; пока же этого не произойдет, не оставят боги стен вейских. Дальше объяснялось, в чем состоит ритуал опускания вод33. (12) Но сенаторы сочли старика болтуном, не заслуживающим доверия в столь важном деле, и решили дождаться послов с ответом пифийского оракула.
16. (1) Прежде чем послы вернулись из Дельф и стало известно, каковы должны быть искупления на альбанское чудо, в должность вступили новые военные трибуны с консульской властью: Луций Юлий Юл, Луций Фурий Медуллин в четвертый раз, Луций Сергий Фиденат, Авл Постумий Регилльский, Публий Корнелий Малугинский, Авл Манлий [397 г.]. (2) В этот год появился новый враг – жители Тарквиний34. Было очевидно, что римляне завязли одновременно во многих войнах – с вольсками у Анксура, где шла осада крепости, с эквами у Лабиков, где римская колония подверглась нападению, да к тому же еще с Вейями, фалисками и Капенами; мало этого, в самом Городе обстановка была крайне неспокойной из-за стычек патрициев с плебеями. (3) В Тарквиниях решили, что пора воспользоваться всем этим для нанесения удара, и послали легковооруженные отряды для грабежа римской земли. Расчет был на то, что римляне или снесут эту обиду и оставят ее неотмщенной, дабы не обременять себя новой войной, или пустятся за ними с маленьким и слабым войском. (4) Римляне были скорее разгневаны, чем встревожены произведенным тарквинийцами разором. Поэтому дела не откладывали, но и готовились к нему без особого тщания. (5) Авл Постумий и Луций Юл не стали объявлять принудительного набора – этому вдобавок противодействовали народные трибуны, – а горячими призывами собрали отряд почти из одних добровольцев. Пройдя окольными тропами через землю Цере, они обрушились на тарквинийцев, когда те возвращались от своих грабежей, обремененные добычей, (6) многих убили, отняли весь обоз и, прихватив награбленное в их земле, возвратились в Рим. (7) Был назначен двухдневный срок, в течение коего хозяева могли опознать свое имущество, на третий день невостребованное (по большей части имущество самих врагов) было распродано, а вырученные от этого деньги разделили между воинами35.
Исход остальных войн, в первую очередь с Вейями, оставался по-прежнему неясен. (8) Римляне уже изверились в человеческих усилиях и уповали лишь на судьбу и богов, когда вернулись послы из Дельф. Привезенный ими ответ оракула полностью совпадал с пророчеством пленного предсказателя: (9) «Римлянин! Остерегись воду альбанскую в озере держать, остерегись и в море ее спускать. Да растечется она по полям, да оросит их, да исчерпается, по рекам разлившись. (10) Тогда и воюй стены вражьи, да помни: прорицание своей победы ты получил из того самого города, который столько лет осаждаешь, ныне этот оракул лишь подтвердился. (11) По свершении рати пусть победитель принесет в мой храм богатые дары и восстановит обычайные отеческие священнодейства, что ныне небрежны».
17. (1) С этого момента пленный прорицатель удостоился большого уважения, а военные трибуны Корнелий и Постумий стали вместе с ним совершать искупительные жертвы по случаю альбанского знамения, чтобы надлежащим образом умилостивить богов. (2) Только тогда обнаружилось, где именно допущено нерадение о священных обрядах и нарушен порядок торжества, на что указывали боги. Как оказалось, дело было лишь в том, что должностные лица избраны были огрешно и о Латинских торжествах и жертвоприношении на Альбанской горе возвещено было не надлежащим образом36. (3) Искупить все это можно было лишь отставкой военных трибунов, проведением ауспиций, назначением интеррекса (4). По решению сената так и было сделано. Интеррексов назначили сразу трех: Луция Валерия, Квинта Сервилия и Марка Фурия Камилла. (5) Но народные трибуны ни на миг не прекращали подстрекать собрание, пока не было решено, чтобы большинство военных трибунов выбиралось из плебеев.
(6) В это время в храме Волтумны37 сошлись представители Этрурии. Когда капенцы и фалиски принялись требовать, чтобы все этрусские общины совместными усилиями вызволили Вейи из осады, им ответили так: (7) раньше этруски отказывали вейянам потому, что не след просить помощи у тех, у кого не спросили совета в таком важном деле. Теперь же их понуждают отказаться уже собственные интересы: (8) в этой области Этрурии38 осела большая часть невиданного племени; эти новые поселенцы – галлы, с которыми нет ни прочного мира, ни открытой войны. (9) Тем не менее, принимая во внимание кровные узы, славное имя и нынешние несчастья соплеменников, этруски готовы помочь им, не препятствуя добровольцам из своей молодежи отправиться на вейскую войну.
(10) В Риме разнеслась молва, будто вражеские ряды пополнились множеством добровольцев, и внутренние раздоры, как это обычно и бывает, отступили перед лицом общего страха.
18. (1) Прерогативные центурии39 с одобрения патрициев избрали военным трибуном Публия Лициния Кальва, хоть он этого и не домогался. Умеренность сего мужа была испытана во время первого прохождения им этой должности; кроме того, он был уже очень стар. (2) Да и вообще стало ясно, что переизбранными окажутся все члены прошлогодней коллегии: Луций Тициний, Квинт Манлий, Публий Мэний, Гней Генуций, Луций Ацилий [396 г.]. Прежде чем трибы в соответствии с законом стали называть имена избранных, Публий Лициний Кальв с разрешения интеррекса произнес такую речь: (3) «Квириты! Памятуя о последнем прохождении нами этой должности, вы, как я вижу, и на будущий год хотите сохранить столь необходимое нам теперь единство. (4) Однако мои сотоварищи с прошлых выборов не изменились и даже стали достойнее благодаря приобретенному опыту, а меня вы видите уже не прежним. От меня осталась лишь тень да имя Публия Лициния: сила покинула члены, острота зрения и слуха притупилась, память ослабла, бодрость духа сникла». (5) Взяв за руку своего сына, он продолжал: «Вот вам юноша, являющий собою образ и подобие того, кого вы некогда первым из плебеев произвели в военные трибуны. Я воспитал его – вручаю и посвящаю его теперь государству, чтобы он заменил меня. Мне эта должность была предоставлена помимо моего желания, он же домогается ее – так пусть же она ему и будет поручена. Присовокупляю к его соискательству свои за него просьбы». (6) Просьба отца была уважена, а его сын Публий Лициний объявлен военным трибуном с консульской властью вместе с теми, кого мы перечислили выше.
(7) Трибуны Тициний и Генуций отправились против фалисков и капенцев. Поскольку они вели войну, руководствуясь более порывом, нежели разумом, то и попали в засаду. (8) Генуций искупил свою опрометчивость достойной гибелью, сражаясь впереди всех и пав одним из первых, Тицинию же удалось собрать на высоком холме часть бежавших в панике воинов и восстановить боевой порядок, но он так и не решился вновь встретиться с противником на открытом месте. (9) Не столько страшны были жертвы, сколько позор, но именно он чуть не привел к тяжкому поражению. Ужас охватил не только Рим, куда эта весть докатилась сильно преувеличенной, но также и лагерь под Вейями. (10) Когда там распространился слух, будто полководцы и войско перебиты, а победоносные капенец с фалиском и всей этрусской молодежью уже рядом, воинов едва удалось удержать от бегства. (11) А в Риме паника была еще больше: там все решили, что лагерь уже взят и враги уже движутся на Город злобной ордой. Люди сбегались к стенам; матроны, которых всеобщий страх выгнал из дому, молились в храмах; (12) они заклинали богов отвратить погибель от жилищ, капищ и стен римских, умоляя перенести этот ужас на Вейи и обещая возобновить священнодействия по обряду и уважать предзнаменования.
19. (1) Но уже снова были устроены Латинские игры, уже вода из Альбанского озера была выпущена на поля – и вот рок навис над Вейями40. (2) А полководцем, которому судьбой было предназначено разрушить этот город и спасти родину, стал Марк Фурий Камилл41. Объявленный диктатором, он назначил начальником конницы Публия Корнелия Сципиона.
(3) С переменой полководца все внезапно переменилось: у людей появились новые надежды, новое мужество; казалось, что у Города – новое счастье (4). Прежде всего Камилл по законам военного времени казнил всех, кто во время паники бежал от Вей, и добился того, что противник перестал быть самой страшной грозой для воина. Затем диктатор назначил на определенный день набор, а сам между тем отправился к Вейям для укрепления воинского духа. (5) Вернувшись в Рим, он набрал новое войско, причем никто не уклонялся от повинности. Собралась также и молодежь из чужих земель – от латинов и герников, предлагая помощь в этой войне. (6) Диктатор обратился к ним в сенате с благодарственными словами и, поскольку все уже было готово к походу, объявил, что, согласно сенатскому постановлению, после взятия Вей будут устроены Великие игры и освящен обновленный храм Матери Матуты42, который был в свое время основан царем Сервием Туллием.
(7) Когда диктатор с войском тронулся из города, его провожали даже не с упованием на успех, а с полной уверенностью в победе. Глубоко все обдумав и рассчитав, он первым делом завязал бой с фалисками и капенцами на непетской земле43. (8) Как это обычно случается, расчету сопутствовала удача: диктатор не только разгромил врага в сражении, но выгнал из его собственного лагеря и овладел громадной добычей. Большая ее часть была отдана квестору, воинам же досталось куда меньше. (9) Оттуда Камилл повел армию к Вейям и возвел там дополнительные укрепления. Между городской стеной и валом нередко вспыхивали случайные стычки с неприятелем – диктатор запретил их, распорядившись, чтобы никто не вступал в бой самовольно. Воины были брошены на осадные работы. (10) Самая тяжелая и изнурительная из них состояла в сооружении подземного хода44 во вражескую крепость. (11) Чтобы и работа не прерывалась, и люди не изнемогали от длительного пребывания под землей, Камилл разбил землекопов на шесть команд. Работа велась круглосуточно, в шесть смен, днем и ночью, и закончилась не прежде, чем путь в крепость был открыт.
20. (1) Диктатор видел, что победа уже у него в руках, и тут им овладело беспокойство: после взятия этого богатейшего города к римлянам попадет столько добычи, сколько не было во всех предыдущих войнах, вместе взятых, – (2) с одной стороны, он боялся вызвать озлобление воинов, если их часть добычи окажется скудной; с другой стороны, опасался навлечь ненависть патрициев, если раздача будет слишком щедрой. И Камилл послал сенату письмо: (3) благодаря милости бессмертных богов, собственному его разумению, а также стойкости воинов Вейи вот-вот окажутся во власти народа римского. Как следует распорядиться добычей?
(4) Мнения в сенате разделились. Одно предложение исходило от старика Публия Лициния, которого, как передают, его сын попросил высказаться первым45: пусть, мол, прямо объявят народу, что каждый, кто хочет участвовать в разделе добычи, может отправиться в вейский лагерь. (5) Другое мнение выразил Аппий Клавдий. Он заявил: эта неслыханная щедрость ни с чем не сообразна и не желательна. Если уж сенаторы считают, что нечестиво пополнять опустошенную войной казну богатством, захваченным у врага46, то пусть из него назначат жалованье воинам, дабы простой народ платил поменьше подати. (6) Тогда этот дар поровну достанется всем семействам и не попадет в жадные до грабежа руки праздных городских жителей, готовых утащить награду прямо из-под носа у тех, кто храбро сражался: ведь всегда выходит так, что последним к дележу успевает тот, кто вынес на своих плечах наибольшие труды и опасности.
(7) Лициний со своей стороны твердил, что это богатство всегда будет давать пищу для подозрений и ненависти, что оно послужит для плебеев источником обвинений, мятежей, а там и отмены установленных законов. (8) А потому лучше умиротворить этим подарком их души, пойти навстречу людям, измученным и разоренным многолетней податью, позволить им вкусить от плодов той войны, на которой они почти что состарились. Приятнее и радостнее будет каждому своими руками принести домой то, что он захватил у врага, чем получить пусть даже больше, но по чужому соизволению. (9) Ведь и сам диктатор опасается, что это вызовет зависть и злодеяния, за тем он и послал к сенату. Сенат же доверенное ему обязан передоверить народу. Да будет позволено каждому владеть тем, чем подарит его военная удача.
(10) Более безопасным сочли то предложение, которое увеличивало популярность сената. Итак, было объявлено, что все, кто жаждет добычи, могут отправиться в лагерь к диктатору.
21. (1) Огромное множество народа заполонило лагерь. Тогда, по свершении ауспиций, диктатор отдал воинам приказ к оружию, сам же выступил вперед и возгласил: (2) «Под твоим водительством, о Пифийский Аполлон, и по твоему мановению вы ступаю я для ниспровержения града Вейи, и даю обет пожертвовать тебе десятину добычи из него. (3) Молю и тебя, царица Юнона, что ныне обихоживаешь Вейи: последуй за нами, победителями, в наш город, который станет скоро и твоим. Там тебя примет храм, достойный твоего величия». (4) Такую молитву произнес диктатор. Пользуясь численным перевесом, он начал приступ со всех концов одновременно, чтобы враги не заметили опасности, грозившей со стороны подкопа. (5) Вейяне не знали, что даже их собственные прорицатели, даже чужеземные оракулы их предали, что богов уже зовут к дележу вейской добычи, а других богов выманили из собственного города обетами и теперь их ждет новое жилище во вражеских кумирнях. Не знали вейяне и того, что этот день станет для них последним. (6) Но менее всего могли они ожидать, что под стенами вырыт подземный ход и в крепость уже проникли враги. Вооружившись чем попало, горожане бросились к стенам. (7) Они недоумевали, что случилось: на римских укреплениях в течение стольких дней не было заметно никакого движения – и вдруг римляне, словно охваченные внезапным бешенством, ринулись на приступ.
(8) К этому моменту приурочивают обычно такую легенду: вейский царь приготовился к совершению жертвенного обряда, и гаруспик объявил, что победа даруется тому, кто разрубит внутренности именно этого животного. Услышав его слова из подкопа, римские воины вывели подземный ход наружу, похитили внутренности жертвенного животного и принесли их диктатору47. (9) Когда описываешь столь глубокую древность, то и правдоподобное принимаешь за правду: зачем подтверждать или опровергать то, чему место скорее на охочих до чудес театральных подмостках, чем в достоверной истории48.
(10) Тем временем некоторые опытные воины с оружием в руках вышли из подземного хода и оказались в храме Юноны, прямо посреди вейской крепости. Тут одни с тыла напали на врагов, стоявших по стенам, другие сбили засовы с ворот, третьи запалили крыши домов, поскольку женщины и рабы швыряли оттуда камни и черепицу. (11) Повсюду поднялся вопль, в котором разноголосье ужаса и угроз смешалось с плачем женщин и детей. (12) В мгновение ока со всех стен были сброшены вооруженные защитники, а ворота отворены, и в то время, как одни римляне толпой стали прорываться в город, другие начали карабкаться по оставленным горожанами стенам. Город наполнился римлянами, (13) бой шел повсюду. После ужасающей резни битва начала ослабевать. Тогда диктатор приказал глашатаям объявить, чтобы не трогали безоружных, что и положило конец кровопролитию.
(14) Горожане стали складывать оружие и сдаваться, а воины с разрешения диктатора бросились грабить. Говорят, что, когда Камилл своими глазами увидел, насколько эта громадная добыча превосходит ценностью все упования, он воздел руки к небу и молился, (15) чтобы не слишком дорогой ценой пришлось платить за все это ему и римскому народу – ведь то невероятное счастье, которое досталось сегодня ему самому и всем римлянам, может вызвать зависть у богов и людей. (16) Передают, что посреди своей молитвы он оступился и упал: несколькими годами позже, когда Камилл был осужден, а Рим взят и разграблен, многие вспомнили про этот случай и сочли его предзнаменованием. (17) А тогда день прошел в избиении врагов и ограблении богатейшего города.
22. (1) Назавтра диктатор продал в рабство свободных граждан. Государству достались только эти деньги, но и этим плебеи были недовольны. Даже за ту добычу, которую плебеи принесли с собой, они не были признательны командующему, негодуя, что тот передал сенату дело, которое имел право решить самолично; по их мнению, он хотел лишь найти прикрытие для своей скупости. (2) Не были они благодарны и сенату, но лишь семье Лициниев, из коих сын сделал доклад сенату, а отец внес там свое столь понравившееся народу предложение.
(3) Когда все земные богатства были из Вей унесены, римляне приступили к вывозу даров божественных и самих богов, но проявили здесь не святотатство, а благоговение. (4) Из всего войска были отобраны юноши, которым предстояло перенести в Рим царицу Юнону. Дочиста омывшись и облачившись в светлые одежды, они почтительно вступили в храм и сначала лишь набожно простирали к статуе руки – ведь раньше даже на это, согласно этрусскому обычаю, никто не посягал, кроме жреца из определенного семейства. (5) Но затем кто-то из римлян, то ли по божественному наитию, то ли из юношеского озорства, произнес: «Хочешь ли, о Юнона, идти в Рим?» Тут все остальные стали кричать, что богиня кивнула. (6) К этой легенде добавляют еще подробность, будто слышен был и голос, провещавший изволение. Во всяком случае известно, что статуя была снята со своего места с помощью простых приспособлений, а перевозить ее было так легко и удобно, будто она сама шла следом. Богиню доставили на Авентин, где ей отныне предстояло находиться всегда; (7) именно туда звали ее обеты римского диктатора49. Позднее тот же Камилл освятил там для нее храм.
(8) Так пали Вейи. Самый богатый город этрусского племени даже в собственной гибели обнаружил величие: ведь римляне осаждали его долгих десять лет и зим, в течение которых он нанес им поражений куда больше, чем от них претерпел, и даже когда в конце концов пал по воле рока, то был взят не силой, но хитростью.
23. (1) Пусть были получены благоприятные знамения, пророчества прорицателей и оракул Пифии, пусть римляне сделали все, что могло в таком деле зависеть от человеческого разумения, и избрали командующим Марка Фурия, величайшего из полководцев, – (2) все равно, когда до Рима донеслась весть о взятии Вей, ликованию не было предела. Столько лет длилась эта война! Столько было испытано поражений! (3) Не дожидаясь решения сената, римские матроны заполонили все храмы, вознося благодарения богам. Сенат распорядился провести четырехдневные молебствия – ни в одной предыдущей войне не назначались такие сроки. (4) Въезд диктатора также был обставлен торжественнее, чем когда-либо раньше: люди всех сословий высыпали его встречать, и триумф далеко превзошел все почести, обычные в такой день. (5) Самое сильное впечатление производил сам диктатор, въехавший в город на колеснице, запряженной белыми конями: он не походил не только на гражданина, но даже и на смертного. (6) Эти кони как бы приравнивали диктатора к Юпитеру и Солнцу50, что делало церемонию кощунственной. По этой-то причине триумф был скорее блестящим, нежели радостным51. (7) Тогда же Камилл наметил на Авентине место для храма царицы Юноны и освятил капище Матери Матуты. Закончив все торжественные и мирские дела, он сложил с себя диктаторство.
(8) Затем стали обсуждать вопрос о даре Аполлону. Когда Камилл напомнил, что обещал ему десятину от добычи, понтифики сочли, что следует освободить народ от этого священного обязательства: (9) невозможно было заставить его отдать свою добычу, чтобы часть из нее выделить для выполнения религиозного обета. (10) Наконец сговорились на том, что казалось самым легким: пусть каждый, кто хочет освободить себя и свое имущество от обязанности благочестия, сам оценит собственную добычу и отдаст государству десятую часть этой стоимости, (11) дабы на эти средства создать дар, достойный римского народа и соразмерный величию храма и могуществу бога. Упомянутый взнос также отвратил от Камилла души плебеев.
(12) Среди всех этих событий явились просить о мире послы от вольсков и эквов. И они получили его: пусть это было недостойно римлян, но государство, измученное столь долгой войной, нуждалось в отдыхе.
24. (1) На следующий год [395 г.] после взятия Вей избрали шестерых военных трибунов с консульской властью: двух Публиев Корнелиев (Косса и Сципиона), Марка Валерия Максима во второй раз, Цезона Фабия Амбуста во второй, Луция Фурия Медуллина в пятый, Квинта Сервилия в третий. Воевать с фалисками выпало по жребию Корнелиям, с Капенами – Валерию и Сервилию. (2) Они не осаждали города и не брали их приступом, но разорили поля и забрали в добычу все продовольствие, не оставив там ни одного плодоносящего дерева, ни одного колоса. (3) Это несчастье потрясло капенский народ, он запросил мира и получил его. Война с фалисками продолжалась.
(4) Между тем в Риме не затихали разнообразные распри, и для смягчения их было решено вывести колонию в землю вольсков. Туда записались три тысячи римских граждан, и выбранные для этого триумвиры нарезали каждому по три и семь двадцатых югера земли52. (5) Эта раздача вызвала лишь негодование, поскольку ее сочли подачкой, призванной отвлечь народ от надежд на большее: зачем усылать плебеев к вольскам, когда под боком великолепный город Вейи, земли которого плодороднее и обширнее римских? (6) К тому же плебеи явно предпочитали Риму Вейи из-за их удобного местоположения, роскошных площадей и зданий, как общественных, так и частных. (7) Именно тогда зародился замысел переселения в Вейи53, наделавший столько шума уже после взятия Рима галлами. (8) Предполагалось, что часть плебеев и часть сената переберутся туда, чтобы два города могли быть объединены в одно государство и населены римским народом.
(9) Против этого выступили лучшие граждане54, заявляя, что они готовы скорее умереть, но только здесь, на виду у народа римского; (10) ведь теперь даже и в одном городе вон сколько раздоров – что же будет при двух городах? Неужели кто-то предпочтет побежденную родину победившей, допустит, чтоб взятые Вейи принесли больше несчастья, чем невредимые? (11) Одним словом, пусть сограждане оставят их на родине, а сами могут отправляться в Вейи за градозиждителем Титом Сицинием (именно он внес это предложение от имени народных трибунов). Их же никакая сила не принудит покинуть бога Ромула, сына бога, отца-основателя града Рима.
25. (1) Все эти споры сопровождались недостойными перепалками: патриции привлекли на свою сторону часть военных трибунов; одно не давало плебеям распустить руки – (2) лишь только поднимался крик, грозивший перерасти в потасовку, старейшие сенаторы первыми бросались в гущу толпы, призывая на себя побои, раны и смерть. (3) Поскольку чернь не смела осквернять достоинство почтенных старцев, то и в прочих грубых поползновениях почтительность заступала дорогу гневу.
(4) Камилл же везде и всюду бесперечь выступал с такими речами: неудивительно, что государство сошло с ума, если оно, будучи связано обетом, считает любую заботу важнее заботы об исполнении религиозного долга. (5) Что уж тут говорить о сборе десятины, а вернее, милостыни, – ведь каждый выплачивает ее частным порядком, а народ в целом освобожден. (6) Но ему, Камиллу, совесть не позволяет умолчать, что десятина назначается только из добычи в виде движимого имущества. О городе же, о попавшей в руки римлян земле, никто и не обмолвится – а они ведь тоже включены в обет.
(7) Поскольку этот вопрос показался сенату спорным, обратились к жрецам. Понтифики, собравшись и побеседовав с Камиллом, сочли, что Аполлону была посвящена десятина от всего, что перед принесением обета принадлежало вейянам, а потом перешло римлянам. Таким образом, при оценке следовало учитывать и город с землей (8). Деньги достали из казны, и военным трибунам-консулярам было поручено закупить на них золото. Поскольку его не хватало, матроны, посовещавшись об этом, обещали отдать военным трибунам золото – и действительно передали в казну все свои украшения. (9) Это деяние вызвало у сената глубочайшую признательность. Передают, что именно благодаря той щедрости матронам было предоставлено право выезжать в четырехколесных повозках к священнодействиям и на игры, а в одноколках как по праздничным, так и по будним дням55. (10) Взвесив и сосчитав полученное от отдельных лиц золото, трибуны уплатили за него деньгами. Решено было отлить золотую чашу, которая и была послана в Дельфы как дар Аполлону.
(11) Только люди отвлеклись от дел благочестия, как народные трибуны возобновили смуту. Они науськивали толпу на всех знатных, но вперед других – на Камилла: (12) он, мол, обратил в ничто вейскую добычу поборами в казну и на священные нужды. На отсутствующих народные трибуны обрушивались с ожесточением, присутствующих же робели, особенно если те сами шли навстречу их ярости. (13) Поскольку было очевидно, что этой тяжбы не закончить в истекающем году, на следующий народными трибунами были переизбраны те же лица – авторы законопроекта56. А патриции настояли на том же в отношении противников этого закона. Таким образом, народные трибуны были в большинстве своем переизбраны.
26. (1) На выборах военных трибунов патриции, приложив все усилия, добились избрания Марка Фурия Камилла [394 г.]. Они притворялись, будто в рассуждении войны заботятся о полководце, а на самом деле им требовался противоборец трибунским щедротам. (2) Вместе с Камиллом57 военными трибунами с консульской властью были избраны Луций Фурий Медуллин в шестой раз, Цезон Эмилий, Луций Валерий Публикола, Спурий Постумий, Публий Корнелий58 во второй раз.
(3) В начале года, пока Марк Фурий не отбыл в землю фалисков, война с которыми была ему поручена, народные трибуны не давали делу хода. В конце концов из-за проволочек о нем вообще забыли, а Камилл, чьего прекословия трибуны больше всего опасались, стяжал себе славу в войне с фалисками. (4) Дело в том, что враги почли за благо удалиться под защиту стен, считая это самым безопасным, а он, грабя поля и сжигая селения, принудил их выйти из города. (5) Однако страх не дал им продвинуться далеко – почти в миле от города они разбили лагерь. Выбранное место казалось им надежным лишь на том основании, что подход к нему был затруднен обрывами, крутыми склонами, а дороги были труднодоступны. (6) Но Камилл, выбрав в проводники пленного, родом из этих мест, глубокой ночью снялся с лагеря и уже на рассвете появился значительно выше той точки, где был неприятель. (7) Римские триарии принялись возводить укрепления, а прочее войско стояло, готовое к бою. Когда враги попытались помешать строительству, полководец разбил их и обратил в бегство. Фалисков объял такой страх, что, захваченные повальным бегством, они бросились к городу мимо собственного лежащего вблизи лагеря. Многие были убиты и ранены, (8) прежде чем охваченное паникой войско ворвалось в ворота. Лагерь был взят, добыча же отдана квесторам, к сильному недовольству воинов. Однако, сломленные суровостью командования, они при всей ненависти к Камиллу восхищались его непреклонностью. (9) Затем, во время осады, горожане совершали вылазки против римских укреплений, и даже заставы иногда подвергались беспорядочным нападениям. Происходили мелкие стычки: так тянулось время, но ни одна из сторон не получала перевеса, а между тем у осажденных продовольствия и других запасов было приготовлено больше, чем у осаждающих. (10) Казалось, что здесь потребуются усилия, столь же длительные, как под Вейями, но вдруг судьба даровала римскому полководцу вместе со скорой победой и случай проявить свою доблесть, однако не на военном поприще, где она была общеизвестна, а в деле неожиданном.
27. (1) У фалисков велось, чтобы учителем и воспитателем у ребенка был один и тот же человек; кроме того, на попечении одного воспитателя обычно находилось по многу детей, что и посейчас принято в Греции59. Детей знатных граждан, как это часто бывает, учил некий человек, преуспевший в науках. (2) Так вот, он еще во дни мира взял за правило выводить детей для игр и упражнений за город. Не отступился он от своей привычки и во время войны, уводя их то ближе, то дальше от ворот, и однажды, когда представился случай, завлек детей играми и беседами дальше обычного, привел к вражеским постам, потом к римскому лагерю и, наконец, – в палатку Камилла. (3) Там он преступное свое деяние усугубил речью еще более преступной: что-де, передав во власть римлян этих детей, (4) чьи родители главенствуют в Фалериях, он тем самым и город отдал в их руки. (5) Услыхав такое, Камилл сказал: «Не похожи на тебя, злодей, ни народ, ни полководец, к которым ты явился со своим злодейским даром. (6) Той общности, которая устанавливается между людьми по договору, у нас с фалисками нет, но есть и пребудет та, что природой врождена всем. Война так же имеет законы, как и мир, а мы умеем воевать столь же справедливо, сколь и храбро. (7) Наше оружие направлено не против тех, чей возраст принято щадить даже при взятии городов, но против вооруженных мужей, которые в свое время сами напали на римский лагерь под Вейями без всякого повода или вызова с нашей стороны. (8) Насколько было в твоих силах, ты, пожалуй, превзошел их еще большим злодеянием, я же собираюсь победить по-римски: доблестью, осадой и оружием, как это было и с Вейями». (9) Потом он приказал раздеть этого человека, связать ему руки за спиной и передать детям для возвращения в Фалерии, да велел вручить им розги, чтобы они гнали ими предателя к городу.
(10) Первым делом на это удивительное зрелище сбежался смотреть весь народ; затем должностные лица созвали сенат, чтобы обсудить неслыханное происшествие. Оно настолько изменило направление умов, что все без исключения стали требовать мира. А давно ли они, обезумев от злобы и ненависти, предпочитали скорее погибнуть, как вейяне, чем, подобно капенцам, попросить о мире. (11) И на форуме, и в курии все прославляли честность римлян, справедливость полководца. Со всеобщего согласия в лагерь к Камиллу были отправлены послы; оттуда они с его разрешения поехали в Рим, чтобы известить сенат о сдаче Фалерии. (12) Передают, что, когда их ввели в сенат, они заявили следующее: «Отцы-сенаторы! Мы сдаемся вам, побежденные вами и вашим полководцем, но победа эта такого свойства, что не может вызвать ничьей зависти – ни божеской, ни человеческой. Мы думаем, что нам лучше будет жить под вашей властью, чем под сенью собственных законов, – а что может быть слаще для победителя, чем такая уверенность побежденного! (13) Исход этой войны являет роду человеческому два достойных подражания примера: вы благородство в войне предпочли верной победе, мы же добровольно уступили ее вам, потрясенные этим благородством. Мы покоряемся вам. (14) Можете присылать за оружием и заложниками. Город открыл ворота – берите его. Ни вам не придется разочароваться в нашей верности, ни нам в вашей власти». (15) Камиллу были принесены благодарности как от врагов, так и от сограждан; с фалисков взыскали деньги на годовое жалованье воинам, чтобы освободить римский народ от подати, и по заключении мира войско вернулось в Рим.
28. (1) Победив врагов справедливостью и великодушием, Камилл вернулся в город. Его встречали куда теплее, чем в тот раз, когда он ехал по улицам в колеснице триумфатора, запряженной белыми лошадьми. Одного его скромного молчания было достаточно, чтобы сенат без промедлений освободил его от невыполненного обета.
(2) А золотую чашу в дар Аполлону повезли Луций Валерий, Луций Сергий и Авл Манлий, отправленные послами в Дельфы. Недалеко от Сицилийского пролива их военный корабль был перехвачен липарскими пиратами и уведен на Липары60. Тамошняя община обыкновенно делила добычу между всеми, считая плоды разбоя как бы государственным достоянием. (3) Но случилось так, что в этом году высшую должность у них занимал некто Тимасифей, муж, более похожий на римлянина, чем на своих соотечественников. (4) Он не только сам исполнился почтения к посольскому достоинству, к священному дару, к тому богу, которому дар был послан, и к той причине, что побудила дар послать, но и сумел внушить благоговение черни, которая всегда такова, каков правящий ею. Он предложил послам гостеприимство от имени государства, затем отправил их в Дельфы, дав еще и кораблей в охрану, а оттуда невредимыми вернул в самый Рим. (5) Сенат заключил с ним договор гостеприимства61 и послал ему подарки от казны.
В течение этого года продолжалась война с эквами, шедшая с переменным успехом, так что и в самом войске, и в Риме не могли поначалу решить, победили они или побеждены. У римлян там командовали военные трибуны Гай Эмилий и Спурий Постумий. (6) На первых порах они вели войну вместе, но затем, когда неприятель в открытом бою был разбит, решили, что Эмилий станет на стоянку в Верругине, а Постумий начнет опустошать окрестность. (7) Последнему сопутствовал успех, и потому его войско двигалось без всякой осторожности, не соблюдая строя. Тут-то на них и напали эквы. Римляне были застигнуты врасплох и разбежались по близлежащим холмам. Оттуда паника перекинулась на другую половину войска, стоявшую в Верругине. (8) Когда воины Постумия собрались в безопасном месте, тот принялся на сходке упрекать их в трусости, говоря, что они обратились в бегство от противника пугливого и робкого. В ответ все как один стали кричать, что укоры заслуженны, что они каются в допущенном проступке, но готовы загладить его; недолго врагам радоваться! (9) Требуя, чтоб их немедленно вели на неприятельский лагерь (он был виден внизу, на равнине), воины клялись, что если не захватят его до наступления ночи, то согласны на любую кару. (10) Похвалив их, Постумий велел всем отдохнуть, чтобы к четвертой страже62 быть готовыми.
Враги опасались, что римляне ночью убегут с холма – поэтому, чтобы отрезать дорогу на Верругину, они двинулись вперед, и битва завязалась еще до рассвета. Впрочем, всю ночь сияла луна, так что видно все было не хуже, чем днем. (11) Шум боя достиг Верругины, и, поскольку там решили, что взят римский лагерь, всех охватила паника. Тщетно Эмилий удерживал и умолял воинов – они в беспорядке бежали в Тускул. (12) Оттуда в Рим докатилась весть, будто Постумий с войском погибли.
А Постумий между тем дожидался, пока вместе с темнотой исчезнет угроза попасть в засаду, которая нередко подстерегает войско, увлеченное преследованием. Объезжая верхом боевые порядки, он напоминал воинам об их клятвах и вселил в них такой пыл, что эквы не выдержали римского натиска. (13) Началось избиение бегущих. На погибель врагам римлянами владел скорее гнев, чем доблесть. Не успел гонец из Тускула прибыть с ужасной вестью, не успела эта весть поднять в государстве ложную тревогу, как за ней последовало торжествующее донесение от Постумия: победа досталась римскому народу, войско эквов уничтожено.
29. (1) Поскольку требования народных трибунов не достигли еще цели, плебеи прилагали усилия, чтобы трибунами остались те люди, которые вносили законопроект63, а сенаторы стремились избрать тех, кто его отвергал. Но на своих комициях64 плебеи одержали верх. (2) Сенаторы же отомстили за это поражение, утвердив указ о назначении консулов: эта должность была ненавистна простым людям. Итак, после пятнадцатилетнего перерыва консулами были избраны Луций Лукреций Флав и Сервий Сульпиций Камерин [393 г.].
(3) В начале года народные трибуны, уверившись в том, что никто из них не выступит против закона, стали настаивать на нем с еще большей энергией. По той же причине против закона выступили консулы. Все граждане были заняты одним только этим делом, и тут вдруг эквы захватили Вителлию, римскую колонию в их земле. (4) Так как город был взят ночью, в результате измены, то большая часть поселенцев, бежав через задние ворота, целыми и невредимыми добрались до Рима. (5) Вести эту войну по жребию досталось консулу Луцию Лукрецию. Он выступил с войском, разбил врага в открытом бою и победителем вернулся в Рим, к схваткам куда более жарким.
(6) Были вызваны в суд народные трибуны последних двух лет – Авл Вергиний и Квинт Помпоний65, защита которых, по мнению патрициев, была для сената делом чести. Никто не вменял трибунам в вину ни уголовного преступления, ни служебного упущения – они обвинялись лишь в том, что в угоду сенату опротестовывали трибунские законопроекты. (7) И все же ярость простого люда оказалась сильнее благодарности сената. Ни в чем не повинных людей приговорили каждого к уплате десяти тысяч тяжелых ассов, подав тем самым дурной пример на будущее. Сенаторы были уязвлены. (8) Камилл прямо обвинял плебеев в преступлении: вот они уже пошли против своих, вот облыжно засудили трибунов, не понимая того, что сами же этим уничтожили право трибунского вмешательства. А уничтожение такого права подрывает и трибунскую власть. (9) Ибо заблуждаются плебеи, если они питают надежду, что сенаторы будут вечно сносить разнузданное своеволие трибунов. Если с трибунской властью не удастся справиться при помощи тех же трибунов, то сенаторы найдут другое средство. (10) И на консулов обрушился Камилл, зачем они смолчали, зачем стерпели – ведь эти трибуны положились на авторитет сената и оказались обмануты в своем доверии к государству. Он собирал сходки, говорил это там во всеуслышание, и ненависть к нему толпы возрастала день ото дня.
30. (1) Но Камилл непрестанно возмущал сенаторов против предложенного закона: пусть они помнят, за что им предстоит бороться на форуме в день голосования – за жертвенники и очаги, за храмы богов и землю, на которой родились! (2) Что до него самого (если только позволительно вспоминать о своей славе, когда отечество в опасности), то ему лишь к чести послужило бы, если бы завоеванный им город был полон людьми, если бы сам он каждый день вкушал хвалу в городе, воплощающем его славу, если бы постоянно у него перед глазами был город, изображение которого несли во время его триумфа66, если бы все ступали по камням, хранящим память о его подвигах. (3) Но нечестиво переселяться в заброшенный, покинутый бессмертными богами город! Нельзя, чтобы римский народ жил на полоненной земле, сменив победившую родину на побежденную.
(4) Воодушевленные призывами своего вождя, сенаторы – и старые, и молодые – в день голосования все плечом к плечу явились на форум. Разойдясь по своим трибам, они со слезами на глазах умоляли сограждан, брали их за руки, (5) заклинали не покидать отечества, за которое храбро и победоносно ратоборствовали и они сами, и их пращуры. Они указывали на Капитолий, на храм Весты, на прочие окрестные святыни: (6) да не станет народ римский изгнанником, да не уйдет с родной земли, от своих богов-пенатов во вражий город, да не переведет туда государство, дабы не пришлось пожалеть о взятии Вей опустевшему Риму!
(7) Поскольку патриции добивались своего не силой, но мольбами, перемежая их частыми упоминаниями богов, большая часть народа прониклась религиозным чувством. Закон был отклонен большинством в одну трибу. (8) Эта победа вселила в сенаторов такую радость, что на следующий день сенат по докладу консулов принял решение о разделе вейской земли между плебеями67. Давали по семь югеров, но в расчет принимались не только отцы семейств, а и все свободные домочадцы, дабы, одушевленные этой надеждой, плебеи плодились и множились.
31. (1) Умиротворенный этим даром, простой люд не стал противодействовать проведению консульских выборов. (2) Консулами были избраны Луций Валерий Потит и Марк Манлий, впоследствии нареченный Капитолийским68 [392 г.]. Они устроили Великие игры, обещанные диктатором Марком Фурием во время войны с Вейями. (3) В том же году был освящен храм царицы Юноны, обетованный тем же диктатором во время той же войны, и передают, что освящение прошло с большим блеском благодаря великим стараниям матрон.
(4) Война с эквами в Альгидских горах не заслуживает особого упоминания, поскольку враги бежали, даже не успев скрестить с нами оружие. Валерию за упорство в истреблении бегущего противника был дан триумф, а Манлию – право вступить в город с овацией69. (5) В том же году началась новая война – с вольсинийцами. Отправить туда войско не было возможности, ибо вследствие чрезвычайной засухи и жары в римской земле разразился голод и мор. Оттого вольсинийцы исполнились самоуверенности и безнаказанно совершили набег на римские поля, присоединив к себе еще и саппинатов70. (6) Тогда обоим народам была объявлена война.
Скончался цензор Гай Юлий, на его место был назначен Марк Корнелий. Впоследствии данное назначение было признано сомнительным, ибо в это пятилетие Рим пал; (7) и потом никогда больше не выбирали нового цензора на место умершего71. Когда заболели и оба консула, было решено возобновить ауспиции посредством междуцарствия. (8) Итак, консулы по указанию сената сложили с себя полномочия, а интеррексом был избран Марк Фурий Камилл. Следующим интеррексом он назначил Публия Корнелия Сципиона, а тот, в свою очередь – Луция Валерия Потита. (9) Последний же выбрал шестерых военных трибунов с консульской властью, чтобы в случае болезни кого-нибудь из них государство не осталось без должностных лиц.
32. (1) На квинктильские календы72 в должность вступили Луций Лукреций, Сервий Сульпиций, Марк Эмилий, Луций Фурий Медуллин в седьмой раз, Агриппа Фурий, Гай Эмилий во второй раз [391 г.]. (2) Из них Лукрецию и Гаю Эмилию выпало воевать с вольсинийцами, а Агриппе Фурию и Сульпицию – с саппинатами. (3) Война с вольсинийцами случилась раньше и была значительной, если судить по численности неприятеля, но с военной точки зрения не очень трудной. Восемь тысяч воинов сложили оружие и сдались после того, как их окружила конница. (4) Известие об этой войне привело к тому, что саппинаты даже не отважились на битву, но, вооружившись, вверили себя защите стен. Римляне, ни с чьей стороны не встречая сопротивления, повсеместно вывезли добычу и из земли саппинатов, и из вольсинийской земли. (5) Наконец изнемогшие от войны вольсинийцы запросили о двадцатилетнем перемирии и получили его на том условии, что вернут римскому народу награбленное и заплатят войску жалованье за текущий год.
(6) Тогда же некий Марк Цедиций, родом из плебеев, объявил трибунам, будто он слышал в ночной тиши голос, громче человеческого, и будто этот голос велел ему сообщить должностным лицам, что грядут галлы. Случилось это якобы на Новой улице, там теперь часовня73, повыше храма Весты. (7). Но знамением пренебрегли, во-первых, как нередко бывает, из-за низкого происхождения рассказчика, а во-вторых, из-за того, что племя это представлялось далеким и потому неведомым. Однако над Римом тяготел рок: не только предупреждением богов пренебрегли, но даже Марка Фурия, единственного смертного, который мог отвратить беду, удалили из города. (8) Народный трибун Луций Апулей вызвал его в суд из-за вейской добычи74, и как раз в это время он потерял юного сына. Пригласив домой своих земляков и клиентов75, в большинстве своем плебеев, Камилл стал расспрашивать об их настроениях, и они ответили, что вскладчину готовы внести любую сумму, к какой бы его ни приговорили, (9) но освободить его от суда они не могут. И тогда он удалился в изгнание, моля бессмертных богов, чтобы неблагодарный город, которым он был безвинно обижен, как можно скорее пожалел о нем. Камилл был заочно приговорен к уплате пятнадцати тысяч тяжелых ассов76.
33. (1) Вот как был изгнан единственный гражданин, который, случись он на месте, один был бы способен спасти Рим от падения, если только можно наверняка утверждать что-либо относительно человеческих дел. А между тем роковые для Города события приближались: явились послы от клузийцев, прося помощи против галлов.
(2) Говорят, что это племя перешло Альпы, привлеченное сладостью здешних плодов, но более всего – вина, удовольствия им неизвестного. Они заняли земли, которые раньше возделывали этруски. (3) Якобы клузиец Аррунт привез вино в Галлию именно для того, чтобы приманить это племя, – он, мол, гневался на Лукумона77, чьим опекуном он раньше был, за то, что тот соблазнил его жену, а поскольку сей юноша обладал большой властью, то невозможно было наказать его иначе, как прибегнув к чужеземной силе. (4) Дескать, этот Аррунт и перевел врагов через Альпы и стал виновником осады Клузия78.
Я, пожалуй, не стал бы отрицать, что на Клузий галлов навел Аррунт или кто другой из клузийцев. (5) Но совершенно ясно и то, что осаждавшие Клузий не были первыми, кто перешел через Альпы. Ведь галлы перевалили в Италию за двести лет до осады Клузия и взятия Рима79; (6) воинства же галльские сражались сперва не с этими этрусками; но еще много прежде они нередко сталкивались с теми из них, что жили между Апеннинами и Альпами. (7) Еще до возникновения римской державы власть этрусков широко распространилась и на суше и на море. Доказательством того, сколь велико было их могущество, служат названия верхнего и нижнего морей, которыми, подобно острову, окружена Италия; одно из них италийские племена зовут Тускским, по общему именованию этого народа, а другое Адриатическим – от Адрии, колонии тусков. (8) Греки называют эти моря Тирренским и Адриатическим80. (9) Туски заселили земли от одного моря до другого, сначала основав двенадцать городов81 по сю сторону Апеннин, на нижнем море, а потом выведя на другую колонии по числу городов. (10) Эти колонии заняли всю землю за Падом82 вплоть до Альп, кроме уголка венетов, живущих вдоль излучины моря83. (11) Несомненно, они же положили начало альпийским племенам, в первую очередь ретам. Правда, самые места, где обитают реты, сделали их свирепыми и не сохранили в них ничего из прежнего, разве что язык, да и тот испорченный84.
34. (1) Вот что мы узнали о переходе галлов в Италию85: когда в Риме царствовал Тарквиний Древний, высшая власть у кельтов, занимающих треть Галлии86, принадлежала битуригам, они давали кельтскому миру царя. (2) В доблестное правление Амбигата и сам он, и государство разбогатели, а Галлия стала так изобильна и плодами, и людьми, что невозможно оказалось ею управлять. (3) Поскольку население стремительно увеличивалось, Амбигат решил избавить свое царство от избытка людей87. Белловезу и Сеговезу, сыновьям своей сестры, он решил назначить для обживания те места, на какие боги укажут в гаданиях. (4) Они могли взять с собой столько людей, сколько хотели, дабы ни одно племя не было в состоянии помешать переселенцам. Тогда Сеговезу достались лесистые Герцинские горы88, а Белловезу, к огромной его радости, боги указали путь в Италию. (5) Он повел за собой всех, кому не хватало места среди своего народа, выбрав таких людей из битуригов, арвернов, сенонов, эдуев, амбарров, карнутов и аулерков89. Тронувшись в путь с огромными силами пехоты и конницы, он пришел в земли трикастинов90. (6) Впереди вздымались Альпы. Мне ничуть не удивительно, что преодолеть их показалось ему невозможным: ведь если справедливы исторические предания, никому до тех пор не удавалось перейти через них, разве что мы поверим сказкам про Геркулеса91. (7) Горы стенами высились со всех сторон. Потрясенные вышиной уходящих в небо хребтов, галлы принялись искать, как бы им перебраться через них в лежащий по ту сторону мир. Задержало их еще и суеверие: они узнали, что некие пришельцы, искавшие себе земель, подверглись нападению племени саллювиев92. (8) То были массилийцы, приплывшие кораблями из Фокеи93. Считая это предзнаменованием своей судьбы, галлы помогли им закрепиться в том месте, где они обосновались, как только высадились на сушу; и саллювии это стерпели. (9) Сами же они перешли Альпы по Тавринскому ущелью и долине Дурии94 и разбили тусков в сражении при реке Тицине. Узнав, что выбранное ими для поселения место называется Инсубрское поле, они сочли это благим предзнаменованием, поскольку инсубрами именуется одна из ветвей племени эдуев. Они основали там город Медиолан95.
35. (1) Затем новая орда, ценоманы, под водительством Этитовия, идя по следам первых галлов, перешла Альпы по тому же ущелью. Но им уже помогал Белловез. Они заняли те земли, где теперь находятся города Бриксия и Верона96. (2) После них осели либуи и саллювии, поселившись вдоль реки Тицина, рядом с древним племенем левых лигурийцев97. Вслед за тем по Пеннинскому перевалу пришли бои и лингоны, но, поскольку все пространство между Падом и Альпами было уже занято, они переправились на плотах через Пад, выгнали не только этрусков, но и умбров с их земли, однако Апеннины переходить не стали. (3) И наконец, сеноны, переселившиеся последними, заняли все от реки Утента вплоть до Эзиса. Я уверен, что именно это племя напало потом на Клузий и Рим98, неясно только, в одиночку или же при поддержке всех народов Цизальпинской Галлии99.
(4) Клузийцы боялись надвигавшейся войны: им было известно, сколь многочисленны галлы, сколь неслыханно велики ростом, как вооружены; они были наслышаны, сколь часто этрусские легионы бежали пред их лицом как по сю, так и по ту сторону Пада. И вот клузийцы отрядили послов в Рим. Они просили сенат о помощи, хотя с римлянами их не связывал никакой договор, ни о союзе, ни о дружбе. Единственным основанием могло служить то, что они в свое время не выступили против римского народа на защиту вейян, своих единоплеменников100. (5) В помощи было отказано, но к галлам отправили посольство – трех сыновей Марка Фабия Амбуста, чтобы они именем сената и народа римского потребовали не нападать на их друзей и союзников, которые вдобавок не причинили галлам никакой обиды; (6) если потребуется, римляне-де вынуждены будут защищать клузийцев с оружием в руках; однако предпочтительнее, если возможно, вовсе отказаться от войны и познакомиться с галлами, этим новым народом, в мирной тиши, а не в грохоте битвы.
36. (1) Это посольство было бы мирным, не будь сами послы буйными и похожими скорее на галлов, чем на римлян. Когда они изложили все, что им было поручено, на совете галлов, те ответили: (2) хоть они и слышат имя римлян впервые, но верят, что это храбрые мужи, раз именно к ним бросились за помощью клузийцы, оказавшись в беде. (3) Они, галлы, предпочитают искать союзников во время переговоров, а не боев, и не отвергают предложенного послами мира, но только при одном условии: клузийцы должны уступить нуждающимся в земле галлам часть своих пашен, поскольку все равно имеют их больше, чем могут обработать. Иначе они на мир не согласятся. (4) Пусть им немедленно, в присутствии римлян дадут ответ, и если в их требовании о земле будет отказано, то они в присутствии тех же римлян пойдут в бой, дабы послы могли дома рассказать, насколько галлы превосходят доблестью прочих смертных.
(5) Когда римляне спросили, по какому праву галлы требуют землю у ее хозяев, угрожая оружием, и что у них за дела в Этрурии, те высокомерно заявили, что право их – в оружии и что нет запретов для храбрых мужей. Обе стороны вспылили, все схватились за мечи, и завязалось сражение. (6) А над Римом уже нависал рок, ибо послы, в нарушение права народов, также взялись за оружие. И это не могло пройти незамеченным, коль скоро трое знатнейших и храбрейших римских юношей сражались впереди этрусских знамен – доблесть сих чужеземцев бросалась в глаза. (7) И в довершение всего Квинт Фабий, выехав на коне из строя, убил галльского вождя, неистово рвавшегося к этрусским знаменам. Он насквозь пробил ему бок копьем, а когда начал снимать доспехи, галлы узнали его, и по всем рядам разнеслось, что это римский посол.
(8) Клузийцы были тотчас забыты; посылая угрозы римлянам, галлы затрубили отбой. Среди них нашлись такие, кто предлагал немедленно идти на Рим, но верх одержали старейшины. Они решили сперва отрядить послов с жалобой на обиду и потребовать выдачи Фабиев за осквернение права народов. (9) Когда галльские послы передали то, что им было поручено, сенат не одобрил поступка Фабиев и счел требование варваров законным. Но поскольку речь шла о мужах столь знатных, то угодничество преградило путь долгу и решение не было принято. (10) Итак, сенат передал это дело народному собранию, чтобы снять с себя ответственность за возможные поражения в войне с галлами. А там настолько возобладало лицеприятие и подкуп, что те, кого собирались наказать, были избраны военными трибунами с консульскими полномочиями на следующий год. (11) После этого недостойного деяния галлы ожесточились и, открыто угрожая войной, вернулись к своим. (12) Военными же трибунами, кроме трех Фабиев, были избраны Квинт Сульпиций Лонг, Квинт Сервилий в четвертый раз, Публий Корнелий Малугинский [390 г.].
37. (1) Вот до какой степени ослепляет людей судьба, когда она не хочет, чтобы противились ее всесокрушающей силе! Уже надвигалась громада беды, уже от Океана, от самого края мира101 приближался с войною невиданный и неслыханный враг – (2) а государство не учредило никаких особых полномочий и не обратилось ни к кому за помощью, в то время как даже в войне с фиденянами, с вейянами и прочими окрестными народами оно принимало крайние меры, да и диктатора назначало множество раз. (3) Во главе всех приготовлений стояли те самые трибуны, из-за дерзости которых и началась война; они проводили набор ничуть не более тщательно, чем для обычной войны102, еще даже умаляя ходившие о ней слухи.
(4) А галлы, узнав, что осквернители общечеловеческих законов избраны на высшую должность, а посольство их подверглось оскорблениям, вскипели гневом, коего народ сей не умеет обуздывать. Немедля подняли они знамена и спешным маршем выступили в путь. (5) При виде их стремительно проходящих полчищ жители городов в страхе бросались к оружию, а поселяне разбегались. Однако они громким криком возвещали, что идут на Рим. Двигавшиеся колонны занимали огромное пространство; массы людей и лошадей растянулись и в длину, и в ширину. (6) Впереди врагов неслась молва о них, за ней спешили вестники от клузийцев, а потом и от других народов поочередно – и все же наибольший страх вызвала в Риме стремительность неприятеля: (7) вышедшее ему навстречу наспех собранное войско, как ни торопилось, встретило его всего в одиннадцати милях от города, там, где река Аллия, по глубокой ложбине сбегая с Крустумерийских гор, впадает в Тибр несколько ниже дороги103. (8) Не только впереди, но и вокруг все уже было полно врагов. Галлы и вообще по своей природе склонны производить бессмысленный шум, а тогда весь воздух был наполнен леденящими душу звуками: это варвары издавали дикие крики и горланили свирепые песни104.
38. (1) Тут военные трибуны, не выбрав заранее места для лагеря, не соорудив загодя вал на случай отступления, выстроили боевой порядок. Не позаботились они не только о земных, но и о божественных делах, пренебрегши ауспициями и жертвоприношениями. Римский строй был растянут в обе стороны, чтобы полчища врагов не могли зайти с тыла, (2) однако все равно уступал по длине неприятельскому – между тем в середине этот растянутый строй оказался слабым и едва смыкался. Резерв решили поставить на правом крыле, где была маленькая возвышенность; именно она послужила впоследствии как источником паники и бегства, так и единственным спасением для беглецов. (3) Галльский вождь Бренн105, при малочисленности неприятеля, весьма опасался какой-то хитрости, и вот он решил, будто этот холм занят для того, чтобы ударить резервом во фланг и тыл галлов, когда те столкнутся с легионами лицом к лицу. Тогда он развернул строй против резервов в твердой уверенности, что, если он выбьет их с холма, (4) победу на ровном поле при таком численном перевесе будет одержать легко. Вот до какой степени не только судьба, но и рассудительность была на стороне варваров!
(5) А в противоположном стане ни вожди, ни воины не напоминали римлян. Во всех душах царил лишь страх и мысль о бегстве; помрачение умов было таково, что, несмотря на препятствие в виде Тибра, подавляющее большинство бросилось в Вейи, чужой город, вместо того, чтобы бежать прямым путем в Рим, к женам и детям. (6) Лишь резервы еще недолгое время находились под защитой возвышенности, остальное же войско, как только передние сбоку, а задние с тыла услышали крики, враз обратилось в бегство от неведомого врага еще раньше, чем его увидело. Римляне бежали, не только не пытаясь померяться силами с неприятелем, не только не сразившись с ним и не получив ни одной царапины, но даже и не ответив на его клич. (7) Никто не погиб в сражении, все убитые были поражены в спину, когда началась давка, а толчея затрудняла бегство. (8) Страшная резня произошла на берегу Тибра, куда, побросав оружие, бежало целиком все левое крыло. Многих не умевших плавать или ослабевших под тяжестью доспехов и одежды поглотила пучина. (9) Тем не менее огромное большинство без затруднений добралось до Вей, откуда они не послали в Рим не только подмоги, но даже вести о поражении. (10) С правого крыла, стоявшего далеко от реки, под горой, все кинулись в Город, где укрылись в Крепости, даже не заперев городских ворот106.
39. (1) Галлы онемели от этого чуда. Повергнутые в страх своей собственной молниеносной победой, они сперва застыли, не понимая, что произошло. Потом начали подозревать засаду. Затем принялись собирать доспехи убитых и по своему обычаю нагромождать их оружие в кучи. (2) И лишь тогда, не видя никаких признаков неприятеля, они тронулись в путь и незадолго до захода солнца подошли к Риму. Когда высланные вперед всадники донесли, что ворота не заперты, перед ними не выставлены заставы, а на стенах не видно караулов, это диво поразило галлов, как и первое. (3) Опасаясь ночи и не зная расположения Города, они заночевали между Римом и Аниеном107 и разослали лазутчиков вокруг стен и ворот, чтобы разузнать, что намерены делать враги в своем бедственном положении.
(4) Поскольку большая часть войска бежала в Вейи и лишь немногие в Рим, горожане решили, что почти никому не удалось спастись. Весь Город наполнился причитаниями и по мертвым и по живым. (5) Но, когда стало известно о приближении неприятеля, личное горе каждого отступило перед лицом всеобщего ужаса. Вскоре стали слышны завывания и нестройные песни варваров, шайками рыщущих вокруг стен. (6) Время до утра тянулось в страхе, так как в любой момент ожидалось нападение на Город. Зачем они явились, как не для того, чтобы напасть? Не будь у них этого намерения, они остались бы на Аллии. (7) Потом, перед заходом солнца, когда светлого времени осталось уже немного, решили, что нападение произойдет вечером; позже стали думать, что оно для пущего страха отложено на ночь. К утру римляне окончательно обессилели. (8) И тут после долгих часов страха разразилась и сама беда: вражеские силы стали в воротах.
И тем не менее ни той ночью, ни на следующий день люди уже не напоминали тех трусов, что бежали при Аллии. (9) Не было никакой надежды защитить Город оставшимися столь малыми силами, и потому римляне решили, что способные сражаться юноши, а также самые крепкие из сенаторов должны вместе с женами и детьми удалиться в Крепость и на Капитолий, (10) свезти туда оружие, продовольствие и оттуда, с укрепленного места, защищать богов, граждан и имя римское. (11) Фламину108 и жрицам-весталкам поручили унести как можно дальше от резни и пожара общественные святыни, чтобы о почитании богов было забыто не раньше, чем сгинет последний из почитателей. (12) Если грозящее Городу разрушение переживут Крепость и Капитолий, обитель богов, если уцелеет боеспособная молодежь и сенат, средоточие государственной мудрости, то можно будет легко пожертвовать толпой стариков, оставляемых в Городе на верную смерть. (13) А чтобы чернь снесла это спокойнее, старики – триумфаторы и бывшие консулы – открыто заявляли, что готовы умереть вместе с ними: лишние люди, не способные носить оружие и защищать отечество, не должны обременять собою воюющих, которые и так будут во всем терпеть нужду.
40. (1) Вот какие речи раздавались среди старцев, которые сами обрекали себя на смерть. Потом напутствия были обращены к колонне юношей, которую они провожали до Крепости и Капитолия. Они вверяли Город их молодой доблести. А ведь какая бы судьба ни была ему уготована, в прошлом он на протяжении трехсот шестидесяти лет109 всегда выходил победителем из всех войн. (2) Для тех, кто уходил, была ужасна мысль, что они уносят с собой последнюю надежду и заступу остающихся, они не смели даже взглянуть на людей, решивших погибнуть вместе с захваченным городом. (3) Но вот когда поднялся женский плач, когда матроны стали в беспамятстве метаться, бросаясь то к одному, то к другому, вопрошая мужей и сыновей, на какую судьбу те их обрекают, тут уж человеческое горе дошло до последнего предела. (4) Все же большая часть женщин последовала за своими близкими в Крепость. Никто не звал их, но никто им и не препятствовал: если бы непригодных к войне было меньше, это давало бы выгоду осажденным, но было бы уж слишком бесчеловечно. (5) Остальная масса людей, в большинстве своем плебеи, которым не хватило бы ни места на столь маленьком холме, ни продовольствия, высыпала из Города и плотной толпой, наподобие колонны, устремилась на Яникул. (6) Оттуда часть рассеялась по деревням, а часть бросилась в соседние города. Не было у них ни предводителя, ни согласованности в действиях, но каждый искал спасения как мог и руководствовался собственными интересами, махнув уже рукой на общие.
(7) А в это время фламин Квирина и девы-весталки, забыв о собственном имуществе, совещались, какие из священных предметов следует унести с собой, а какие оставить, ибо не было сил унести все. (8) Раздумывая, где найти самое надежное укрытие, они сочли наилучшим заложить их в бочки110 и закопать в часовне поблизости от жилища фламина Квирина, там, где теперь священный обычай запрещает плевать. Остальной груз они разделили между собой и понесли через Свайный мост по дороге, ведущей на Яникул. Из Города тянулась вереница людей, непригодных к военной службе. (9) В толпе других увозил на телеге жену с детьми и некий римский плебей Луций Альбин. На середине моста он заметил весталок. (10) Даже в таких обстоятельствах не было забыто различие божественного и земного: считая святотатством, чтобы государственные жрицы шли пешком и несли на руках святыни римского народа, в то время как его семья на глазах у всех едет в повозке, Альбин приказал жене и детям сойти, разместил на телеге весталок со святынями и доставил их в Цере, куда жрицы держали путь.
41. (1) Между тем в Риме были закончены все приготовления к обороне Крепости, какие могли быть предприняты в подобных обстоятельствах. После этого все старцы разошлись по домам и стали ждать прихода неприятеля, душою приготовившись к смерти. (2) Те из них, кто некогда занимал курульные должности, желали умереть, украшенные знаками отличия своей прежней счастливой судьбы, почестей и доблесчи. Они воссели в своих домах на креслах из слоновой кости111, облачившись в те священные одежды, в коих вели колесницы112 с изображениями богов или справляли триумфы. (3) Некоторые передают, будто они решили принести себя в жертву за отечество и римских квиритов и будто сам великий понтифик Марк Фабий произнес над ними посвятительное заклинание113.
(4) За ночь воинственность галлов несколько приутихла. Кроме того, им не пришлось сражаться, не пришлось опасаться поражения в битве, не пришлось брать Город приступом или вообще силой – поэтому на следующий день они вступили в Рим без злобы и рвения. Через открытые Коллинские ворота они добрались до форума, обводя глазами храмы богов и Крепость, которая одна имела вид изготовившейся к отпору. (5) На тот случай, если из Крепости или Капитолия совершат вылазку против разбредшихся воинов, галлы оставили небольшую охрану, а сами кинулись за добычей по безлюдным улицам. Одни толпой вламывались в близлежащие дома, другие стремились в те, что подальше, как будто именно там и собрана в неприкосновенности вся добыча. (6) Но потом, испуганные странным безлюдьем, опасаясь, как бы враги не задумали какого подвоха против тех, кто блуждает поодиночке, галлы начали собираться группами и возвращаться на форум и в кварталы по соседству. (7) Дома плебеев там были заперты, а знатных – стояли открытыми, и тем не менее они входили в них чуть ли не с большей опаской, чем в закрытые. (8) С благоговением взирали галлы на тех мужей, что восседали на пороге своих домов114: кроме украшений и одежд, более торжественных, чем бывает у смертных, эти люди походили на богов еще и той величественной строгостью, которая отражалась на их лицах. (9) Варвары дивились на них, как на статуи. Рассказывают, что в этот момент один из стариков, Марк Папирий, ударил жезлом из слоновой кости того галла, который вздумал погладить его по бороде (а тогда все носили бороды). Тот пришел в бешенство, и Папирий был убит первым. Другие старики также погибли в своих креслах. (10) После их убийства не щадили уже никого из смертных, дома же грабили, а после поджигали.
42. (1) Впрочем, в первый день пожары распространились менее, чем это обычно бывает в захваченном городе. Быть может, не все галлы так уж стремились уничтожить город. А может быть, их вожди преследовали сразу две цели: (2) с одной стороны, принудить засевших на Капитолии сдаться, используя их привязанность к родным домам и устроив для острастки два-три пожара, а с другой стороны, сохранить нетронутыми часть кварталов, чтобы впоследствии, угрожая сжечь и их, сделать противника более покладистым. (3) Римляне из Крепости видели, что город полон врагов, видели, как они рыщут по улицам, как бедствие пожирает квартал за кварталом, но не могли не только воспринимать происходящее разумом, но даже и вполне владеть своим зрением и слухом. (4) Откуда бы ни доносились крики врагов, вопли женщин и детей, рев пламени и грохот обрушивающихся зданий, на все они растрачивали в страхе свое внимание, оборачивались во все стороны, везде блуждали взором. Судьба словно поставила их зрителями при гибели отечества, (5) бессильными спасти что-либо, кроме собственных тел. Находясь в осаде, будучи оторваны от родных очагов, видя все свое имущество во власти врага, они были куда несчастнее всех, кто когда-либо переживал осаду. (6) Этот ужасный день сменила тревожная бессонная ночь; наконец наступил рассвет. Всякий миг приносил с собой новую беду. (7) И все же римляне не падали духом под гнетом и тяжестью стольких несчастий. Пусть пожары и разрушения на их глазах сравняли город с землей, пусть холм, который они занимали, был беден и мал – они все равно готовились храбро защищать этот последний клочок свободы. (8) И, поскольку каждый день нес лишь несчастья, люди как будто уже привыкли к ним; они сделались безразличны ко всему, к чему когда-то были привязаны, – отныне они не обращали внимания ни на что, кроме своего оружия, того железа, которое они сжимали в руках как единственную и последнюю надежду.
43. (1) Галлы тоже решили прибегнуть к силе. Война, которую они несколько дней вели против одних только домов захваченного города, не принесла результатов: хотя после пожаров п разрушений там не уцелело уже ничего, кроме вооруженных защитников, тех не удалось ни запугать угрозами, ни склонить к сдаче. И вот галлы отважились на крайнюю меру – штурм Крепости. (2) На рассвете все их полчища по команде выстроились на форуме; оттуда они, образовав «черепаху»115, с криком двинулись к подножью холма. Римляне действовали против врага без робости, но и не безрассудно: все подъемы к Крепости, на которых наблюдалось продвижение галлов, были укреплены, и там поставлены самые отборные воины. Однако неприятелю не мешали взбираться наверх, полагая, что, чем выше он вскарабкается, тем легче будет сбросить его с кручи. (3) Римляне удерживались примерно на середине склона, где крутизна как бы сама толкает воина на врага. Оттуда они вдруг обрушились на галлов, избивая их и сталкивая вниз. Разгром был столь сокрушителен, что противник ни разу более не осмелился на подобные предприятия, ни отдельным отрядом, ни всем войском. (4) Итак, потеряв надежду победить силой оружия, галлы начали готовиться к осаде, о которой до этого момента не помышляли. Но продовольствия уже не было ни в Городе, где его уничтожил пожар, ни в окрестностях, откуда его как раз в это время вывезли в Вейи. (5) Тогда было решено разделить войско, чтобы часть его грабила окрестные народы, а часть осаждала Крепость. Таким образом опустошители полей снабжали бы провизией осаждавших.
(6) Видно, сама судьба пожелала испытать римскую доблесть, когда она повела вышедших из Города галлов на Ардею, где находился в изгнании Камилл. (7) Горюя над общественным злосчастьем гораздо больше, чем над своим собственным, он старился там в укоризнах богам и людям. Его возмущало и изумляло, куда подевались те храбрецы, что брали с ним Вейи, Фалерии, что всегда выигрывали войны благодаря мужеству, а не везению. (8) И вдруг он узнал о приближении галльского войска и о том, что перепуганные этим ардеяне собираются на совет. Раньше Камилл всегда воздерживался от участия в их собраниях, но тут он решительно отправился на сходку, ведомый божественным вдохновением.
44. (1) «Ардеяне,– начал он,– старые друзья мои и нынешние мои сограждане! Я помню, что в Ардею меня привело ваше великодушие и моя несчастная доля. Пусть никто не попрекает меня, будто сейчас я пришел сюда, забыв о своем положении. Но сами обстоятельства, общая для всех опасность требуют, чтобы в сей грозный час каждый пожертвовал на общее дело все, чем он может быть полезен. (2) Когда же мне и отблагодарить вас за ваши великие по отношению ко мне услуги, если сейчас я останусь в стороне? Какая же вам от меня будет польза, если не на войне? Этим искусством я славился на родине. В войнах был я непобедим, но во дни мира неблагодарные сограждане изгнали меня.
(3) Вам, ардеяне, представляется удобный случай отблагодарить римский народ за его многочисленные услуги. Вы о них и сами помните, а потому мое напоминание не является попреком. А вашему городу достанется великая слава за победу над общим врагом. (4) Галлы, приближающиеся сюда нестройной толпой, – это такое племя, коему природой даны высокий рост и великая пылкость, но и тому и другому недостает устойчивости. Посему они выигрывают битвы скорее устрашением, чем силой. (5) Доказательством пусть послужит хотя бы та же гибель Рима: они захватили Город потому, что тот не охранялся, с Крепости же и Капитолия им и посейчас успешно сопротивляется крохотный отряд. Но осада им прискучила, и вот они уже уходят и начинают врассыпную шататься по полям. (6) Жадно набив брюхо едой и вином, они разваливаются, лишь только их застигнет ночь. Подобно диким зверям, они спят вблизи речных потоков, не сооружая укреплений, не разбивая палаток, не выставляя караулов. Поскольку теперь удача на их стороне, они еще беспечнее обыкновенного. (7) Если вы собираетесь защищать родные стены, если не хотите мириться с тем, что все это станет галльским, то в первую стражу116 вооружитесь и все поголовно следуйте за мной. Не на битву – на избиение. Если я не предам в ваши руки сморенных сном врагов, если вы не перережете их, как скот, то пусть со мной в Ардее поступят так же, как поступили в Риме».
45. (1) Как друзья Камилла, так и его недруги были убеждены, что другого такого военачальника не существовало в то время нигде. Поэтому все они по закрытии собрания стали собираться с силами и только напряженно ожидали сигнала. Когда он прозвучал, ардеяне в полной боевой готовности сошлись у городских ворот и Камилл возглавил их. Вокруг стояла такая тишина, какая бывает в начале ночи. (2) Вскоре после выхода из города. как и было предсказано, наткнулись на галльский лагерь, не защищенный и не охраняемый ни с одной из сторон. С громким криком они напали на него. (3) Никакого сражения не было – повсюду шла резня: рубили объятых сном безоружных воинов. Впрочем, тех, что были дальше всего, ужас поднял ото сна и обратил в бегство, но поскольку они не знали, откуда и что это за напасть, то многие по растерянности бросились как раз в сторону врага. Значительная часть галлов врассыпную бежала в землю Антия, где они были окружены предпринявшими вылазку горожанами.
(4) А в вейской земле произошло подобное же избиение тусков. Дело в том, что они были столь безжалостны к Городу, который почти четыреста лет был их соседом, а теперь стал жертвой невиданного и неслыханного врага, что совершали набеги на римскую землю. Будучи и без того обременены добычей, они собрались напасть даже на Вейи – последнее прибежище и надежду римского народа. (5) Римские воины сначала увидели их, бродивших по полям, а потом снова, когда они, собравшись толпой, гнали перед собой добычу. Заприметили и лагерь, разбитый неподалеку от Вей. (6) Сперва всеми овладела жалость к себе, но потом ее сменило возмущение и гнев: этрускам ли, от коих они отвратили на себя галльскую войну, глумиться над их несчастиями? (7) Еле сдержались они, чтобы не напасть немедленно, но их остановил центурион Квинт Цедиций, которого они сами выбрали себе в предводители. Решено было дождаться ночи, когда повторилось все, как в Ардее, и столь же счастливо закончилось – (8) недоставало лишь военачальника, равного Камиллу. Мало того, по указаниям пленных, уцелевших от ночной резни, римляне отправились к Салинам117, против другого отряда тусков и, неожиданно напав на них следующей ночью, учинили избиение еще большее. Торжествуя двойную победу, они вернулись в Вейи.
46. (1) Между тем в Риме с обеих сторон все было тихо. Осада шла вяло, и галлы заботились только о том, чтобы никто из врагов не смог проскользнуть между их караулами. И вот неожиданно один римский юноша вызвал изумление и у сограждан, и у неприятеля. (2) Род Фабиев издавна совершал жертвоприношения на Квиринальском холме. А тогда Гай Фабий Дорсуон, препоясавшись по-габински118, со священной утварью в руках спустился с Капитолия, дабы выполнить установленный обряд. Он прошел прямо среди вражеских часовых, не обращая внимания ни на окрик, ни на смятение. (3) Дойдя до Квиринальского холма, он совершил все положенные действа и отправился обратно тою же дорогой. И лицо, и поступь его на возвратном пути были столь же тверды: он уповал на помощь богов, чьим культом не пренебрег даже под страхом смерти. То ли галлы были потрясены его невероятной доблестью, то ли тронуты благочестием, к которому сие племя отнюдь не равнодушно, но только юноша невредимым вернулся к своим на Капитолий119.
(4) А тем временем в Вейях у римлян прибывало не только мужества, но и сил. Туда собирались люди, рассеявшиеся по окрестностям после злосчастной битвы и бедственного падения Города, стекались добровольцы из Лация, желавшие принять участие в разделе добычи. (5) Ясно было, что зреет час освобождения родины, что пора вырвать ее из рук врага. Но пока имелось лишь крепкое туловище, которому не хватало головы... (6) Вейи и сами по себе напоминали о Камилле; большинство воинов успешно воевало под его водительством и командованием. И вот Цедиций заявил, что он никому, ни богу, ни человеку, не позволит положить конец его власти, но что он сам, по собственной воле, памятуя о своем чине, требует назначения настоящего полководца. (7) Со всеобщего согласия было решено вызвать из Ардеи Камилла, но сперва запросить сенат, находящийся в Риме. До такой степени властвовала надо всем смиренность, что даже на краю гибели соблюдалось чинопочитание!
(8) Проникнуть через вражеские посты было делом рискованным – для этого свершения предложил свои услуги отважный юноша Понтий Коминий. Завернувшись в древесную кору, он вверил себя течению Тибра и был принесен в Город, (9) а там вскарабкался по ближайшей к берегу скале, такой отвесной, что врагам и в голову не приходило ее сторожить. Ему удалось подняться на Капитолий и передать просьбу войска на рассмотрение должностных лиц. (10) В ответ на нее было получено распоряжение сената, согласно которому Камилл, возвращенный из ссылки куриатными комициями, немедленно провозглашался от имени народа диктатором; воины же получали право выбрать полководца, какого пожелают. И с этим вестник, спустившись той же дорогой, поспешил обратно. (11) Отряженные в Ардею послы доставили Камилла в Вейи. Впрочем, я больше склонен верить тому, что он не раньше покинул Ардею, чем убедился в принятии соответствующего закона: ведь у него не было права ни пересечь римские границы без разрешения народа, ни принять командование над войском, пока он не был провозглашен диктатором. Итак, был принят куриатский закон и Камилл заочно назначен диктатором120.
47. (1) Вот что происходило в Вейях, а в Риме тем временем Крепость и Капитолий подверглись ужасной опасности. (2) Дело в том, что галлы или заметили человеческие следы там, где прошел гонец из Вей, или сами обратили внимание, что у храма Карменты121 начинается пологий подъем на скалу. Под покровом ночи они сперва выслали вперед безоружного лазутчика, чтобы разведать дорогу, а потом полезли наверх уже все. Там, где было круто, они передавали оружие из рук в руки; одни подставляли плечи, другие взбирались на них, с тем чтобы потом вытащить первых; (3) если было нужно, все подтягивали друг друга и пробрались на вершину так тихо, что не только обманули бдительность стражи, но даже не разбудили собак, животных столь чутких к ночным шорохам. (4) Но их приближение не укрылось от гусей, которых, несмотря на острейшую нехватку продовольствия, до сих пор не съели, поскольку они были посвящены Юноне. Это обстоятельство и оказалось спасительным. От их гогота и хлопанья крыльев проснулся Марк Манлий, знаменитый воин, бывший консулом три года назад122. Схватившись за оружие и одновременно призывая к оружию остальных, он среди всеобщего смятения кинулся вперед и ударом щита сбил вниз галла, уже стоявшего на вершине. (5) Покатившись вниз, галл в падении увлек за собой тех, кто поднимался вслед за ним, а Манлий принялся разить остальных – они же, в страхе побросав оружие, цеплялись руками за скалы. Но вот уже сбежались и другие римляне: они начали метать стрелы и камни, скидывая врагов со скал. Среди всеобщего обвала галльский отряд покатился к пропасти и рухнул вниз. (6) По окончании тревоги все попытались на остаток ночи уснуть, хотя при царившем в умах возбуждении это было нелегко – сказывалась минувшая опасность.
(7) На рассвете труба созвала воинов на совет к трибунам: ведь нужно было по заслугам воздать и за подвиг и за преступление. Прежде всего благодарность за свое мужество получил Манлий, ему были сделаны подарки от военных трибунов, и по единодушному решению всех воинов (8) каждый приносил к нему в дом, находившийся в Крепости, по полуфунту полбы и по кварте вина. И то сказать, сущая безделица! Но в условиях голода она становилась величайшим доказательством любви, ведь для чествования одного-единственного человека каждый должен был урвать от собственных насущных потребностей, отказывая себе в пище. (9) Затем были приведены воины, стоявшие на часах в том месте, где незамеченным сумел взобраться враг. Когда военный трибун Квинт Сульпиций объявил, что казнит их всех по военному обычаю, в ответ раздался такой единодушный крик воинов, что он испугался; (10) поскольку все в один голос винили только одного часового, остальных решено было пощадить, а несомненного виновника преступления сбросить со скалы, что вызвало всеобщее одобрение. (11) С тех пор обе стороны усилили охрану: галлы потому, что им стало известно о хождении посыльных между Вейями и Римом, а римляне – из-за воспоминаний о ночной тревоге.
48. (1) Но вперед всех ужасов войны и осады обе стороны мучил голод, (2) а галлов еще и мор – ведь их лагерь лежал между холмов, в местности, сожженной пожаром и наполненной испарениями. При любом дуновении ветра вместе с пылью поднимался пепел. (3) Всего этого галлы совершенно не могли переносить, поскольку их племя привычно было к климату влажному и холодному. Их мучила удушливая жара, косила болезнь, и они мерли, как скот. Уже не было сил хоронить умерших по-отдельности – их тела нагромождали в кучи и сжигали без разбора. Оттого это место вошло в историю под названием Галльское пожарище123.
(4) Затем с римлянами было заключено перемирие, и с разрешения полководцев начались переговоры. Галлы призывали сдаться, твердя, что это все равно неизбежно из-за голода. Передают, будто римляне, желая опровергнуть их, начали во многих местах кидать с Капитолия хлеб во вражеские караулы124. (5) Однако голода нельзя было долее ни скрывать, ни переносить, (6) Сколь ни были изнурены несением службы и стражи воины на Капитолии, они превозмогали все человеческие страдания – одного только голода природа не попустила превозмочь. (7) День за днем воины вглядывались вдаль, не появится ли помощь от диктатора, и в конце концов лишились не только еды, но и надежды. Поскольку все оставалось по-прежнему, а обессилевшие воины уже чуть не падали под тяжестью собственного оружия, они потребовали или сдаться, или заплатить выкуп на любых условиях, тем более что галлы ясно давали понять, что за небольшую сумму их легко будет склонить к прекращению осады. Между тем как раз в это время диктатор подготавливал все к тому, чтобы сравняться силами с неприятелем: он лично провел набор в Ардее и приказал начальнику конницы Луцию Валерию вести войско из Вей. (8) Однако к этому моменту сенат уже собрался на заседание и поручил военным трибунам заключить мир. Военный трибун Квинт Сульпиций и галльский вождь Бренн согласовали сумму выкупа, и народ, которому предстояло править всем миром, был оценен в тысячу фунтов золота125. (9) Эта сделка, омерзительная и сама по себе, была усугублена другой гнусностью: принесенные галлами гири оказались фальшивыми, и, когда трибун отказался мерять ими, заносчивый галл положил еще на весы меч. Тогда-то и прозвучали невыносимые для римлян слова: горе побежденным!
49. (1) Но ни боги, ни люди не допустили, чтобы жизнь римлян была выкуплена за деньги. Еще до того, как заплачено было чудовищное вознаграждение, когда из-за пререканий отвешивание золота прекратилось, неожиданно появился диктатор. Он приказал, чтобы золото убрали прочь, а галлов удалили. (2) Когда те стали упираться, ссылаясь на то, что действуют по договору, он заявил, что последний не имеет законной силы, поскольку был заключен уже после того, как он был избран диктатором, без его разрешения, должностным лицом низшего ранга. Камилл велел галлам выстраиваться для битвы, (3) а своим – сложить походное снаряжение в кучу и готовить оружие к бою. Освобождать отечество надо железом, а не золотом, имея перед глазами храмы богов, с мыслью о женах, детях, о родной земле, обезображенной ужасами войны, обо всем том, что священный долг велит защищать, отвоевывать, отмщать! (4) Затем диктатор выстроил войско, насколько это допускал неровный характер местности и развалины полуразрушенного города. Он предусмотрел все, чем военное искусство могло помочь ему в этих условиях. (5) Испуганные новым оборотом дела, взялись за оружие и галлы, но напали они на римлян скорее под действием гнева, чем по здравом размышлении. Счастье уже переменилось, уже и помощь ботов, и человеческий разум были на стороне римского дела. И вот при первом же столкновении галлы были опрокинуты так же быстро, как победили при Аллии.
(6) Под водительством и командованием того же Камилла варвары были разбиты и в следующем сражении, которое, не в пример первому, разворачивалось по всем правилам военного искусства. Битва произошла на восьмой миле по Габийской дороге, где враги собрались после своего бегства. Там были перерезаны все галлы, а их лагерь захвачен. Из врагов не осталось никого, кто мог бы сообщить о поражении126. (7) Отвоевав отечество у неприятеля, диктатор с триумфом вернулся в Рим, сопровождаемый шутками воинов; такие шутки обычно бывают грубы, но теперь Камилла в них уподобляли Ромулу, заслуженно величали отцом отечества и вторым основателем Города127.
(8) Спасши родину на войне, Камилл, несомненно, спас ее вторично уже позднее, во дни мира: он воспрепятствовал переселению в Вейи, хотя после сожжения Рима за это весьма решительно выступали трибуны, да и сами плебеи сильнее, чем прежде, склонялись к этому замыслу. (9) Все сказанное сделалось причиной того, что после триумфа Камилл не стал складывать с себя диктаторских полномочий, уступая просьбам сената, умолявшего не оставлять государство в угрожающем положении.
50. (1) Прежде всего Камилл, усерднейший чтитель святынь, доложил сенату обо всем, что касалось бессмертных богов, и постановлено было следующее: (2) все храмы в той мере, в какой они были осквернены врагом, должны были быть восстановлены и подвергнуты очищению, о порядке которого дуумвирам следовало справиться в Сивиллиных книгах128; (3) с церийцами надлежало заключить государственный договор о гостеприимстве за то, что они приняли у себя святыни римского народа и жрецов, и благодаря им не прервалось почитание бессмертных богов; (4) предлагалось также провести Капитолийские игры в честь того, что Юпитер Всеблагой Величайший в грозный час охранил свое жилище и крепость народа римского; диктатору Марку Фурию предписывалось учредить для их проведения коллегию, состоящую из обитателей Капитолия и Крепости129. (5) Упомянуто было и об искуплении за то, что пренебрежен был тот ночной голос, который накануне галльской войны возвестил о несчастье: постановили возвести на Новой улице храм Айю Локутию130. (6) Золото, как отнятое у галлов, так и снесенное в святилище Юпитера из других храмов во время паники, было все сочтено священным – его велели сложить под трон Юпитера, поскольку невозможно было вспомнить, куда какое следует отнести. (7) Это золото еще раньше дало проявиться благочестию граждан, ибо, когда его не хватило в казне, чтобы уплатить галлам установленный выкуп, матроны собрали и отдали свое золото, лишь бы не трогали священное. За это им принесли благодарность, а к прежним почестям прибавилась новая: отныне разрешалось над матронами, как и над мужами, произносить торжественную надгробную речь131.
(8) Только окончив дела, связанные с богами и находившиеся в ведении сената, Камилл занялся другим: дело в том, что трибуны на сходках неустанно подстрекали плебеев к оставлению руин и переселению в готовый для жительства город Вейи. Диктатор, сопровождаемый всем сенатом, явился в собрание и произнес следующую речь:
51. (1) «Настолько мне, о квириты, опостылели пререкания с народными трибунами, что главным утешением в горьком изгнании служила мне такая мысль: пока я живу в Ардее, все эти распри от меня далеко. И потому я бы никогда не вернулся, хотя бы вы тысячу раз звали меня назад в сенатских постановлениях и народных наказах. (2) Да и теперь меня побудила вернуться отнюдь не перемена в настроениях, но ваше злосчастье: ведь речь уже шла не о том, оставаться ли в отечестве лично мне, а о том, останется ли оно само тем, чем было. Сегодня я с удовольствием промолчал бы, не привлекая к себе внимания, если бы и то, что происходит теперь, не было битвой за отечество, а не прийти ему на помощь, пока есть силы, и для других-то постыдно, а для Камилла и вовсе нечестиво. (3) Зачем же мы за него воевали, зачем вызволили отечество из осады, вырвали из рук врага, если теперь сами бросим то, что освободили? Когда победителями были галлы, когда весь город принадлежал им, Капитолий с Крепостью все-таки оставались у римских богов и граждан, они продолжали там жить. Так что же, теперь, когда победили римляне, когда Город отвоеван, покинуть уже и Крепость с Капитолием? Неужто удача наша принесет Городу большее запустение, чем наша неудача? (4) Если бы даже не было у нас святынь, что появились одновременно с Городом и передаются из поколения в поколение, все равно я считал бы происшедшее ныне с римским государством достаточно знаменательным, чтобы отучить людей от пренебрежения к почитанию богов. (5) И в самом деле, взгляните на те удачи и неудачи, что приключились за многие годы: вы обнаружите, что все хорошее проистекало от смирения перед богами, все плохое – от неуважения к ним. (6) Возьмем прежде всего вейскую войну: с какими мучениями мы ее вели, сколько лет – а закончилась она не прежде, чем по наущению богов была спущена вода из Альбанского озера. (7) Ну а это неслыханное несчастье нашего города? Разве оно разразилось раньше, чем был оставлен в небрежении небесный глас, возвещавший, что грядут галлы? Разве не осквернили наши послы право народов? Разве не оставили мы этого без внимания, тогда как должны были их выдать? И все из-за безразличия к богам. (8) Мы заплатили столь ужасную цену богам и людям, дабы в своем порабощении, поражении и выкупе явить назидание всему миру. (9) Наконец, и самое несчастье наставляло нас в благочестии: мы бежали на Капитолий, к богам, к престолу Юпитера Всеблагого Величайшего; мы частично укрыли в земле, а частично увезли от вражьих глаз в соседние города наши святыни, и это в то время, как гибло наше собственное имущество; оставленные богами и людьми, мы все же не допустили прерваться нашему священному культу. (10) И потому боги вернули нам отечество, победу, военную славу предков, уже было потерянную. И по их же воле настал для врагов час ужаса, бегства и поражения, поскольку те ослепли от алчности и при взвешивании золота бесчестно нарушили договор».
52. (1) «Вот насколько человеческие дела зависят от почитания или небрежения волей богов. Мы еще только всплываем со дна после того чудовищного крушения, которое наш корабль претерпел по нашей вине. Видя все это, неужто вы не чувствуете, квириты, какое готовите новое кощунство? (2) Наш город заложен в добрый час, при свершении ауспиций. В нем нет ни одного места, которое не было бы исполнено святынь и богов. Для наших торжественных жертвоприношений места установлены с не меньшим тщанием, чем время их проведения. (3) Неужели же, квириты, вы готовы покинуть всех этих богов, как наших общих, так и семейных? Насколько же ваши поступки не похожи на поведение превосходного юноши Гая Фабия, который недавно, во время осады, вызвал восхищение не только у вас, но – не меньшее – и у врагов! Ведь он спустился с Крепости и прошел среди галльских копий, чтобы сотворить на Квиринальском холме жертвоприношения по обычаю рода Фабиев. (4) Так неужели же прилично, не изменив семейным святыням даже и на войне, в мирное время забросить святыни государственные, самих римских богов? Может ли быть, чтобы понтифики и фламины меньше заботились о государственных священнодействах, нежели частное лицо – о родовом установлении? (5) Кто-то может сказать, что, мол, то же самое мы будем исполнять и в Вейях или станем присылать оттуда сюда жрецов – пусть они исполняют. (6) Но ни то ни другое невозможно без нарушения обрядов. Не буду говорить обо всех святынях и обо всех богах вообще – но вот на пиру в честь Юпитера дозволено ли приготовить подушки где бы то ни было, кроме Капитолия132? (7) А что сказать о вечном огне Весты, о статуе, что хранится в ее святилище как залог владычества133? Что сказать о ваших священных щитах134, о Марс Градив и ты, о Квирин-отец? Ужель оставить на поругание все эти святыни, из коих одни суть ровесники города, а иные и старше его? Смотрите, какая огромная разница между нами и нашими предками; (8) они завещали нам совершать священнодействия на Альбанской горе и в Лавинии135, они считали кощунством переносить к нам в Рим обряды вражеских городов, мы же не видим скверны и в том, чтобы свои собственные перенести во вражеский город Вейи.
(9) Вспомним, сколько раз священнодейства возобновлялись из-за того, что была пропущена какая-нибудь часть дедовских обрядов, будь то по неуважению или случайно. А между тем что же послужило к исцелению государства, изнуренного вейской войной, как не возобновление таинств и ауспиций после альбанского чуда? (10) Будто в память о древних заповедях, мы перенесли в Рим и чужеземных богов и учредили новые культы: недавно привезенная из Вей царица Юнона была освящена на Авентине – что за торжественный это был день, как достойно он прошел благодаря великим стараниям матрон! (11) В честь голоса, провещавшего на Новой улице, мы постановили возвести храм Айю Локутию. Мы добавили к числу других празднеств Капитолийские игры и по предложению сената учредили для них новую коллегию. (12) Зачем же все это было нужно, если мы собрались оставить город Рим одновременно с галлами, если окажется, что в течение стольких месяцев мы выдерживали осаду на Капитолии не по своей воле, но из-за страха перед неприятелем?
(13) До сих пор мы говорили о святынях и о храмах. А что же сказать о жрецах? Неужто вам даже в голову не приходит, какой грех здесь совершается? Ведь весталки могут жить лишь в одном месте, откуда их ничто не стронет, кроме падения Города; для фламина Юпитера кощунственным считается провести вне Города даже одну ночь. (14) Что же, вы собираетесь сделать римских жрецов вейскими? Неужели, о Веста, покинут тебя твои весталки, а фламин своим житьем на чужбине навлечет великий грех на себя и государство?
(15) Далее. Какому забвению, какому небрежению мы предаем те государственные церемонии, что принято производить по свершении ауспиций, – ведь почти все они проводятся внутри померия136? (16) Где можно с ауспициями собирать куриатные комиции, которые решают вопросы войны, где устраивать центуриатные комиции, на которых вы избираете консулов и военных трибунов, как не в обычайных местах? Уж не перевести ли и это в Вейи? (17) Или пусть народ с великими неудобствами собирается ради комиции сюда, в город, оставленный богами и людьми?»
53. (1) «Но, с другой стороны, нам возражают, что хоть такое деяние и несет с собой скверну, хоть оно и не может быть ничем искуплено, но сами обстоятельства заставляют покинуть опустошенный пожарами и разрушениями Город и переместиться в совершенно невредимые Вейи. (2) Ведь тогда неимущим плебеям не придется терпеть неудобств, заново отстраиваясь здесь. Вот такой выдвигают предлог, но я думаю, квириты, что степень его искренности понятна и без моих объяснений. Вы же помните, что этот самый вопрос о нашем переселении в Вейи поднимался еще до прихода галлов, а ведь тогда-то Город был цел, еще не было разрушено ни одно здание, ни частное, ни общественное. (3) Смотрите, трибуны, сколь различны мое и ваше предложения: вы считаете, что если раньше это было не обязательно, то теперь, во всяком случае, это нужно сделать; я же, наоборот, – не удивляйтесь, пока не услышите, что я имею в виду, – если тогда, при полной невредимости Города, я готов был бы согласиться на переселение, то теперь уж, во всяком случае, нахожу невозможным покинуть эти руины. (4) Ведь тогда причиной нашего перемещения в завоеванный город стала бы победа, что вовеки служило бы источником славы для нас и наших потомков. Теперь же подобное переселение способно принести славу лишь галлам, нам же – жалость и презрение. (5) В нас будут видеть не победителей, оставивших отечество, но побежденных, которые не смогли его сохранить: все это заставило нас бросить родные пенаты и бежать в добровольное изгнание из того города, который мы не сумели уберечь. Значит, пусть все видят, что галлам под силу разрушить Рим, а римлянам его восстановить не под силу? (6) Не хватает только, чтобы новые орды галлов явились сюда – известно ведь, сколь огромно их число, – и сами поселились в городе, который они некогда захватили, а вы покинули! Может, вы и это готовы попустить? (7) А если переселиться в Рим возжелают не галлы, а ваши давнишние враги – эквы, вольски? Может, пусть они будут римляне, а вы вейяне? Или вы предпочитаете, чтобы это место оставалось хоть пустыней, да вашей, чем снова стало городом, но вражьим? Мне и то и другое кажется равно кощунственным. Неужели вы допустите до такого бесчестья, до такого поношенья только оттого, что вам лень строиться? Пусть в целом городе не осталось никакого жилья, (8) которое было бы лучше и удобнее, чем знаменитая лачуга зиждителя нашего137; не лучше ли ютиться в хижинах, подобно пастухам и селянам, но средь отческих святынь и родных пенатов, нежели всем народом отправиться в изгнание? (9) Наши пращуры, пришельцы и пастухи, за короткий срок выстроили сей город, а ведь тогда на этом месте не было ничего, кроме лесов и болот, – теперь же целы Капитолий и Крепость, невредимы стоят храмы богов, а нам лень отстроиться на погорелом. Если бы у кого-нибудь одного из нас сгорел дом, он бы возвел новый, так почему же мы всем миром не хотим справиться с последствиями общего пожара?»
54. (1) «Ну а допустим, что в Вейях – по злому ли умыслу или случайно – займется пожар; ветер, как это случается, раздует пламя, и оно пожрет большую часть города. Мы сызнова начнем приискивать, куда бы переселиться, в Фидены ли, в Габии ли или в какой другой город, так что ли? (2) Вот до какой степени отсутствует привязанность к земле отчизны, к той земле, что мы зовем матерью. Любовь к родине для нас зависит от построек и бревен. (3) Сделаю вам одно признание, хоть и не следовало бы опять возвращаться к вашей несправедливости и моему несчастью. Когда я был на чужбине, то всякий раз, что мне вспоминалась родина, пред мысленным взором вставали вот эти холмы, поля, Тибр, весь этот привычный для глаза вид и это небо, под коим я родился и взращен. Квириты, если все это дорого и вам, пусть лучше ваша любовь теперь понудит вас остаться здесь, чем потом, когда вы уйдете, иссушит тоской. (4) Не без веских причин боги и люди выбрали именно это место для основания города: тут есть и благодатные холмы, и удобная река, по которой можно из внутренних областей подвозить различное продовольствие, а можно принимать морские грузы. Есть тут и море, оно достаточно близко, чтобы пользоваться его выгодами, но все же и достаточно далеко, чтобы не подвергать нас опасности со стороны чужеземных кораблей. Наша область лежит в середине Италии – это место исключительно благоприятствует городам. И доказательством тут являются самые размеры столь молодого города, как Рим: (5) ведь он вступил всего лишь в свой триста шестьдесят пятый год. А между тем, квириты, вы уже способны вести затяжные войны против стольких исконных племен и никто не сравнится с вами на войне – ни вольски, союзные с эквами и имеющие столько сильных укреплений, ни вся Этрурия, обладающая такой сухопутной и морской мощью и занимающая всю Италию от моря до моря, ни отдельные города, о которых я и не говорю.
(6) А коль скоро это так, то, что за напасть, зачем от добра искать добра? Ведь доблесть ваша еще может вместе с вами перейти в другое место, но удача отсюда не стронется. (7) Здесь находится Капитолий, где некогда нашли человечью голову, и знамение это было истолковано так, что сие место будет главным во всем мире, что станет оно средоточием власти. Здесь находятся богиня Ювента138 и бог Термин, которые, к вящей радости ваших отцов, не допустили, чтобы их сдвинули с места, даже когда другие святыни, согласно птицегаданию, были удалены с Капитолия. Здесь огонь Весты, здесь щит, упавший с неба. Здесь все боги, которые благосклонны к вам, доколе вы сами здесь».
55. (1) Передают, что вся речь Камилла произвела большое впечатление, но особенно та ее часть, в которой говорилось о богобоязненности. Однако последние сомнения разрешила одна к месту прозвучавшая фраза. Дело было так. Через некоторое время сенат собрался в Гостилиевой курии для обсуждения этого вопроса. Случилось, что тогда же через форум строем прошли когорты, возвращавшиеся из караула. На Комиции центурион воскликнул: (2) «Знаменосец, ставь знамя! Мы остаемся здесь». Услыхав эту команду, сенаторы поспешили из курии, восклицая, что они признают ее счастливым предзнаменованием. Столпившиеся тут же плебеи одобрили их решение. После этого законопроект о переселении был отклонен, и все сообща приступили к отстраиванию Города. (3) Черепицу предоставляло государство; каждому было дано право добывать камень и древесину, кто откуда хочет, но при ручательстве за то, что дом будет построен в течение года. (4) Спешка не позволяла заботиться о планировании кварталов, и все возводили дома на любом свободном месте, не различая своего и чужого. (5) Тут и кроется причина того, почему старые стоки, сперва проведенные по улицам, теперь сплошь и рядом оказываются под частными домами и вообще город производит такое впечатление, будто его расхватали по кускам, а не поделили.

1. Видимо, Ливий включил в список военных трибунов 403 г. до н.э. также имена двоих цензоров: Марка Фурия Камилла и Марка Постумия Альбина (ср.: Валерий Максим, II, 9, 1, а также: Плутарх. Камилл, 2). Ниже мы сталкиваемся и с продолжением, и с молчаливым исправлением этой ошибки (ср.: 10, 1 и 14, 5, где оба раза говорится о вторичном избрании Камилла в военные трибуны – соответственно для 401 и для 398 гг. до н.э.). Видимо, речь должна была бы идти о первом и втором избрании. (Путаница может объясняться использованием разных источников или просто ошибкой, допущенной в первой главе.)

2. Рассказывая о событиях 438 г. до н. э, (IV.17.1), Ливий упоминает царствовавшего тогда в Вейях Ларса Толумния. Никаких указаний на то, что на протяжении 35 лет (т.е. к 403 г. до н.э.) там происходили какие-нибудь изменения государственного устройства, в тексте Ливия нет.

3. Эти игры происходили при святилище Волтумны, религиозном и политическом центре двенадцатиградья (см.: примеч. 66 к кн. IV). Жрец для руководства играми избирался из 12 старейшин союзных государств.

4. Настоящей причиной конфронтации Вей с остальными этрусскими государствами, видимо, было расхождение политических интересов. Вейи были расположены очень близко к Риму и вели с ним постоянные войны. Остальные этрусские города были достаточно удалены от Рима и заинтересованы в сохранении мирных отношений и в торговле с ним (в первую очередь, хлебом).

5. Строительство «зимних квартир» (hibernacula) было новшеством, связанным с десятилетней осадой Вей – первой столь затяжной войной, предпринятой Римом. Это были деревянные и каменные строения (нечто вроде казарм), предназначенные для длительного проживания (ср.: XXIII, 46, 9; XXXVII, 79, 2); в палатках же, как правило, войска размещались во время летних кампаний.

6. Представление о военных кампаниях как о сезонных (и ежегодных) имело глубокие корни в римском сознании. Оно было закреплено в соответствующих календарных праздниках. Ритуальная подготовка к предстоящему военному сезону начиналась в первый день марта (месяц Марса), когда «оружие и щиты приходят в движение» – жрецы-салии в военной пляске проходили через город, ударяя мечами о щиты (см.: примеч. 73—74 к кн. I). На 9—23 марта приходилось еще несколько церемоний подобного рода. Завершался военный сезон осенью (19 октября) «очищением оружия», которое затем припрятывалось до следующего года. Потребность воина-земледельца в какое-то время года «возвращаться, чтобы повидать родной дом и свое хозяйство» тоже представлялась естественной римскому общественному мнению. Ср. предание о римском полководце Гае Атилии Регуле, который (во время I Пунической войны!) мотивировал просьбу об отставке смертью раба, управлявшего его хозяйством, что грозило оставить без пропитания жену и детей Регула (см.: Валерий Максим, IV, 4, 6).

7. Слово «проконсульский», очевидно, относится тут не к позднейшим проконсулам, а к военным трибунам с консульской властью, которые ведь тоже выбирались «вместо консулов» (pro consulibus – см.: IV, 7, 1; 41, 10).

8. В 416 г. до н. э. (см.: IV, 48, 6).

9. Ср., например: Платон. Законы, 777.

10. Имеется в виду Троянская война.

11. См.: примеч. 45 к кн. I.

12. Об охоте как одном из средств тренировки тела и духа, воспитания физической и моральной выносливости см., например: Ксенофонт. Киропедия, I, 2, 10; Цицерон. О природе богов, II, 161; Гораций. Послания, II, 18, 49.

13. См.: II, 32, 2; 33, 3.

14. Избиение палками до смерти – один из видов казни за преступления против воинской дисциплины (обычно к этой казни присуждали за воровство в лагере, лжесвидетельство, побег и серьезные нарушения караульной службы). См.: Полибий. VI, 37, I сл.

15. Ср.: IV, 32, 2.

16. Всадники, входившие в 18 центурий, получали от государства коня и средства на его содержание, служба же всадников «с собственным конем» была проявлением их гражданского энтузиазма в моменты критического положения дел на войне.

17. Плата всадникам была втрое выше, чем пехотинцам (ср.: V, 12, 12 и примеч. 26).

18. Капенцы – жители Капен, этрусского города, имевшего тесные культурные и экономические связи с соседними Фалериями (см.: примеч. 53 к кн. IV) и с Вейями. Падение Вей ослабляло и их позиции.

19. См.: IV, 17, 11.

20. Т.е. 1 октября.

21. В действительности, видимо, в первый раз (см. выше, примеч. 1).

22. Видимо, не тождествен упомянутому выше (V, 1, 2).

23. Имеется в виду закон 448 г. до н.э. (Требониев закон), запрещавший кооптацию патрициев в народные (плебейские) трибуны (см.: III, 65, 4). Впрочем, историю, рассказанную здесь Ливием, можно рассматривать и как дублетную по отношению к III, 64—65 (если это так, то трудно определить достоверную дату Требониева закона).

24. См.: примеч. 92 к кн. IV.

25. Таким образом, первый плебей среди военных трибунов с консульской властью был братом патриция – такого же трибуна истекшего года. Они носили разные имена, т.е. принадлежали к разным родам. Возможно, они были сводными братьями или один из них был усыновлен в патрицианский род. Римское общество понемногу уже вступает на путь, приведший в конце концов к образованию «нобилитета» – знати, включившей в себя и патрицианскую, и плебейскую верхушку.

26. См. выше: 7, 5 и примеч. 17. Следует, впрочем, отметить, что Гней Корнелий был военным трибуном 401 г. до н.э., а не в 403, когда, судя по изложению Ливия, были установлены размеры жалованья, выплачиваемого всадникам.

27. Это были первые публичные лектистернии (от лат. lectus – «ложе» и sternere – «стлать»): в храмах выставлялись изображения богов на ложах, а перед ними столы с угощениями. Обращает на себя внимание, что все «угощаемые» боги были греческие или отождествленные с греческими. Все население Рима восемь дней праздновало, участвуя в культе этих богов. Обычай умилостивлять богов такими «пирами» при всенародных бедствиях прижился в Риме (ср.: VII, 2, 2 – 364 г. до н.э.; VII, 27, 1 – 399 г.; VIII, 25, 1 – 326 г. и т.д.).

28. Латона почиталась как мать Аполлона и Дианы (Артемиды).

29. Нептун (италийское водное божество, отождествленное с греческим Посейдоном) и Меркурий упомянуты вместе, видимо, как покровители морской торговли; Геркулес тоже считался покровителем торговли и к тому же был связан с сельскохозяйственными культами, так что эти боги могли умилостивляться как «кормильцы». Аполлон был богом-целителем (в 431 г. до н.э. был освящен храм, поставленный ему по обету во время чумы). Латона и Диана почитались вместе с Аполлоном.

30. Описание празднества, сопровождавшего лектистернии, заимствовано Ливием у Пизона (фрагм. 25 Р.). В нем сочетаются черты греческие и римские, как впрочем и в самом обряде. Насколько достоверны детали этого описания и случайны ли упоминания о последующих лектистерниях (см.: примеч. 27) не сопровождаются подобными описаниями, сказать трудно. Но о тяготении римлян к новым для них (хотя и не лишенным традиционных элементов) культам и обрядам Ливий не раз сообщает и в дальнейшем.

31. О гаруспиках см.: примеч. 102 к кн. I.

32. Ср.: Цицерон. О провидении, I, 100; II, 69; Плутарх. Камилл, 4.

33. О спуске вод из Альбанского озера см.: примеч. 40.

34. Тарквинии – один из древнейших городов Этрурии. Окончательно потерял независимость в III в. до н.э.

35. Ср.: III, 10, 1.

36. Должностные лица, при избрании которых были допущены какие-либо погрешности в обрядах или не были приняты во внимание дурные знамения, считались «избранными огрешно». Все совершенные ими священнодействия считались не имеющими силы. Латинские торжества (feriae Latinae) проводились на Альбанской горе и были связаны с культом Юпитера Латиариса, покровителя Латинского союза. В них участвовали все города, входившие в союз. День Латинских торжеств объявлялся римскими консулами сразу же по вступлении в консульство. Они же руководили всей церемонией (эта роль была унаследована Римом от Альбы). Здесь собирались магистраты латинских городов, приносились жертвы (главная – белый бык), все участники вкушали жертвенное мясо и молились за римский народ (игры были добавлены к ритуалу в позднейшие времена).

37. См.: примеч. 66 к кн. IV.

38. Т.е. в Северной Этрурии.

39. Прерогативные центурии – здесь, вероятно, шесть древнейших всаднических центурий (состоявших исключительно из патрициев), первыми приступавших к голосованию. В III в. до н.э., в связи с преобразованием комиции, т.е. слиянием центуриатных и трибутных комиции (между 241 и 218 г. до н.э.), подобная практика была изменена: из всех центурий первого класса избиралась одна – centuria praerogativa, – которая и получила право первого голоса. Для общих результатов голосования мнение голосующих первыми часто оказывалось решающим. Ср.: I, 43, 11.

40. О спуске воды во время Вейской войны рассказывают многие авторы. Цицерон даже замечает (О провидении, II, 69), что это было сделано не для спасения Рима, а для использования воды на пригородных полях. Некоторые исследователи считают, что спуск воды имел целью осушение заболоченных верхних полей. Сток (очень древний) для отвода воды из Альбанского озера – более 1200 м в длину и 2—3 м в высоту – сохранился.

41. В рассказах римских авторов о Марке Фурии Камилле историческая реальность, смешанная с позднейшими вымыслами, послужила материалом для создания полулегендарного образа героя-полководца, спасителя и благодетеля Рима.

42. О Великих играх см.: примеч. 119 к кн. I. Мать Матута (одного корня с maturus – «зрелый», «своевременный») – италийское божество, покровительница женщин и деторождения. В ее культе принимали участие свободные женщины, рабыни к нему не допускались. Культ Матери Матуты был очень архаичным и сопровождался не всегда понятными обрядами. Ее храм находился на Бычьем рынке близ храма Фортуны (оба они были освящены Сервием Туллием в один день). Раскопки храма подтвердили его традиционную датировку.

43. Непет – этрусский город. Во время описываемой кампании держал сторону Вей, после их падения заключил с Римом союз (Диодор Сицилийский, XIV, 98), но впоследствии снова отпал от него. В 383 или 373 г. до н.э. см.: (Ливий, VI, 21, 4; Веллей Патеркул, I, 14) он был вновь захвачен Марком Фурием Камиллом и туда было выведено поселение.

44. В окрестностях Вей археологами было обнаружено несколько подземных ходов, которые, возможно, использовались как дренажные стоки. Рассказ о взятии Вей (как и Фиден – ср.: IV, 22, 4) с помощью подкопа, таким образом, имеет под собой какие-то реальные основания, но все же должен быть отнесен к легендарным.

45. «Старик Публий Лициний» – это бывший военный трибун с консульской властью 399 г. до н.э., первый плебей на этой должности (см.: 12, 9), а его сын – такой же трибун 396 г. до н.э., избранный на эту должность по просьбе отца и вместо него (см.: 18, 1—6). Теперь он, со своей стороны, приглашает отца первым высказать свое мнение в сенате, минуя всех сенаторов-патрициев (вряд ли такое нарушение порядка было возможно). Противником старшего Лициния в сенате оказывается Аппий Клавдий (20, 5), представитель рода, всегда враждебного плебсу; Лициний возражает ему (20, 7) и одерживает верх в сенате. В результате плебс оказывается благодарным (за доставшуюся ему долю добычи) исключительно семье Лициниев, отцу и сыну (22, 2). Таким образом, на протяжении нескольких глав история двух Лициниев складывается в целую новеллу, видимо, заимствованную Ливием у Лициния Макра (см.: примеч. 23 к кн. IV).

46. Как это было принято.

47. Ср.: Плутарх. Камилл, 5, 6.

48. Ср.: Ливиево «Предисловие» ко всему труду (§ 6).

49. Описание процедуры «эвокации» («вызывания») разделено Ливием на отдельные эпизоды, включаемые в общий контекст рассказа о взятии Вей (V, 21, 3; V, 22, 4—6). Тот же рассказ мы находим у Валерия Максима (I, 8, 3) и Плутарха (Камилл, 6). Эти авторы с большим почтением относятся к рассказу о чуде, а по Плутарху, лучшим доказательством его истинности служит сама судьба Рима. Храм по обету был выстроен на Авентине в 392 г. (см.: V, 31, 3). Подробней об эвокации см.: Макробий. Сатурналии, III, 9, 6—4.

50. Культ Солнца Индигета (Родоначальника) в Риме и Италии был древним. Его святилище было в Лавинии (Плиний. Естественная история, 56). Культ этот, возможно, был связан с культом Юпитера. Колесо и колесница – традиционные атрибуты Солнца.

51. Ливий приписывает высокомерию Камилла непопулярность его триумфа. Но облачение и колесница, уподобляющие триумфатора Юпитеру, были традиционпы. Недовольны были тем, как Камилл распорядился военной добычей (ср., например: V, 25, 11).

52. Колония была выведена в 393 г. (см.: Диодор Сицилийский, XIV, 102, 4) в Цирцеи (см.: примеч. 158 к кн. I). Названное Ливием число переселенцев характерно для колоний латинского права.

53. См. ниже: V, 49, 8 и др.

54. Собств. «оптиматы»; см. об этом: примеч. 73 к кн. III.

55. Ср. дублетный вариант: V, 50, 7.

56. Речь идет о проекте закона о переселении части римского народа в Вейи (см. выше: V, 24, 7).

57. В третий раз (см. выше, примеч. 1).

58. Это мог быть Корнелий Сципион или Корнелий Косс (ср.: V, 24, 1); или Корнелий Малугинский (ср.: V, 14, 1).

59. В Риме первая общественная школа была открыта в III в. до н.э. Фалиски – народ этрусского происхождения – были ближе знакомы с греческой культурой и могли достаточно рано перенять греческую систему воспитания. Сама история о фалискском учителе явно литературного происхождения, передается многими авторами.

60. Липары (Липарские острова) – семь островов вулканического происхождения, в Тирренском море (к северо-востоку от Сицилии). Главный из них – Липара.

61. О договоре гостеприимства см.: примеч. 57 к кн. II. Рассказ о римском посольстве в Дельфы, пиратах. Тимасифее и договоре, с ним заключенном, см. также у Диодора Сицилийского (XIV, 93, 3—5), который заканчивает его сообщением об освобождении от налогов, дарованном потомкам Тимасифея, когда Липара была захвачена римлянами (252 г. до н.э.).

62. Т.е. к четвертому часу после полуночи.

63. См.: примеч. 56.

64. Т.е. на выборах народных трибунов.

65. Высказывалось предположение о том, что Вергиний и Помпоний были не народными трибунами, а военными трибунами с консульской властью (в качестве косвенного аргумента указывалось на параллели – IV, 40, 4 и V, 11, 4). Однако военные трибуны с такими именами Ливием для соответствующих годов не упомянуты.

66. В триумфальных процессиях несли изображения покоренных стран и городов. Впрочем, обычай этот, видимо, более поздний.

67. Ср.: Диодор Сицилийский, XIV, 102, 4.

68. Ливий отождествляет консула 392 г. до н.э. со знаменитым Марком Манлием Капитолийским, чье прозвище – в соответствии с традицией – объясняет спасением Капитолия (в 390 г. до н.э. – см. ниже, гл. 47). Но еще в IV, 42, 2 был упомянут Луций Манлий Капитолийский – один из военных трибунов с консульской властью 422 г. до н.э. (Может быть, прозвище это первоначально значило просто Капитолиец, т.е. живущий на Капитолии.)

69. Об овации см.: примеч. 20 к кн. III.

70. Это единственное дошедшее до нас упоминание о саппинатах. Возможно, имеются в виду жители небольшого этрусского поселения, расположенного в 4 км к югу от Вольсиний (прекратило существование как раз в 390-е годы), следы которого были обнаружены археологами.

71. Впоследствии в подобных случаях цензор, оставшийся без коллеги, отказывался от власти и избирались два новых.

72. Т.е. 1 июля.

73. См. также ниже: V, 50, 5 и примеч. 130.

74. Другие версии истории об осуждении Камилла находим у Плиния (Естественная история, 34, 13), где Камилл обвиняется квестором в растрате или хищении государственных денег) и у Диодора Сицилийского (XIV, 117, 6, где Камилл призван к суду за нечестивый, «кощунственный» триумфальный въезд в Рим на белых лошадях – эта версия перекликается с рассказом Ливия – см. выше, V, 23, 6). Ср. также: Дионисий Галикарнасский, XIII, 5, 1.

75. «Земляки», – точнее, «трибулы» (члены той же трибы). О клиентах см.: примеч. 41 к кн. II.

76. В разных источниках эта цифра колеблется в пределах от 10 до 500 тыс. ассов.

77. Лукумон – собств. не имя, а этрусское слово, обозначавшее правителя города (недаром ниже говорится о его «большой власти»).

78. Этот рассказ (встречаемый еще у Катона – фрагм. 36 Р., ср.: Юстин, 43, 3, 4), видимо, возник под влиянием эллинистической литературы. Ее же канонам, уже утвердившимся и в римской литературе, следует Ливий, предваряя рассказ о военных действиях этно-географическими экскурсами (XXXIII, 7—1; XXXIV, 1—35, 3).

79. Таким образом, следуя хронологии Ливия, первый переход галлов в Северную Италию нужно было бы отнести ко времени около 600 г. до н.э. Археологически подтверждена только миграция галлов (кельтов) в Италию после 400 г. до н.э., связанная с событиями, о которых и идет речь в V книге.

80. Названия Тускского, или Тирренского, («нижнего») моря происходят от италийского и греческого наименований этрусков, Адриатического («верхнего») – от названия Адрии (или Атрии), города, основанного, вероятно, в VI в. до н.э. близ устья реки Пад (см.: примеч. 82). Некоторые авторы (см.: Юстин, XX, 1, 9) называют Адрию греческой колонией; по археологическим данным, она была смешанным греко-этрусским поселением.

81. См.прим.40 к кн. I.

82. Пад (греч. Эридан, ныне – По) – река, пересекающая Северную Италию с запада на восток.

83. Версию Ливия о прибытии венетов в Италию см.: I, 1, 2—3. Этноним венеты (энеты, венеды) известен в разных областях Европы. От североиталийских венетов сохранилось небольшое количество коротких надписей. Язык их италийский, но некоторые детали могут указывать на какие-то связи с балтийскими языками (венедов Северной Европы принято считать славянами).

84. Вопрос об этнической принадлежности ретов не решен однозначно. Язык их, видимо, был прединдоевропейским. Он, вероятно, подвергся некоторому влиянию этрусского (реты пользовались североэтрусским письмом), что и дало античным авторам повод считать этот язык искаженным этрусским.

85. Сообщение Ливия о миграции галльских племен и о ее причинах основано на греческой литературной традиции (причем достаточно поздней, II—I вв. до н.э.) этнографических описаний.

86. Ср.: Цезарь. Записки о Галльской войне, I, 1, 1: «Галлия вся разделена на три части, из которых одну населяют белги, другую аквитаны, третью те, что на своем языке называются кельтами, а на нашем галлами». Эти последние занимали территорию между Сеной, Луарой и Рейном. Из всех античных авторов лишь Цезарь и Ливий не отождествляют вполне понятий «галлы» и «кельты», у других (ср. например: Павсаний. Описание Эллады, I, 4, 1; Страбон. IV, 189) оба названия определяют одну и ту же этническую общность.

87. Другие авторы (Плутарх. Камилл, 15; Цезарь. Записки о Галльской войне, VI, 24, 1; Аппиан. Кельтские войны, 2, 2) считают причиной переселения неплодородность галльских земель.

88. Герцинские горы (или Герцинский лес) – горные цепи, расположенные на территории Южной Германии и Чехии. В античных описаниях местоположения и протяженности этого массива есть некоторые расхождения.

89. Ливий перечисляет здесь семь основных галльских племен.

90. Трикастины – галльское племя, обитавшее на территории современного Прованса (в низовьях Роны).

91. Здесь, вероятно, подразумевается переход через Альпы, совершенный Геркулесом после того, как он угнал быков Гериона (десятый подвиг). Ср. также позднее сказание о том, как Геракл-Геркулес во время войны с Герионом стал отцом Галата, который и дал свое имя галатам-галлам (см. Диодор Сицилийский, V, 24; ср.: Тацит. История, 42). Такие сказания обязаны своим возникновением определенной тенденции в греко-римской мифографии, а именно: по мере расширения территорий, по тем или иным причинам представлявших интерес для греков или римлян, искусственно обогащались и представления о греческих и римских богах, в сферу «деятельности» которых включались новоосвоенные (или новообнаруженные) территории. Как правило, это сопровождалось «контаминацией» греко-римских богов с местными божествами.

92. Саллювии – кельтско-лигурийское племя, населявшее территорию между рекой Родан (совр. Рона) и Морскими Альпами.

93. Фокея – греческий (ионийский) город в Малой Азии. В 600 г. до н.э. фокейцы основали на лигурийском (см. примеч. 97) берегу колонию Массилию (совр. Марсель). Впоследствии Массилия превратилась в цветущий город, один из главных центров распространения эллинизма на Западе.

94. Это тот же путь, каким, согласно Ливию, шел Ганнибал (ср.: XXI, 38—39). Дурия и Тицин – притоки Пада.

95. Таким образом, по хронологии Ливия получается, что Медиолан был основан вскоре после 600 г. до н.э. В действительности г. Медиолан (совр. Милан) был основан инсубрами (одно из могущественнейших галльских племен; вопреки утверждению Ливия, инсубры не были родственны эдуям и составляли самостоятельное племенное образование) около 396 г. до н.э. на месте разрушенного ими этрусского города (который, в свою очередь, был построен этрусками не ранее 525 г. до н.э.). См.: Плиний. Естественная история. III, 3, 125.

96. См.: Полибий, II, 17 и Катулл, 67, 34. На территории, которая была захвачена галльским племенем ценоманов, находились города Бриксия и Верона, Кремона и Мантуя (см.: Страбон, V, 213).

97. Существует версия, определяющая либуев как коренное лигурийское население. Сами лигурийцы в классические времена населяли территорию между Приморскими Альпами и Апеннинами, от Массилии до Пизы. Язык этих древних племен, как считают сейчас, был прединдоевропейским.

98. Ср.: V, 34, 5, где сеноны названы в числе первых переселенцев. Противоречие объясняется, возможно, тем, что в источниках Ливия речь шла о двух волнах переселения сенонов, но, может быть, и просто неверным истолкованием текста греческого источника (ср.: Полибий, II, 17, 7). Наиболее ранние авторы, сообщающие о захвате Рима галлами: Феопомп (Плиний. Естественная история, III, 57); Гераклид (Плутарх. Камилл, 22; ср.: Полибий, II, 22, 4), говорят о галлах вообще, не уточняя названия племени. Более поздняя версия идентифицирует это племя с сенонами (см.: Диодор Сицилийский, XIV, 113, 3 сл.; Страбон V, 212; Аппиан. Кельтские войны, 11, 1). Утент (совр. Узо?) и Эзиз (совр. Эзина) – речки в Северной Италии.

99. Цизальпинская Галлия – территория Северной Италии между Апеннинами и Альпами, заселенная в V в. до н.э. кельтскими племенами (см выше: V, 34—35).

100. Версия об обращении жителей Клузия к Риму за помощью сомнительна. Ср. рассказ Диодора Сицилийского (XIV, 113, 3—7), где этот мотив отсутствует (ср. также: Дионисий Галикарнасский, XIII, 11—12).

101. Характерный риторический прием – ср.: Цицерон. Против Верреса, II, V, 6; 50; О консульских провинциях, 29; 31; 34.

102. По Дионисию Галикарнасскому (XIII, 12, (19)), были укомплектованы четыре легиона, а со вспомогательными частями римская армия (включая союзников) достигала 40 тыс. человек. Та же цифра у Плутарха (Камилл, 18, 5), который считает набранное войско численно достаточным, но необученным (большинство новобранцев впервые держало в руках оружие).

103. Имеется в виду Соляная дорога.

104. Ср. ниже: V, 39, 5. Черта, типичная для античных описаний галлов (и вообще варваров) – ср.: XXXVIII, 38, 17, 4; Полибий, II, 29, 5—6; Цезарь. Записки о Галльской войне, V, 37, 3.

105. Собств. «царек» (regulus) – так же он именуется и в V, 48, 8.

106. Битва при Аллии произошла 18 июля 390 г. до н.э. См.: VI, 1, 11. По Плутарху (Камилл, 19, 1), битва при Аллии произошла «после летнего солнцеворота, около полнолуния».

107. Аниен впадает в Тибр между Римом и Фиденами.

108. Ср. ниже: V, 40, 7. Вероятно, и здесь речь идет о фламине Квирина.

109. Ср. ниже: V, 45, 4; 54, 5, где для того же года (390 г. до н.э.) даются другие даты: 400 и 365 гг. от основания Города соответственно. Между тем, следуя хронологии самого Ливия (ср., например: IV, 7, 1), 390 г. до н.э. соответствует 364 г. от основания Города. Причины расхождения можно видеть в том, что здесь (V, 40, 1) и в V, 45, 4 даются округленные даты, а в V, 54, 5, где назван 365 г., возможно, отразились мистические представления о так называемом великом годе – периоде, число лет в котором равно числу дней в году (см.: Цензорин. О дне рождения, 19; ср. также: Августин. О граде Божием, XVIII, 54).

110. Собственно, речь идет о больших глиняных сосудах, какие употреблялись для хранения вина, масла и сыпучих продуктов.

111. Т.е. на курульных креслах (см. примеч. 39 к кн. I). Такое кресло – знак достоинства царей, а при Республике – должностных лиц, облеченных высшей властью.

112. На таких колесницах («тенсах») изображения богов перевозились во время игр из храмов в цирк.

113. Рассказ о гибели стариков-сенаторов, возможно, восходящий к семейным преданиям рода Папириев, несмотря на сознательную оговорку Ливия («некоторые передают...»), несомненно отражает определенный ритуал добровольного принесения себя в жертву (ср.: VIII, 10, 11; XXVI, 10, 9; Цицерон. О природе богов, II, 10).

114. Собств. «в передней». Выше (41, 2): «в своих домах» (буквально даже: «в середине дома»).

115. «Черепаха» – здесь боевое построение, при котором воины держат щиты над головами, а стоящие в первом ряду – перед собой.

116. Т.е. между 6 и 9 часами вечера.

117. Видимо, речь идет о соляных разработках на правом берегу Тибра, близ Остии (см.: примеч. 111 к кн. I).

118. Т.е. облачившись в тогу таким образом, что руки оставались свободными. Такой вид облачения, заимствованный у жителей г. Габии (см.: примеч. 152 к кн. I), использовался при совершении определенных религиозных обрядов (см.: например: Вергилий. Энеида, VII, 612).

119. Легенда о Фабии Дорсуоне отражает действительно существовавшую ритуальную связь родов Фабиев с Квириналом.

120. Существует мнение о недостоверности всего рассказа о возвращении Камилла в Рим в качестве диктатора и о его роли в дальнейших событиях. Куриатский закон о власти – окончательное социально-правовое утверждение полномочий должностного лица, облеченного властью. Принималось куриатными комициями (о них см. примеч. 129 к кн. IX).

121. О ней см.: I, 7, 8.

122. См. выше: V, 31, 2 и примеч. 68. Знаменитый рассказ о гусях, которые спасли Рим, возможно, позднейшего происхождения.

123. Это место (busta Gallica) находилось у подножия Капитолия (см.: XXII, 14, 11). Предложенное Ливием объяснение этого названия было не единственным у античных авторов (ср., например: Варрон. О латинском языке, V, 157).

124. По всей видимости, это этиологический миф, связанный с культом Юпитера Хлебника (см.: Валерий Максим, VII, 4, 3; Овидий. Фасты, VI, 350).

125. Диодор и Плутарх называют такую же сумму; Дионисий Галикарнасский – вдвое большую (25 талантов, т.е. 2 тыс. фунтов); Плиний (Естественная история, XXXIII, 14) сообщает, что 2 тыс. фунтов золота были найдены во время предпринятых в 52 г. до н.э. Помпеем раскопок под престолом в храме Юпитера Капитолийского.

126. Рассказ Ливия об изгнании галлов, особенно взятый в сравнении с другими источниками (ср.: Полибий, II, 18, 3; Диодор Сицилийский, XIV, 117, 7; Страбон, V, 220; Светоний. Тиберий, 3, 2), явно направлен на то, чтобы в меру возможности смягчить или затушевать понесенное римлянами унижение (выкуп) и подчеркнуть роль Камилла в спасении Города.

127. Возможно, что эти титулы приписаны Камиллу поздней обработкой предания (ср. примеч. 1 к кн. VI; уместно вспомнить также, что Гай Юлий Цезарь Октавиан принял титул «Август» в 27 г. до н.э., лишь после длительных колебаний предпочтя его титулу «Ромул»)

128. См.: примеч. 22 к кн. III.

129. Капитолийские игры устраивались не государством, а специальной коллегией «капитолийцев». Традиция о раннем происхождении этих игр устойчива, но не едина: некоторые источники (древние комментарии к Вергилию и др.) связывают их основание с Ромулом. Согласно этой версии, игры старше Капитолийского храма и сначала назывались Тарпейскими, а проводились при храме Юпитера Феретрия (см.: примеч. 47 к кн. I). Другие (Плутарх. Камилл, 5: Фест, 430 L.), как и Ливий, считают основателем игр Камилла, но связывают их с взятием Вей. Игры происходили 15 октября, включали в себя состязания в кулачном бою и в беге.

130. Ай Локутий («Говорящий Вещатель») – обожествленное олицетворение «голоса», прозвучавшего будто бы на этом месте и предупреждавшего о галльском нашествии (см. выше: V, 32, 6).

131. Ср. выше: V, 25, 9, а также: Диодор Сицилийский, XIV, 116, 8; Плутарх. Камилл, 8, 3—4.

132. Должностные лица и сенат давали «пир Юпитеру» 13 сентября в день освящения Капитолийского храма (таким образом, пир приходился на время Великих игр – см.: примеч. 119 к кн. I). В жертву приносилась белая телка. Пир «возглавляли» трое богов: Юпитер, чья статуя с накрашенным красной краской лицом располагалась на ложе (подушке), Юнона и Минерва, чьи изображения помещались на креслах. Перед ними ставились столы с едой и, видимо, звучала музыка. Впоследствии эту церемонию стали повторять 13 ноября во время Плебейских игр (см.: XXV, 2, 10).

133. Имеется в виду Палладий (см.: примеч. 72 к кн. I).

134. См.: примеч. 74 к кн. I.

135. О священнодействиях на Альбанской горе см. выше, примеч. 36. В Лавинии консулы, преторы и диктаторы по вступлении в должность совершали жертвоприношения Пенатам и Весте.

136. О померии (священной городской черте) см.: примеч. 138 к кн. I. Вне померия созывались центуриатные комиции.

137. Речь идет о «хижине Ромула» на Капитолии (см.: Витрувий, II, 1, 5). Была и вторая – на Палатине. Обе они поддерживались (даже если приходилось сгоревшую строить заново) в прежнем виде и во времена Ливия.

138. Ювента в Риме была богиней не просто юности, но «юношества» – младшего воинского возраста. Вступая в него (надевая «мужскую тогу»), молодой римлянин делал взнос в кассу Ювенты. Из текста Ливия следует, что и за святилищем Ювенты, как за святилищем Термина (ср.: I, 55, 4), было оставлено их прежнее место на территории будущего Капитолийского храма, так как птицы авгуров «не позволили» их передвигать. Действительно, Ювенту чтили в этом храме, в приделе Минервы (Дионисий Галикарнасский, III, 69, 5; Плиний. Естественная история, XXXV, 108).