Керам К. Боги, гробницы и ученые

ОГЛАВЛЕНИЕ

КНИГА ПИРАМИД

"Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!"
Наполеон

"Те, кто строил из гранита, кто замуровывал камеру в пирамиду, создавая
прекрасные творения...
их жертвенные камни так же пусты, как и тех уставших, которые покоятся
на берегу,
не оставив после себя наследников".
Из древнеегипетского папируса
"О мать Нейт! Простри надо мной свои крылья, извечные звезды..."
Надпись на саркофаге Тутанхамона

Глава 9. ПОРАЖЕНИЕ ОБОРАЧИВАЕТСЯ ПОБЕДОЙ

У истоков археологического открытия Египта стоят Наполеон I и Виван
Денон - император и барон, полководец и человек искусства. Часть пути они
прошли вместе; они были хорошо знакомы, хотя были совершенно разными людьми.
Оба они умели держать перо в руках, но из-под пера одного выходили приказы,
декреты и своды законов, а другого - легкомысленные, безнравственные, даже
порнографические новеллы и рисунки, которые принадлежат к числу "раритетов
для любителей"; тот факт, что именно Денон принял участие как
специалист-искусствовед в египетской экспедиции Наполеона, явился одной из
тех счастливых случайностей, значение которых в полной мере выявляет лишь
будущее.
17 октября 1797 года был подписан мир в Кампо-Формио. Итальянский поход
окончился, и Наполеон возвратился в Париж.
"Героические дни Наполеона позади!" - писал Стендаль. Он ошибался.
Героические дни еще только начинались. Но еще до того, как Наполеон, подобно
комете, осветил, а потом опалил всю Европу, он отдался "безумному замыслу,
порожденному больной фантазией". Беспокойно расхаживая из угла в угол в
узкой комнатушке, пожираемый честолюбием, сравнивая себя с Великим
Александром, отчаявшись в несвершенном, он писал: "Париж давит на меня так,
словно на мне свинцовые одежды. Ваша Европа - это кротовая нора. Только на
Востоке, где живут шестьсот миллионов человек, могут быть основаны великие
империи и осуществлены великие революции". (Впрочем, высокая оценка Египта
как двери на Восток значительно старше: Гете предсказал и политически верно
оценил значение строительства Суэцкого канала, а еще ранее Лейбниц, в 1672
году, составил доклад Людовику XIV, в котором он совершенно правильно - в
смысле последующего политического развития - изложил значение Египта в
политике создания французской империи.)
19 мая 1798 года с флотом в триста двадцать восемь кораблей, имея на
борту тридцать восемь тысяч солдат и офицеров (почти столько же, сколько
было у Александра, когда он отправился на завоевание Индии), Наполеон вышел
из Тулона в открытое море. Цель: через Мальту на Египет.
План Александра! Для Наполеона Египет тоже не был самоцелью: его взгляд
проникал дальше, в Индию. Поход за море был попыткой нанести Англии,
неуязвимой в своем центре - Европе, смертельный удар на периферии. Нельсон,
командующий английским флотом, тщетно крейсировал целый месяц в Средиземном
море: дважды он был от Бонапарта чуть ли не на расстоянии пушечного выстрела
и оба раза упускал его.
2 июля Наполеон вступил на египетскую землю. После изнурительного
перехода по пустыне солдаты купались в Ниле, а затем перед ними возник Каир,
словно видение из "Тысячи и одной ночи", с тонкими башнями своих четырехсот
минаретов, с куполом мечети Джали аль-Ашар. Но рядом с множеством
изумительных по своему изяществу и филигранной орнаментике зданий,
вырисовывавшихся в туманной дымке рассвета, рядом с великолепием этого
утопающего в роскоши волшебного мира ислама были видны силуэты гигантских
сооружений. Расположенные напротив серо-фиолетовой стены гор Маккатама, они
вздымались прямо из желтой суши пустыни; это были пирамиды Гизэ, холодные,
огромные, отчужденные - окаменевшая геометрия, немая вечность, свидетели
того мира, который был мертв уже тогда, когда ислам еще не родился.
Солдатам было не до восхищения и удивления; перед ними лежало мертвое
прошлое, Каир был волшебным будущим, а сейчас им противостояло воинственное
настоящее - армия мамелюков: десять тысяч великолепно обученных всадников,
танцующие от нетерпения кони, сверкающие ятаганы, и впереди - владыка Египта
Мурад в окружении двадцати трех беев, на белоснежном коне, в зеленом
тюрбане, усыпанном бриллиантами. Указав на пирамиды, Наполеон воскликнул:
"Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!" Это было не
только обращение полководца к солдатам, психолога к массам - это был вызов
человека Запада мировой истории.
Сражение было жестоким, и победил не фанатизм мусульман, а европейская
выучка, победили европейские штыки. Бой превратился в бойню. 25 июля
Бонапарт вошел в Каир. Казалось бы, половина пути в Индию уже пройдена, но 7
августа произошло морское сражение при Абукире. Нельсону удалось наконец
обнаружить французский флот, и он обрушился на него, словно карающий ангел.
Наполеон попал в западню. Египетская авантюра была обречена. Операция
тянулась еще год; еще были победы: победа генерала Дезэ в Верхнем Египте, а
в самом конце - победа Наполеона в битве у Абукира, у того самого Абукира,
который оказался свидетелем разгрома и уничтожения его флота. Но еще больше
этот год был знаменателен нуждой, голодом, холерой, а многим он принес и
слепоту - следствие египетской глазной болезни, которая превратилась в
постоянного спутника всех походов и даже получила у ученых специальное
название "Ophthalmia militaris".
19 августа 1799 года Бонапарт бежал, бросив свою армию. А 23 августа он
стоял на борту фрегата "Муирон" и смотрел, как погружались в море берега
страны фараонов. Отвернувшись, он обратил свой взор к Европе.
Последствием этой неудавшейся в военном отношении экспедиции Наполеона
было политическое открытие современного Египта и научное открытие древнего.
На кораблях французского флота находились не только две тысячи пушек, но и
сто семьдесят пять "ученых штатских", а кроме того, библиотека с едва ли не
всеми, какие только возможно было отыскать во Франции, книгами о стране на
Ниле и несколько десятков ящиков с научной аппаратурой и измерительными
приборами.
Весной 1798 года Наполеон впервые ознакомил ученых в большом зале
заседаний Institut de France со своими планами. Держа в руках двухтомное
"Путешествие по Аравии" Нибура, твердо постукивая по кожаному переплету
указательным пальцем в подтверждение своих слов, он говорил о задачах науки
в Египте. Несколько дней спустя на борту его кораблей стояли астрономы и
геометры, химики и минералоги, специалисты в области техники и ориенталисты,
художники и писатели. Среди них - своеобразный человек, рекомендованный
Наполеону в качестве рисовальщика легкомысленной Жозефиной.
Его полное имя было Доминик Виван Денон. При Людовике XV он был
хранителем коллекции древностей и слыл любимцем Помпадур. Будучи секретарем
посольства в Петербурге, он пользовался расположением Екатерины. Светский
человек, ценитель прекрасного пола, дилетант во всех областях изящных
искусств, всегда полный сарказма, насмешливый и остроумный, он умел быть в
дружеских отношениях со всем светом. Находясь на дипломатической службе в
Швейцарии, он частенько навещал Вольтера и написал знаменитый "Завтрак в
Ферне". Другой рисунок - "Молитва пастухов", исполненный в манере
Рембрандта, - помог ему даже стать членом Академии. Наконец, во Флоренции, в
насыщенной искусством атмосфере тосканских салонов, его настигла весть о
начале Великой французской революции. Он поспешил в Париж. Еще недавно
посланник, gentilhomme ordinaire, богатый, независимый человек, он нашел
свое имя в эмигрантском списке и узнал, что его поместья отобраны в казну, а
состояние конфисковано.
Обедневший, одинокий, многими преданный, он влачил убогое
существование, скитался по жалким углам, жил на деньги, вырученные от
продажи того или иного рисунка, бродил возле рынка, видел, как на Гревской
площади падали головы многих из его бывших друзей, и так до тех пор, пока не
нашел неожиданного покровителя - Жака-Луи Давида, великого художника
революции. Он получил возможность гравировать давидовские эскизы костюмов,
те самые эскизы, которые должны были революционизировать и моду. Этим он
завоевал расположение Неподкупного; едва ступив на паркет после грязи
Монмартра, по которой ему пришлось бродить, он, найдя применение своему
дипломатическому таланту, получил от Робеспьера обратно свои имения, был
вычеркнут из эмигрантского списка. Он познакомился с красавицей Жозефиной де
Богарнэ, был представлен Наполеону, понравился ему и таким образом стал
участником египетского похода. Вернувшись из страны на Ниле, теперь уже
испытанный, признанный, пользующийся всеобщим уважением, он был назначен
генеральным директором всех музеев. Следуя по пятам за Наполеоном,
победителем на полях сражений всей Европы, он организовывал художественные
трофеи (называя это собиранием) и в результате положил основание одной из
величайших коллекций Франции.
Коль скоро его дилетантские занятия живописью и рисованием принесли ему
такой большой' успех, он имел все основания надеяться добиться не меньшего
успеха и на литературном поприще. Невозможно, доказывали в одном обществе,
написать настоящую любовную историю, сохраняя благопристойность. Денон
заключил пари и через двадцать четыре часа положил на стол "Le Point de
lendemain" - новеллу, которая завоевала ему особое место в литературе,
которая известна среди знатоков как наиболее деликатная в своем жанре и о
которой Бальзак сказал: "...это великолепное руководство для мужей, а для
людей холостых - бесценная картина нравов последнего столетия".
Ему принадлежит также и "Oeuvre Priapique" - впервые появившийся в 1793
году сборник гравюр, который содержит в себе все, что обещает заглавие, и в
своей фаллической ясности не оставляет желать ничего лучшего. Любопытно, что
публицисты-археологи, основательно занимавшиеся Деноном, кажется, даже не
подозревали об этой стороне его деятельности. Не менее забавно и то, что
такой добросовестный историк культуры, как Эдуард Фукс, посвятивший как
исследователь нравов целый раздел своей книги Денону-порнографу, в свою
очередь, кажется, ничего не знал о той важной роли, которую сыграл Денон в
годы становления египтологии.
Между тем этот разносторонний, во многих отношениях удивительный
человек совершил дело, о котором нельзя забыть. Если Наполеон, завоевав
Египет с помощью оружия, все-таки не смог удержать его в своих руках более
года, то Денон, завоевав страну фараонов с помощью карандаша, сохранил ее
для вечности и открыл ее нашему сознанию.
Когда он, до этого лишь салонный завсегдатай, впервые ступил на
египетскую землю, почувствовал знойное дыхание пустыни, увидел, полу
ослепленный, бесконечную рябь песков, он, должно быть, пришел в восторженное
состояние, которое уже не покидало его: огромные руины доносили до него,
казалось, дыхание пяти ушедших в прошлое тысячелетий.
Его прикомандировали к Дезэ, который вместе со своей армией устремился
по следам предводителя мамелюков Мурада в Верхний Египет. И, несмотря на то
что ему уже шел пятьдесят второй год, а генерал, выказывавший ему
расположение, годился по возрасту ему в сыновья, Денон не считался ни с
лишениями, ни с трудностями, связанными с климатом, вызывая восторг и
удивление солдат, многие из которых были еще совсем юными. Его можно было
видеть и скачущим во весь опор на своей заморенной лошаденке в авангарде и
задумчиво плетущимся в хвосте обоза. Рассвет уже не заставал его в палатке.
Он рисует и на остановках и на марше, он не расстается со своей папкой даже
во время скудного обеда. "Тревога!" Он ввязывается в перестрелку,
воодушевляет солдат, размахивая своей папкой... Вдруг какая-то сцена
привлекает его внимание, и он забывает обо всем на свете, забывает, где
находится, - он рисует...
Потом он стоит перед иероглифами: он ничего о них не знает, и нет
никого рядом, кто мог бы удовлетворить его любознательность. Он срисовывает
их на всякий случай и, не будучи специалистом, все же правильно подмечает
самое главное, самое важное, различая три вида иероглифов - "углубленные",
"выпуклые" и "en creux", - и приходит к правильному заключению, что они
относятся к разным эпохам. В Саккара он делает рисунок ступенчатой пирамиды,
в Дендера - грандиозных руин строений эпохи Нового царства; он без устали
носится по развалинам Стовратных Фив и впадает в отчаяние, если приказ о
выступлении приходит раньше, чем он успевает запечатлеть в своих рисунках
все, что предстает перед его глазами. Бранясь, он сгоняет двух-трех
слоняющихся без дела солдат, и они еще успевают в спешке, второпях очистить
от песка голову статуи, привлекшую его внимание. Авантюристический поход
продолжается. Войска доходят до Асуана, до Первого порога. В Элефантине
Денон зарисовывает очаровательный окруженный колоннами небольшой храм
Аменхотепа III, и этот отличный рисунок останется единственным изображением
храма, ибо в 1822 году он будет разрушен. И когда войска поворачивают назад,
направляясь домой (победа под Седиманом одержана: Мурад-бей разбит
наголову), барон Доминик Виван Денон увозит в своих бесчисленных папках
добычу более ценную, чем трофеи, которыми поживились солдаты, захватившие
украшения мамелюков, ибо, как бы ни воспламенялось его художественное
воображение в чужих краях, от этого никогда не страдала точность его
рисунков. Он придерживался в своих рисунках того вполне применимого и к
научным целям реализма, который характеризовал произведения старых мастеров
и граверов на меди, не пренебрегавших ни одной деталью; не имея ни малейшего
понятия ни об импрессионизме, ни об экспрессионизме, они позволяли называть
себя ремесленниками и не воспринимали это как уничижительную кличку. Поэтому
его рисунки стали драгоценнейшим материалом для научных исследований и
изысканий. И в основном на его материалах был написан труд, который положил
начало египтологии, - "Описание Египта" ("Description de 1'Egypte").
Тем временем в Каире был основан Египетский институт. Пока Денон
занимался своими рисунками, остальные ученые и художники обмеривали и
считали, изучали и собирали то, что они нашли на поверхности. Материал,
никем еще не обработанный и загадочный, лежал прямо сверху и был так богат,
что не было никакой необходимости браться за лопату. Кроме отливок, записей,
копий, рисунков, различных образцов флоры и фауны, минералов, в это собрание
попали двадцать семь скульптур, в большинстве разбитых, и несколько
саркофагов. Была здесь и находка совершенно особого рода: черная
отполированная базальтовая стела - камень с высеченной тремя различными
письменами надписью на трех разных языках; этот камень получил широкую
известность как "Трехъязычный камень из Розетты", и ему было суждено стать
ключом ко всем тайнам Египта.
Но после капитуляции Александрии в сентябре 1801 года Франции пришлось,
как она ни противилась этому, передать Англии захваченные египетские
древности. Генерал Хатчинсон доставил транспорт, и Георг III передал
драгоценные обломки, являвшиеся в те времена необычайной редкостью, в
Британский музей. Казалось, усилия Франции остались втуне, год работы
потрачен бессмысленно, а те ученые, которые стали жертвой египетской
болезни, совершенно напрасно лишились зрения. И вдруг выяснилось, что и
того, что доставлено в Париж, с избытком хватит на целое поколение ученых:
оказалось, что со всего материала сняты копии; первым, кто зримо и
основательно изложил результаты египетской экспедиции, был Денон, который в
1802 году опубликовал свое "Путешествие по Верхнему и Нижнему Египту"
("Voyage dans la Haute et la Basse Egypte"). Одновременно Франсуа Жомар,
опираясь на материалы научной комиссии, и прежде всего на материалы Денона,
приступает к составлению того труда, которому было суждено единственный раз
в истории археологии ввести сразу в современный мир совершенно неведомую до
тех пор цивилизацию, хотя, правда, и не полностью исчезнувшую, как,
например, троянская, но по меньшей мере столь же древнюю, да и не менее
загадочную, о существовании которой было до того дня известно лишь некоторым
путешественникам.
"Описание Египта" выходило в свет на протяжении четырех лет в 1809-1813
годах. Впечатление, которое произвели эти 24 увесистых тома, было
колоссальным; его можно сравнить разве только с сенсацией, вызванной
впоследствии первой публикацией Ботта о Ниневии, а еще позднее книгой
Шлимана о Трое. В наш век всеобщего распространения ротационных машин трудно
себе представить, какое значение имели великолепные содержательные издания
тех времен с бесчисленными, нередко красочными гравюрами, в роскошных
переплетах, доступные лишь зажиточным людям, которые бережно хранили их,
видя в них сокровищницы знания. Ныне, когда любое ценное научное открытие
мгновенно становится достоянием всего света, распространяясь и размножаясь в
гигантских масштабах посредством фотографии, печати, кино, радио,
сталкиваясь с другими публикациями - одной крикливее другой, - которые
каждый может приобрести и тут же забыть о них, ибо его внимание всецело
поглотит очередная новинка, ныне, когда ничто уже не хранится столь бережно,
когда ценное и значительное подчас теряется среди макулатуры, - можно лишь с
большим трудом представить себе, какое волнение охватывало людей, когда они
получали первые тома "Описания" и видели никогда не виденное, читали о
никогда не слышанном, узнавали о жизни, о былом существовании которой они до
сих пор и не подозревали. Заглянув в глубь прошедших веков, они пришли в еще
более благоговейное волнение, чем мы, ибо культура Египта была значительно
более древней, чем любая известная в те времена, а сам Египет был стар уже
тогда, когда первые собрания на Капитолии положили основание политике
римской державы. Он был древен и занесен песками уже в те времена, когда
германцы и кельты охотились в лесах Северной Европы на медведей. Его
замечательная культура существовала уже тогда, когда еще только начинала
править первая египетская династия, - с этого времени можно говорить о
начале достоверной истории Египта; а когда вымерла двадцать шестая династия,
до начала нашей эры оставалось еще полтысячелетия. Еще должны были пройти
времена господства Ливии, Эфиопии, Ассирии, Персии, Греции, Рима, и лишь
тогда взошла звезда над Вифлеемом.
Разумеется, существование каменных чудес на берегах Нила не было
тайной, но сведения о них носили полулегендарный характер и были явно
недостаточны. Лишь немногие памятники попали в музеи, лишь немногие были
доступны широкому обозрению. Римский турист мог любоваться львами на
лестнице Капитолия (ныне они исчезли), статуями царей династии Птолемеев, то
есть произведениями, относящимися к весьма поздней эпохе и изготовленными в
те времена, когда блеск Древнего Египта уже померк, когда ему на смену
пришел Александрийский эллинизм; кроме того, были известны несколько
обелисков (в Риме их было двенадцать), несколько рельефов в садах кардиналов
и скарабеи - изображения навозного жука, которого египтяне считали
священным. Загадочные знаки на брюшке скарабея были причиной того, что
скарабеи были распространены в Европе как амулеты, а в более позднее время
стали использоваться как украшения и печатки. Это было все.
Очень немногое могли предложить и парижские книготорговцы: книги, в
которых затрагивались проблемы Древнего Египта, можно было буквально
пересчитать по пальцам. Правда, в 1805 году появилось большое пятитомное
издание Страбона - великолепный перевод его географических работ (Страбон
объездил Египет во времена Августа), и, таким образом, то, что до сих пор
было доступно лишь специалистам-ученым, стало всеобщим достоянием. Много
ценных научных сведений содержалось и во второй книге Геродота, этого
удивительного путешественника древности. Но кто читал сочинения Геродота и
кто помнил все остальные, разрозненные сведения античных авторов,
содержавшиеся в самых различных сочинениях?

Ранним утром солнце поднимается на голубовато-стальном небе - сначала
желтое, затем ослепительно яркое, потом увядающее; оно движется по
небосводу, отражаясь в коричневом, желтом, желтовато-коричневом, белом
песке. Словно врезанные в песок, лежат глубокие тени - темные силуэты редких
здесь строений, деревьев, кустов.
Сквозь эту вечно залитую солнцем, не знающую непогоды пустыню (здесь не
бывает ни дождя, ни снега, ни тумана, ни града) - пустыню, которая никогда
не слышала раскатов грома и никогда не видела блеска молнии, где воздух
сухой, стерильный, консервирующий, а земля бесплодная, крупитчатая, ломкая,
крошащаяся, катит свои волны отец всех потомков, "отец всемогущий Нил". Он
берет начало в глубинах страны и, вспоенный озерами и дождями в темном,
влажном, тропическом Судане, набухает, заливает все берега, затопляет пески,
поглощает пустыню и разбрасывает ил - плодородный нильский ил; каждый год на
протяжении тысячелетий он поднимается на шестнадцать локтей - шестнадцать
детей резвятся около речного бога в символической мраморной группе Нила в
Ватикане, - а затем медленно вновь возвращается в свое русло, сытый и
умиротворенный, поглотив не только пустыню, но и сушь земли, сушь песка.
Там, где стояли его коричневые воды, появляются всходы, произрастают злаки,
давая необыкновенно обильные урожаи, принося "жирные" годы, которые могут
прокормить "тощие". Так каждый год вновь возрождается Египет, "дар Нила",
как его еще две с половиной тысячи лет назад назвал Геродот, житница
древнего мира, которая заставляла Рим голодать, если в тот или иной год вода
стояла слишком низко или, наоборот, прилив был слишком высок.
Там, в этой местности, с ее сверкающими куполами и хрупкими минаретами,
в городах, переполненных людьми с различным цветом кожи, принадлежащими к
сотням различных племен и народов - арабами, нубийцами, берберами, коптами,
неграми, - в городах, где звучат тысячи разных говоров, возвышались, словно
вестники другого мира, развалины храмов, гробниц, остатки колонн и дворцовых
залов.
Там вздымались ввысь пирамиды (шестьдесят семь пирамид насчитывается на
одном лишь поле близ Каира!), выстроившиеся в сожженной солнцем пустыне на
"учебном плацу солнца" - чудовищные склепы царей; на сооружение лишь одного
из них ушло два с половиной миллиона каменных плит, сто тысяч рабов на
протяжении долгих двадцати лет воздвигали его.
Там разлегся один из сфинксов - получеловек, полузверь с остатками
львиной гривы и дырами на месте носа и глаз: в свое время солдаты Наполеона
избрали его голову в качестве мишени для своих пушек; он отдыхает вот уже
многие тысячелетия и готов пролежать еще многие; он так огромен, что
какой-нибудь из Тутмесов мог бы соорудить храм между его лап.
Там стояли тонкие, как иглы, обелиски - часовые храмов, пальцы пустыни,
воздвигнутые в честь царей и богов; высота многих из них достигала 28
метров. Там были храмы в гротах и храмы в пещерах, бесчисленные статуи - и
деревенских старост, и фараонов, саркофаги, колонны, пилоны, всевозможные
скульптуры, рельефы и росписи...
И все на этом грандиознейшем из существующих на свете кладбищ было
испещрено иероглифами - таинственными, загадочными знаками, рисунками,
контурами, символическими изображениями людей, зверей, легендных существ,
растений, плодов, различных орудий, утвари, одежды, оружия, геометрическими
фигурами, волнистыми линиями и изображениями пламени. Они были выполнены'на
дереве, на камне, на бесчисленных папирусах, их можно было встретить на
стенах храмов, в камерах гробниц, на заупокойных плитах, на саркофагах, на
стенах, статуях божеств, ларцах и сосудах; даже письменные приборы и трости
были испещрены иероглифами. "Тот, кто пожелал бы скопировать надписи на
храме Эдфу, даже если бы трудился с утра до вечера, не управился бы с этим и
в двадцать лет".
Таким был мир, открывшийся в "Описании" изумленной Европе, той самой
ищущей Европе, которая занялась исследованием прошлого, которая по настоянию
Каролины, сестры Наполеона, с новым рвением принялась за раскопки в Помпеях
и чьи ученые, восприняв у Винкельмана методику археологических исследований
и толкования находок, горели желанием проверить эти методы на практике.
Однако после стольких похвал по адресу "Описания Египта" нужно сделать
одну оговорку: представленный в нем материал - описания, рисунки, копии -
был, несомненно, доброкачественным, но там, где речь шла о Древнем Египте,
авторы ограничивались лишь регистрацией. В большинстве случаев они ничего не
объясняли, да они и не в состоянии были это сделать; там же, где они
все-таки пытались что-то объяснить, их объяснения были неверными.
Представленные ими памятники оставались немыми; попытка их
систематизации была искусственной: в ее основе лежало не знание, а интуиция.
Непонятными оставались иероглифы, неясными - знаки, чужим - язык.
"Описание Египта" открыло совершенно новый мир, но этот новый мир в
своих связях и отношениях, по своему устройству и по своей роли в древнем
мире был неразрешенной загадкой.
Как много нового можно было бы узнать, если бы только удалось
расшифровать иероглифы!
Но возможно ли это?
Де Саси, крупнейший парижский ориенталист, объявил: "Проблема слишком
запутана и научно неразрешима". Но, с другой стороны, разве скромный учитель
из Геттингена, по фамилии Гротефенд, не опубликовал исследование, которое
указало путь к расшифровке клинописи Персеполя, и разве не он поделился в
этом исследовании первыми результатами своей дешифровки? А ведь в
распоряжении Гротефенда был весьма незначительный материал, здесь же
бесчисленное множество иероглифических надписей лежало, так сказать, на
поверхности и было доступно всем.
А разве один из солдат Наполеона не обнаружил странную плиту из черного
базальта, о которой журнал, поместивший сообщение о ней, писал, что
благодаря этой счастливой находке мы имеем ключ к расшифровке иероглифов?
Впоследствии это мнение было подтверждено всеми учеными, которым удалось ее
увидеть.
Где тот исследователь, который сумеет использовать эту плиту? Вскоре
после того, как был найден Розеттский камень, журнал "Courier de 1'Egypte"
поместил об этом сообщение. Оно было напечатано в номере от 29 фрюктидора,
VII года революции, со ссылкой: "Розетта, 2 фрюктидора, VII года". И надо же
было, чтобы благодаря счастливой случайности этот номер издававшегося в
Египте журнала попал в дом отца того человека, который двадцать лет спустя,
проделав поистине гениальную, беспрецедентную работу, сумел прочесть надпись
на черном камне и тем самым разрешил загадку иероглифов.