Вершовский М. А другого глобуса у вас нет?

ОГЛАВЛЕНИЕ

Это сладкое слово "хуцпа"...

И вот во всех историях этих вроде как все не без повода получалось. Эстетизм там, хош непреодолимый, хладнокровие опять же, не говоря уже о неколебательном похренизме. Но я так скажу: мурдя все это, и собачья к тому же мурдя. Потому что все эти словесные выверты с потрохами в одно–единственное слово укладываются: ХУЦПА.
И поскольку я на слове этом настаиваю, то по всем правилам приличия должен своему читателю термин таковский разобъяснить. Причем вовсе не так, якобы я из олимпийского занебесья свысока с темной массой тут общаюсь. Я–то и сам слово это несколько всего лет назад для себя открыл, книжкой одной заинтересовавшись.
Слово это, между прочим, еврейское – хотя в Америке на удивление широкое хождение имеет. И вот один знающий человек, на мой интерес откликаясь, и пояснил мне, что оно, слово это, означает.
Сказать, что хуцпа это наглость – так он мне объяснял – значит почти ничего и не сказать. Это такая должна быть наглость, чтобы у другого человека, твою хуцпу наблюдающего, глаза не просто на лоб поперли, а чтобы к чертовой матери из орбит повыскакивали. И пример даже этот знающий человек привел.
Допустим, сказал он, наделать под чьей–то дверью – наложить, то есть, целую кучу (я, конечно, извиняюсь, но пример действительно в точку, и из этой песни мы слов выкидывать не будем) – так вот это будет наглость. Но ежели ты, кучу эту наложивши, тут же в дверь позвонишь и у открывшего дверь хозяина туалетной бумаги попросишь вежливо – вот это уже будет классическая и хрестоматийная хуцпа.
Я–то словом этим почему заинтересовался – на книжку одну, как я и говорил, набрел. Написал ее Алан Дершовиц, который мало что профессор Гарварда, так еще и адвокат. Из тех, кстати, что в бригаде по откачиванию денег у О.Дж.Симпсона работали. Так вот, книжка эта его так и называлась. "Хуцпа" – одно–единственное в титуле слово. А поскольку профессор этот меня давно интересовал, заело меня и с самой хуцпой разобраться. Разобрался, в общем.
А уже разобравшись, к литературно–публицистическому дару Дершовица проникся от всей души. У него первая фраза в книжке – самая первая! – звучала так: "Американским евреям нужно больше хуцпы". И теперь скажите, что не рукой мастера это написано – потому что после такого зачина кто ж книжку вообще отложит.
Но это я, конечно, отвлекся, поскольку не о Дершовице здесь – пока – речь. Речь у нас, если вы помните, о тех, на ком Дершовиц со товарищи зарабатывает.
Так вот я и говорю: хуцпа. Да вы и сами посудите: дом, скажем, ограбить, а потом в том же дому на кухне яичницу себе изобретать – чем оно структурно от того примера с кучей у двери и требованием туалетной бумаги отличается? То–то же, что ничем. Потому как – хуцпа.

Или такой, скажем, случай как вы себе классифицируете? Вызвали как–то гражданина одного, Тони Брайта – и, надо сказать, подозрительного весьма гражданина – повесткой в суд, в городе Вирджиния Бич. На слушание по его же, Тони Брайта, делу. По которому пытались его прищучить на предмет автомобильных краж – причем речь не о Тойоте Терсел или Форде Эскорт шла. В виду имелся солидняк – Мерседес, БМВ, Ауди, Вольво. Европейская все больше команда.
Ну, совсем уж крутых доказательств на его счет, видимо, не было – иначе б его не повесткой звали, а в наручниках без излишних экивоков в зал суда приволокли. Как бы там ни было, а на суд он пришел, чего–то там поогрызался, после чего дата следующего слушания назначена была. А пока он там огрызался, один из следователей, дело его крутивших, заинтересовался автомашиной Вольво, на которой Тони Брайт к зданию суда прибыл.
Заинтересовался, значит, Гари Нелсон – и решил номера этого Вольво проверить. Позвонил быстренько в родное отделение полиции. Компьютер и выдал: номера такие есть, но они ни от какого не от Вольво, а очень даже от Мерседеса. Уворованного.
Тогда Нелсон дал номер кузова самого Вольво (его через лобовое стекло хорошо видно). Компьютер говорит: а как же. И этот автомобиль из попертых. Вчера только и увели. Ну, тогда Нелсон ребятам своим в телефон говорит: брать будем.
А тут как раз и сам мистер Брайт гордой походкой из здания суда выходит, в Вольво этот садится – и поехал. И погонь с перестрелкой, кстати, никаких не было, поскольку гнаться ни за кем не пришлось. Отъехав от суда на ворованной машине – с номерами от другой ворованной машины – поехал Тони Брайт перекусить. В ресторанчик ПРЯМО НАПРОТИВ ПОЛИЦЕЙСКОГО УЧАСТКА – где его уже ждала целая куча радостно улыбавшихся людей в форме.
И если вот это вот – на свой же суд по поводу краж автомобильных на ворованной машине с номерами от другой ворованной машины приехать – так вот, если это не хуцпа, то я, выходит, со словом этим ни черта и не разобрался.

И еще один. Просто–таки зеркальный до йоты вариант – не считая того, что воришка помельче тут фигурирует. Но в прочем же – попробуйте сами отличия сыскать.
Вызвали некоего Чарлза Тейлора в суд в городе Вичита, штат Канзас. Обвинялся этот Тейлор в том, что с ножом в руках ограбил обувной магазин – взявши кассу, а заодно прихватив и пару крепких, удобных и красивых туристических ботинок.
Вышел тут к тумбочке на суде кассир, который, как он утверждал, этим злодеем Тейлором и был ограблен. Стал он было рассказывать, как оно все было – и вдруг застыл. Судья ему: давай, дескать, что там дальше–то было – а он онемел буквально. И вниз, в зал пальцем тычет.
Посмотрели туда, вниз. Сидит за первым столом – как оно и положено – обвиняемый Чарлз Тейлор с адвокатом своим. А из–под стола этого ноги его, Тейлора, торчат. В тех самых туристических ботинках – крепких, удобных и красивых.
Тут, конечно, и судья Джеймс Флитвуд на время дар речи потерял. Сказавши потом голосом ослабевшим: "Никогда не думал, что у кого–то может достать идиотизма на то, чтобы на суд явиться в ворованных башмаках..." Ботинки, конечно, сняли тут же, приобщив к делу – а хуцпистого Тейлора препроводили прямым ходом в тюряжку. В одних носках.

Оно и в целом у преступного этого элемента отношение к судам – где им, между прочим, пайку не на один год сплошь и рядом выписывают – самое наплевательское. Ну да опять–таки – кроме них самих никто за их хуцпу более и не платит.
И тут, может, не в одной только хуцпе дело. Хуцпа–то сама, как некоторые утверждают – да вон хоть профессор–адвокат Дершовиц упомянутый – дело полезное и нужное, отчего тот же Дершовиц, как вы знаете, ее рекомендует брать сколько унесешь. (Хотя опять–таки не всем оно, если я не напутал, рекомендовано было.) Но, видимо, в сочетании с тотальной безмозглостью дает она смесь прямо–таки взрывоопасную. Как, скажем, водород с кислородом. Которые порознь вроде и ничего – а вместе так прямо гремучая смесь.
Такая вот смесь и рванула, когда некоего Брэндона Хьюза на тумбочку в суде вызвали на предмет того, что оспаривал он какие–то выписанные на него дорожные штрафы.
Вызвали его, значит, на тумбочку, Библию подсунули. Теперь ему полагалось левую руку на эту Библию положить, а правую в торжественном жесте поднять, ладонь вперед выставив (в некотором подобии древнеримского приветствия, которое нам и по более свежим временам знакомо) – и произнести, что, дескать, обязуется он говорить "правду, только правду, и ничего, кроме правды, да поможет ему Бог".
Ну, Хьюз этот левую руку на Библию возложил и принялся правую из кармана штанов высупонивать. И вынул–таки эту свою правую руку, вслед за которой из широких штанин и вывалился прямо на пол суда – пакет кокаина.

С этим вот, кстати, делом – с дурью всякой да наркотой в здание суда приволакиваться – у них тоже ситуация в просто–таки эпидемических пропорциях, как у тех воров насчет подремать на работе. Да, пожалуй что, и еще хлеще. За один только 1996 год в Калифорнии – и не во всей даже Калифорнии, а в одном не самом крупном ее городе Фримонте – более ПЯТИДЕСЯТИ человек было прямо в залах суда арестовано, когда рентгеновские аппараты (а они у входа в суд обязательны) всякую дрянь от героина до крэка в их сумках да портфелях обнаруживали.
И ведь так даже бывает, что предупреждают иного на том суде. Ты, дескать, подумай – а то как бы хуже не вышло. Куда там думать–то – когда хуцпа паровым катком под черепной коробкой катит, последние извилины распластывая вчистую.
С Фредериком Ланди судья тоже по–человечески пытался. Его, этого Ланди, в суд вызвали из–за нарушения им правил условного освобождения. Там с этим вот как обстоит. Ежели ты досрочно освободился, срок твой недосиженный на тебе висеть продолжает. И в течение этого срока ни в штат другой тебе выезжать ни–ни, ни там, скажем, в буйстве каком поучаствовать. Ну и целый ряд других прочих требований, законом для такого случая установленных. А иначе – извини, брат, но будь любезен на нарах оставшееся тарабанить.
И я, честно говоря, не знаю, что уж там Ланди этот нарушил – да оно тут и неважно. Но даже и в той ситуации выбор у него был. Либо заявить, что никаких таких нарушений я не признаю – и временно домой, до следующего суда, идти. Либо сказать, что – да что уж тут туда–сюда бегать, виноват, дескать. Ведите уж на досидку.
Что этот вот Ланди и заявил. (Я так думаю, потому, что сидеть ему оставалось всего и ничего.) Судья, конечно, удивился несколько. Вы, говорит, подумайте. Но Ланди уперся – дескать, хрен ли тут думать, прыгать надо. Ладно, судья говорит. Тогда ведите его, голубочка, прямиком.
Ну, повели. А уже в дверях этот Ланди руки в карманы сунул, да как заорет: нет, дескать, желаю по первому варианту! На что судья головой покачал и сказал, что ушел поезд, потому как при всей же публике он своим судейским молотком и стукнул, дело припечатав.
Но справедливо, конечно, и Ланди в дверях–то заорал. Потому что везли его в городскую тюрягу, где, прежде чем в камеру отправить, полагалось ему из карманов все на стол повытряхивать. Все – включая СОРОК ОДНУ ПОРЦИЮ КРЭКА, по этим карманам рассованную. Ну, а что ж делать–то – коли упорно не захотел он это хозяйство дома спокойно выложить...

Да, это та еще смесь – хуцпа вкупе с безмозглостью. И упаковка, в которой эта смесь в жизни предстает, буквально мириадами оттенков сияет. Сути самой, конечно, ни на копейку не меняя. А так – сплошной калейдоскоп, что для нашей задачи как нельзя более кстати. Да вот вам пригоршня – отдохновения ради.
Судили некоего Денниса Ньютона в Оклахома Сити за дерзкое вооруженное ограбление. Взял он там на гоп–стоп магазин один с обрезом в руках – но суду рассказывать об этом своем подвиге Ньютон этот как–то не стремился. Какие такие, сказал, ограбления – да еще и с обрезом. Я, дескать, и вообще никакого оружия в жизни в руках не держал.
Бил он неутомимо на полную свою непорочность, пока кассир того магазина, что Ньютон предположительно ограбил, на тумбочку не вышел. И когда прокурор спросил его, находится ли человек, магазин ограбивший, тут же, в помещении суда, кассир уверенно в сторону Ньютона пальцем и ткнул: да вот же он, дескать.
Тут разъяренный Ньютон вскочил и заорал, побагровев от гнева: "Надо мне было все–таки дуплетом тебе башку разнести!" После чего обвел покрасневшими глазами притихший зал и добавил, пиджак одернув: "Это если бы я там, понятное дело, был."
Так вот и рванула упоминавшаяся нами гремучая смесь. Обойдясь Ньютону (однофамильцу, конечно же – нашего идиота прошибить яблоко еще не выросло) ровнехонько в тридцать лет.

А то арестовали как-то гражданина Альберта Лероя Розье с приятелем его за нанесение некоторым другим гражданам серьезных телесных повреждений. Препроводили их, как и положено, в КПЗ – суда дожидаться. Но эти двое и впрямь из крутых были, потому что на следующий же день у охранника пистолет слямзили, этого же охранника связали и из КПЗ дернули. И, конечно, ушли бы с концами – кабы не упоминавшаяся выше гремучая смесь.
Вспомнил Альберт Лерой, что ему в день ареста чек по безработице полагался, поскольку, как и подавляющее большинство уголовного элемента в той человеколюбивой стране, кормился он и с вэлфера активно. Раз, говорит, государство мне должно – нехорошо было бы не взять.
Ну и пришли, конечно. Как раз в тот момент, когда полицейские у того же окошка папочку с данными на мистера А.Л.Розье получали. С самим, как выяснилось, Розье в придачу. Такая вот история в городе Язу, штат Миссиссипи, в 1993 году произошла.

Кстати о Миссиссипи. Тоже вот в Алабаме случай был (я тут не заговариваюсь, а Миссиссипи еще всплывет) с неким Карлосом Мануэлем Пересом – в 1997 году. Вот уж у кого была смесь – так смесь. И не знаешь даже, какой компонент и перевешивал – хуцпа или безмозглость. Такое ощущение, что и той, и другой процентов по 95 было.
Заехавши на ворованной машине – без номеров – в город Эннистон, двинул сеньор Перес прямиком к муниципалитету. И первого же встречного стал выспрашивать, где бы ему тут удостоверение личности получить, поскольку прав водительских у него нет, а не хотелось бы в какую–нибудь историю вляпаться.
С последним он, конечно, бессовестно соврал. Поскольку вляпаться ему не просто хотелось, а, похоже, даже жаждалось. Тот самый первый встречный, к которому он подрулил, был Ларри Эймерсон, местный шериф. И такой, каких в кино показывают: форма, блямба на груди с надписью полагающейся, револьвер у пояса, шляпа "стетсон", очки темные. За версту, то есть, видно – шериф.
Ну, шериф Эймерсон удивился – стоит человек, из машины без номеров вылезший, да еще расстраивается, что прав у него нет. И требует при этом какую–нибудь бумаженцию, чтобы у него документом работала. А вы, говорит шериф, абсолютно уверены, что так уж мечтаете с нами дела бумажные затеять? Абсолютно, сеньор Перес говорит. А то что ж, без прав, да еще и без бумажки.
Шериф, конечно, шляпу на затылок сдвинул, и говорит: ну тогда покажите, что у вас с собой. На основании чего, то есть, мы вам странный ваш требуемый документ выписывать будем. Тут этот Карлос Мануэль Перес вынул карточку социального страхования.
Шериф еще больше изумился, взгляд с карточки на Переса переводя – и обратно на карточку. Сеньор Перес выглядел–то как положено – латиноамериканских кровей, с очень смуглой даже для ихнего брата кожей, да еще и с акцентом безошибочным. А на карточке красовалось имя "Мэтью Новаковский", что для шерифа со всем прочим как–то неважно стыковалось.
Шериф и говорит: точно, мол, Новаковский? А как же, говорит Карлос Мануэль Новаковский. Вот у меня и свидетельство о рождении даже есть. Вывалил свидетельство. Где пара пунктов была откровенно вручную замазана и кривым почерком подправлена. Включая место рождения, которое было представлено как "штат МиСССисипи" (я ж говорил – всплывет).
Конечно, завели на него документ. Когда в КПЗ определяли. А шериф, между прочим, на все это еще и обиделся крепко. Так газетам и сказал: "Я, конечно, знаю, что мы из Алабамы, что вроде как бы провинция. Но не тотальные же мы идиоты!"
Тут шериф прав, конечно. Но штука–то в том, что идиоты типа Карлоса Мануэля Новаковского – те, что из тотальных – они ведь в силу именно этого факта не склонны существования нормальных людей предполагать...

И вот этот весьма характерный ихней хуцпы оттенок – не просто чтобы повыпендриваться, а всенепременно с тем человеком, что законом по другую от преступника сторону шахматной доски посажен. Тут Карлос Мануэль совсем, конечно, не одиночка.
В Канзас Сити свиснул вор один, Дейл Ричардсон, сумочку у дамы одной – пока эта дама с подружкой в ресторанчике обедала беззаботно. Ну, свиснул, домой приволок, стал добычу разглядывать.
И видит, что, помимо пятидесяти долларов наличными, в сумочке документы содержатся. На имя Клэр Маккаскил. Окружного... прокурора. С фотографией той самой дамочки, что за столом ресторанным с подружкой своей щебетала, пока Ричардсон сумочку ее изымал. И тут же, в сумочке, жетон прокурорский – навроде полицейского – покоится.
Понимаю, читатель, что ты, конечно не вор какой – но эксперимента ради поднапрягись да и поставь себя на его место. Какие такие твои будут действия? Правильно, шугануть эту чертову сумочку с моста подальше в речку. (При том, что мнения насчет оставлять наличный полтинник или нет, у нас могут и разойтись.) Потому что приличному вору от такой сумочки чем дальше, тем здоровее.
И это все правильно, если, конечно, чисто по логике двигаться. Без учета находящейся на грани взрыва смеси хуцпы и идиотизма. Которая в данном случае рванула с тем результатом, что Дейл Ричардсон к телефону потянулся. Так он себе рассудил, что документы этой Клэр нужны поболее даже полтинника. А посему накрутив номер, в удостоверении указанный, сказал он прокурорше, что готов и с сумочкой, и с содержимым расстаться за вполне умеренную сумму в двести пятьдесят зеленых. На что она, понятное же дело, с радостью согласилась и даже дала домашний свой адрес.
Куда этот идиот в самом деле и явился.

Вы только не подумайте, что таковский народ исключительно в Америке водится. Мы уже Бог знает сколько страниц тому назад подметили: географически идиотизм распределяется подозрительно равномерно. Так что и старая мудрая Европа ни за что по этой части не отстанет. И не только что не отстанет, но еще нет–нет, да и хорошую фору даст.
Вот вам такой Филипп Тома, француз до мозга костей – и весьма преуспевающий грабитель. Банковский, между прочим, грабитель. Когда полиция его все–таки взяла в 1997 году, изъяли у него полмиллиона франков припрятанных – добыча с нескольких его лихих на банки наездов. (Оно что–то около ста тысяч долларов получается – серьезные вполне деньги.)
Ну, его в каталажку, деньги к вещдокам приобщили. А тут тебе век компьютерный свое веское слово сказал. Если кто компьютер под рукой имеет, того и убеждать не приходится. Прочим же скажу, что эта железяка сколько нервов экономит, на столько же крови и пьет. Совершая ошибки в местах самых неожиданных и малоприятных. (Правда, и то в оправдание железки сказать можно, что работает она все–таки по принципу GIGO – "garbage in – garbage out". Что можно бы перевести как МуВМуИ – "мусор в – мусор из". В смысле, дерьмо в нее сунешь – дерьма она тебе и насчитает.)
Ну, это мы несколько отвлеклись. А вышло в общем и целом так, что какой–то уж там компьютер совершил (не думаю, конечно, чтобы так уж и без помощи подключенного к нему человека) какую–то там ошибку – и в каталажку поступила информация, что махрового разбойника Филиппа Тома полагается... выпустить. Охранники, конечно, головой покрутили – но бумажка–то вот она. Пришлось выпускать. И вышел месье Тома вольной птицей на свободу.
И вот вышел он, значит – и задумался. Если кто решил, что задумался он на тему, куда ему из родной Франции когти рвать – поскольку дураку же ясно, что козырная ошибка вышла, с которой не сегодня, так завтра разберутся, и совсем не в его пользу – так вот, ежели кто так себе решил, то на все сто прокололся. Поскольку задумался Филипп Тома о несправедливости в целом.
И в такой вот задумчивости в полицию и явился. Я, сказал, теперь человек кругом свободный, а посему извольте вернуть денежки, при обыске изъятые, так как они есть плод нелегкой и небезопасной работы. А мне, сказал, и о старости думать надо.
Полицейские, конечно, обалдели. Ладно, говорят, посиди пока тут, а мы наверх звякнем. Звякнули. Говорят: так что нам теперь с деньгами этими награбленными делать? Наверху – истерика. Дескать, какие деньги, тут железка дурака наваляла, а мы разбойничка на волю отпустили, и где, дескать, теперь его ловить. Тут те, что снизу, и говорят: да вот же он, тут же сидит. Тогда все как–то сразу и успокоились. Ну раз так, говорят, то пусть и сидит.
И – сидит.

Спору нет, случаи такие не только в совсем уж негативном свете рассматривать следует. Это преступнику оно боком – а работу полиции, которая нас от него бережет, облегчает значительно. Оно, конечно, удобно, когда следы там и сям. Еще того лучше, когда даже имя с фамилией и адресом разыскивать не приходится. Но уж, согласитесь, совсем лафа, когда он сам тепленьким прямо по месту назначения и является.
Чисто развлечения для – вот вам еще случай. Совсем с другого конца линейки. До того, то есть, был в доску серьезный банковский налетчик – а тут будет просто пьянчуга. Но – за рулем. Что его, как вы понимаете, в разряд правонарушителей помещает автоматически.
Поздним довольно вечером в полицейское отделение города Медфорд, штат Пенсильвания, с большим трудом ввалился гражданин Джеймс Авалон. С не меньшим трудом он и изъяснялся, поскольку лыко если и вязал, то прилагая нечеловеческие прямо–таки усилия.
В общем, промычал, так мол и так, а прибыл я сообщить о дорожно–транспортных происшествиях. На такой–то и такой–то улице, сказал, машина в дерево воткнулась. Может, сказал, даже и повредив, я не проверял. А потом, сказал, та же самая машина фонарь снесла. Со столбом вместе. Так что столб на дороге валяется, и вы, сказал, убрали бы его от греха подальше.
Ну, стали его выспрашивать – не знает ли, дескать, что за машина все это проделала. Как же, сказал, знаю. Моя. Да вон она, у вас во дворе стоит – и до чего же помя-я-я-ятая...
Тогда они права у него потребовали. Он чуть было не протрезвел – но передумал и ржать начал. Какие такие, сказал, права. У меня их за пьянку черт–те когда отобрали. Они было этому Авалону трубочку стали совать, дыхни, дескать – а он и вовсе в хохот. Понасажали вас тут, говорит, дураков. Вам, говорит, без трубочки, что ли, не видно, что я и так в сиську?
И ведь прав насчет дерева и столба оказался. Столб так–таки поперек дороги и лежал.

Историю–то эту я больше для смеха тут впаял, потому что вряд ли такой уж идиотизм тут в работе. Может, даже, наоборот – обострившееся под влиянием алкоголя гражданское чувство. Теории, конечно, всякие строить можно – но вот то лишь смущает чуточку, что в Америке это произошло. Потому что чем–то неистребимо родным от всей этой истории веет...
Хотя и в соседней с Америкой Канадщине такие вещи – нет–нет, да и случаются. К отделению полиции в Торонто тоже вот машина подрулила как–то. И славно так подрулила – с ходу в полицейский патрульный автомобиль впаявшись. Себя, конечно, отрихтовав как следует – но и машине с мигалками перепало тоже по первое число. А когда наличные полицейские на улицу повыскакивали и к месту происшествия кинулись, навстречу им из виноватого автомобиля вылез, крепко покачиваясь, гражданин – качавшийся, как оказалось, ни от каких не травм, слава Богу.
Гражданин этот, Норман Ньюмарк, полицию увидев, очень обрадовался, сказав, что к ним он и ехал. И нельзя ли ему, дескать, в трубочку подышать. Потому что очччень он не уверен, что достаточно трезв для того, чтобы своим транспортным средством управлять. (Прав, кстати, в своих подозрениях оказался...)

А вот этот случай я вам для симметрии расскажу. Про другого нетрезвого за рулем правонарушителя, который в отличие от подозрительно русского Авалона отпирался и в несознанку играл до последнего. В октябре 1995 года дорожный полицейский Джозеф Фонтено, патрулируя движение в Редондо Бич, штат Калифорния, узрел вдруг престранный автомобиль.
Нет, марка–то машины была из обычных – Мазда МХ. Но когда на капоте ее разглядел Фонтено столб, на которых светофоры крепятся – со светофором вместе – принялся он вслед за этой Маздой ехать и мигалками своими ей сигналить на предмет остановиться. После чего Мазда скорость и прибавила.
Ну, поиграли они там маленько в кошки–мышки, но на то ж он, Фонтено, и профессионал был, чтобы догнать. Подошел к водительскому окошку, зашатался от паров винных, оттуда хлынувших – и услышал традиционное: "А что, собственно, случилось, офицер?" Стал Фонтено насчет столба да светофора выспрашивать – водитель плечами только пожимает. Какой такой, дескать, столб?
Вывел его кое–как полицейский из машины. Подвел к капоту. Вот, говорит, столб. А вот светофор. Прямо, говорит, под твоим носом поперек капота расположившиеся. Ах, ээээээти, водила сказал. Так они тут век были. Я машину так с ними и купил.
И тут, конечно, не в том дело, что сшиб он его несколькими милями раньше, заехав на разделительную полосу, где светофор на столбе и мигал весело. Тут – помимо симметрии с предыдущей историей – интересует меня тот факт, что нет ни единого анекдота, каким бы сюрреалистическим он ни был, чтобы его жизнь во всей красе не воспроизвела. И я в связи с этим случаем не мог не вспомнить один из своих любимых, который ежели кто не знает, милости прошу подогреться, а знающие могут, конечно, и дальше листать.
Это вот когда браконьер подстрелил себе кабанчика – подсвинка, то есть – на плечо его взвалил и прет, потом обливаясь, по лесу. А тут на него охотнадзор и выходит.
Ты где ж, говорит, его взял–то? Браконьер удивленно: кого? Как кого – кабанчика. Какого такого кабанчика? Инспектор говорит: а что у тебя, по–твоему, на плече? Взгляд на левое плечо: Где? Да не на этом, на правом. Взгляд на правое – и с ужасом: "А–а–а–а–а!!!"

Кстати, истории, подобные этой со столбом да светофором, вполне постоянный элемент повседневно разыгрывающейся партии между полицией и правонарушителем – а то и попросту преступником. Не так давно два дуболома в городе Колумбус, штат Огайо, нацелились было банковский автомат взять. Из тех, что населению прямо на улице деньги выдает – ежели они у такого населения на счету имеются.
Подъехали эти двое, Тимоти Лебо и Чарлз Кинсер, глубокой ночью к автомату намеченному – и давай его ломать, чтобы до кишок, до денег, то есть добраться. Пыхтели они так с час, если не больше. И не о том тут, конечно, речь, что видеокамера над автоматом, изображение на пленке, улики и все такое прочее. Они себе всей этой плесенью голову не морочили. А попотели еще чуток – и порешили дома дело это нудное завершить.
Зацепили проклятую железку тросом, да и дернули грузовичком своим. Натуральным образом его и выдернув. Потом на тот же грузовичок взвалили и поехали себе. А поскольку сигнализация при выдирании сработала, то и полиция уже мчалась по всем близлежащим кварталам.
Одна из патрульных машин наперерез разбойной парочке и выехала. Тормознули, говорят: а что это у вас в кузове? Те говорят: да вроде ничего там не было. Как же не было, полиция говорит, а вот это что? Тимоти с Чарлзом тогда посмотреть вылезли. Ах, это, говорят. Так это машина стиральная. Полицейские удивились. И как же, говорят, на ней стирать? А те двое: мы, говорят, забыли, куда белье совать полагается, но вылезать оно будет вот через эту щель. Глаженное уже.
И так до самого КПЗ упорно на своей теории и стояли.

Любят они это дело – в заблуждении своем упорствовать. Как, впрочем, и любой другой смертный. С той, конечно, разницей, что в их работе оно самим результатом не поощряется.
В Линкольнвуде, штат Иллинойс, заявились два типчика, Эдвард Лопес и Эрик Харб, в магазин. Большой такой магазин, торговой сети "Саммит". Подошли к кассиру и говорят: мы тут кой–чего выбрать хотим, так как насчет кредитной карточкой расплатиться? Кассир говорит: так это всегда пожалуйста. Они мяться начали. Да мы–то, дескать, знаем, что это окей, но только у нас карточка ворованная. Кассир им тогда и объяснил: вы бы, братцы, шли отсюда. От греха подальше. Те в уговоры пошли: тебе, дескать, кассиру, что за разница. Не с твоего ж счета деньги–то снимут.
Ну, препирались они так, пока кассир и не плюнул. Ладно, сказал. Идите берите что уж вам там надо. На кассе разберемся.
И разобрались. Когда они к кассе с тележкой своей подъехали, кассир их знакомый, как и обещал, на месте был. С двумя ребятами в темно–синей форме.

Другая такая упорная – Сидония Уильямс – в Нью–Йорке в историю влипла. Сама же ее, конечно, историю эту, и состряпав. Пришла как–то Сидония в банк "Лорд энд Тейлор" и возжелала открыть счет. Кассирша ей говорит: с превеликим удовольствием мы вам это сделаем. Надо только положить на новый счет доллар–другой, и все дела.
Зачем же доллар–другой – это Сидония говорит. Я уж вложусь посолиднее. И вываливает на стойку банкноту – в... один миллион долларов.
Кассирша, конечно, аж вспотела. Взяла купюру эту рукой дрожащей, разглядывает. Потом вспомнила, что в обращении такого номинала и нет вовсе. Начисто, то есть, нет. Присмотрелась еще: вроде, лицо знакомое. Самый что ни на есть первый президент ее страны, известный масонский деятель Джордж Вашингтон, который в окружении прочей масонской символики на однодолларовых бумажках красуется.
Ну, когда еще внимательнее всмотрелась да банкнотой этой пошуршала, то и все остальное понятно стало. Повырезала Сидония ноликов откуда–то, на однодолларовую купюру налепила в количестве шести, да и пересняла такой мастерски изготовленный макет на цветном ксероксе.
Стала ее кассирша уговаривать с миром уйти. Сидония при таком обороте дела возмутилась образом самым искренним. Как, сказала, уйти – а счет открыть с мильоном моим кровным?
В общем, нажала кассирша положенную кнопочку. Люди в форме подошли, интересоваться деталями стали. А Сидония на своем стоит как та скала: мои, говорит, праведными трудами обретенные деньги. Да вот у меня в сумочке и еще пара сотен таких же купюр – на текущие расходы.
Самый, конечно, махровый идиотизм в этой истории в том заключался, что отвезли ее все–таки в полицию. Что, как вы понимаете, сугубо не по адресу было.

Нет, серьезно, ну тут же – для выставления искомого диагноза – не надо академиком–то быть по части психиатрии. И я это не к тому, что психов всех в покое оставлять положено – но проходят они как–никак по другому ведомству. (В отличие от интересующих нас "просто" идиотов.)
Хотя, конечно, и психи полиции работы иной раз задают (как вот та же мадам Сидония – у той, кстати, и до суда ведь дело дошло!). Как–то в 1993 году стали поступать одна за другой угрозы – по телефону, и сугубо анонимные – взорвать завод "Луиджино" в штате Миннесота. Не знаю, почему именно этот завод – не такое уж стратегическое в конце концов было предприятие. Пасту этот "Луиджино" выпускал (тут не зубная и не сапожная имеется в виду, а традиционные итальянские мучные изделия – спагетти, макароны, лазанья). Но все же кто–то на всю эту вермишель ополчился, отчего и стал бомбами да взрывами угрожать. И, хотя звонки были короткие, пару из них полиции удалось отследить. Оба шли с телефона... психиатрической больницы в городе Дулут, в том же самом штате.
Приехали полицейские в заведение это развеселое. Переговорили с персоналом, определились с подозреваемым. И подослали к нему – пациенту суровому и вечно по поводу меню скандалившему – ласковую такую медсестру. Спросить ненавязчиво: не делал ли он каких–нибудь звонков. Вообще. Ни о каких таких бомбах не упоминая.
На что хмурый пациент мгновенно отреагировал: "Никакими бомбами никому я не угрожал. А макароны я действительно терпеть не могу."
Так вот, не повезли же его из дурдома в каталажку. Оставили там, где ему быть по всем параметрам и полагалось. И чем же мультимиллионерша Сидония здоровее выглядела?

Это для меня вообще тайна. Как, то есть, полиция да суды умудряются черту эту проводить – между теми, кому самое в Дулуте, штат Миннесота, место, и прочими, для которых нары сколочены? Вы ж видели выше, что они все выкидывают–то, не сразу решишь куда и звонить – в полицию или в скорую.
Вот хотя бы такой случай взять – из копилки буквально наугад, честное слово. Хотя и совсем по другому сюжету он развивался – но кто ж станет утверждать, что у Марка Кейсона хоть на один шуруп больше, чем у того пациента с макаронофобией?
Кейсон этот в столичном городе Лондоне (ага, именно там – в туманном Альбионе) ограбил почтовое отделение. С игрушечным пистолетом (это, правда, позднее уже выяснилось) и в состоянии большого ажиотажа. От чего забыл даже напялить заготовленную заранее маску – да и вообще так нервничал, что ему и дверь самого сейфа пришлось помогать открыть. Накидал, значит, денег в мешок (и прилично–таки нагреб, в пересчете на международную зелень – аж пятнадцать тыщ), к дверям направился – и застрял. Руки заняты, мешки большие, двери открывать нечем. Кликнул детишек двоих из очереди: подсобите, дескать, дверь раззявить. Те подсобили и дальше стали смотреть, куда он двинется.
А двинулся он к своей машине, которую еще несколько минут заводил, стартером хрюкая. Отчего детишки успели и за карандашом с бумажкой сбегать, и номер записать. Завел все–таки – уехал. Доехал до гостиницы загородной, вынул из мешка сколько–то там тысяч на текущие расходы – на глазах у портье – и того же портье попросил в полицию пока не сообщать, что он, Кейсон, тут остановился.
Ну, приехали, конечно за ним вскорости. Он говорит: ничего такого не знаю, никакой такой почты. Ладно, стали полагающуюся для ареста форму заполнять. Дошли до профессии. Он плечами пожимает: нету. Ну, ему пояснили: что, дескать, делать обучен или же в чем себя умельцем считаешь? Тут он даже взбодрился сразу и говорит: тогда пишите. Грабитель я. Налетчик.
И тут, конечно, дело не в том, что ежели он профессиональный налетчик, то я папа римский. Но вот впаяли же ему, и очень быстро, пять годочков – и где тут искомая справедливость? Иное было бы дело, когда б у них – в туманном том Альбионе – с дурдомами напряженка была. Однако и это вряд ли, поскольку даже слово "бедлам" к нам приплыло аккурат оттуда, будучи наименованием именно требуемого заведения.

Или другая еще история, снова со своим неповторимым сюжетом – но все с тем же компонентом, в недоумение приводящим. Судили в городе Гастония, штат Северная Каролина, некоего Дональда Юджина Муррея. Не так чтобы юношу – все–таки пятидесяти двух годов. С виду господина приличного и умеренного, проходившего, однако, по делу об особо дерзком изнасиловании.
Ну, любой такой суд – дело не одного, как правило, дня. Так и тут было. Отсидел за положенным барьером Муррей весь этот процесс, пока уже не дошло до точки кульминационной, когда присяжные на предмет вынесения вердикта – виновен или нет – в свою комнату уединились.
Дальше–то все обычно по заведенному сценарию идет. "Не виновен" если – кричи ура, обнимайся с подлецом–адвокатом, иди домой. "Виновен" – готовь для того же негодяя новый чек, чтобы он за аппеляцию тут же принимался. Ну и так далее.
В общем, удалились присяжные. Некоторое, конечно, в зале суда напряженное ожидание воцарилось – и вот оно–то Муррея бедного в конец перенапрягло. Вскочил он со стула, одному охраннику в челюсть, другому в ухо – и сиганул в окно. Только и видели.
Конечно, розыск тут объявили. А как же – все–таки подсудимый бежал. Такая, в общем, понеслась заваруха. С последующим новым арестом, новым судом и новым приговором. Последнее для лихого не по годам Муррея должно было быть определенно огорчительно, поскольку присяжные того, первого, суда за минуту до его бегства решение вынесли и уже готовы были к выходу, чтобы его принародно и торжественно зачитать. Два всего слова: "НЕ ВИНОВЕН".
И получается такое бегство, как вроде билет лотереи–затиручки купить (знаете, такая, где монеткой трешь, и либо три цифири одинаковых обнаружить надо, либо там, скажем, три опять–таки одинаковых картинки), в руках этот билет с недельку повертеть, а потом и выкинуть. Так и не узнав, что на нем три победных яблочка пропечатаны были...

Да нет, нелегкая это задача: определять, когда идиот пока еще просто идиот, а когда он уже псих. Опять же тем вдобавок дело усложняется, что иной ведь псих и не обязательно идиот. И, соответственно – да вот как полиция нередко и считает – наоборот. В морологии – я уж ее поминал как–то, наука о человеческой глупости, есть такая, без дураков (в смысле, действительно такая наука есть – а так–то с дураками, конечно, потому как ими и занимается) – так вот, в морологии целая система и пирамида восходящей тупости имеется, от заторможенного через дебила и кретина до самого до полного идиота. Там, правда, и еще промежуточных ступеней куча – но это все иноязычные термины, и их перелопатить получается непросто.
Есть, конечно, и такие ситуации, когда и вызывающий просто–таки идиотизм на поверку не таким уж идиотизмом оказывается. Как вот оно случилось, когда в октябре 1994 года в Дархэме, в той же Северной Каролине, арестовала полиция Кэрона Мэгвуда, приторговывавшего кокаинчиком. Обвинение ему полиция всупонила по части, однако, мошенничества – что, как вы понимаете, на срок тянет неизмеримо меньший.
И это, конечно, полицейские не из какой–то там жалости да сочувствия проворачивали – а просто так оно и было. Приторговывал Мэгвуд по случаю каким–то очень уж сивым порошком, в котором дурь, сдается, и не ночевала вовсе.
Так вот, взяли его, значит – а он уперся, и ни в какую. Не в смысле, что не виноват, дескать. А вот, говорит, судите меня как торговца, говорит. Нарко, то есть, дельца. Мне ваши игры с мошенничеством очень малосимпатичны. Полиция и так, и сяк. Ты что ж, говорят. Тебе ж срок вывалится раз в пять–десять круче. А он: раз положено, говорит, оттяну.
Поначалу–то и они, полицейские, решили, что и впрямь идиот. Но потом прояснилась ситуация. Мэгвуд этот с порошком своим домодельным нагрел пару человек, которых нагревать никоим образом не следовало. И тут если бы на суде всплыло, что и впрямь он туфту народу двигал, могла бы его та пара обиженных и в тюремной камере достать. А так – может что и просто накладка вышла. У солидного–то торговца. С кем, дескать, не бывает. Так что вроде не такой уж тут идиотизм нарисовывался.
Хотя – натуральный в результате и нарисовался. Поскольку газеты всю эту историю в цветах и красках пропечатали (а такой цирк в прессу просто не мог не попасть), так каким же таким образом он надеялся в глазах той упомянутой и очень суровой пары за солидного бизнесмена прокатить и в тюряге своей выжить – тем более, что сидеть ему получалось, как полиция и обещала, раз в пять–десять дольше, чем по совести полагалось бы? Загадка. Мистерия. Тайна. Исключительно по части профессионалов от морологии.

Нет, тут, конечно, какую историю ни возьми – все та же тайна возникает. Такое иной раз возникает ощущение, что двери во всех без исключения психушках настежь распахнули – а все без исключения выпорхнувшие на волю пациенты тут же в ряды воровского да бандитского элемента влились (не считая, конечно, самых буйных – тех, что в политику рванули), немедленно в тех рядах подавляющим большинством заделавшись. Какую, повторяю, историю ни возьми.
Да вот вам для аргументу – из папочки наугад. Угнали у женщины одной в Бруклине – район такой в большом Нью–Йорке – нулевую ее машину, красавец–вездеход. Уж не знаю, Гранд там Чероки, или еще что, да и не особо оно здесь существенно. А так оно получилось, что дама эта в машине своей еще и пейджер на сиденье оставила.
Ну, многие, конечно, прибор этот знают и даже пользуют – такая штуковина небольшая с отдельным телефонным номером. Ежели вас кто разыскивает, он по этому номеру звонит, пейджер ваш пищит, а на его экранчике номер звонящего человека высвечивается. Тут только и остается, что до ближайшего телефона добраться и данный номер набрать, чтобы переговорить с тем, кто вас так настойчиво домогается.
И вот эта женщина расстроенная решила взять да и звякнуть по номеру своего же пейджера. И что вы думаете? Через несколько минут раздается звонок: кто тут, дескать, НАС по пейджеру вызывал?
А дальше уж и всего–то было делов, что в телефонную компанию звякнуть, чтобы узнать, с какого такого номера этот последний звонок сделан был – да и передать этот телефончик в полицию. Как оно, собственно, и произошло. А уже через полчаса машина любимая у дома располагалась, а угонщики – в каталажке.
И я тут любые скидки готов сделать – на общую заторможенность, на детство тяжелое, на недостаток даже витаминов, но... Если в чужой – уворованной вдобавок – машине чужой и тоже уворованный пейджер пищать начинает, то что ж это за агрегат на плечах надо иметь, чтобы предположить, что это ТЕБЯ?
Структура. Материал меняется – структура бессмертна. И все оно давным–давно в фольклоре отлито. Здесь у меня мгновенно в памяти тот анекдот всплывает, когда сидит папа с сыном за столом и двоечника–сыночка по башке кулаком угощает, выговаривая в ритм ударам:
– Иди–от, кре–тин, ты ког–да учить–ся нач–нешь, бол–ван хре–нов...
На что сыночек басом:
– Паааап, стучааат...
– Щас открою!
М–да... Как сказал один из совсем отчаявшихся: "Остановите планету, я сойду..."

Честное слово, мне этот тип в зеркале все больше и больше нравиться начинает. Потому как все же в сравнении познается. Потому как все относительно. И пока существуем мы на своих скоростях умеренных, так и физиономия в зеркале вполне ничего. А как только выскакиваем на скоростную полосу нашей жизни движения – в разбой какой ныряя или, не дай Бог, в политику – так сразу уравнение имени Лоренца в работу включается. И по нему выходит, что идиотизм наш при умеренной вполне массе покоя начинает такую массу движения приобретать, что вся Вселенная по швам трещит. О чем еще старик Эйнштейн население предупреждал.
И уж коли мы о сравнении да относительности заговорили, то, теоретически рассуждая, должны и такие рекордсмены быть, чтобы рядом с ними вся та когорта, что выше, смотрелась бы если и не академией наук, то уж по меньшей мере ученым советом университета какого–нибудь. (Я это, понятно, тут больше для красного словца, потому что и академии, и советы ученые иногда без всяких даже хитростей на предмет относительности да сравнения не очень–то непохоже и смотрятся. Но это уже тема для будущих трудов.)
Конечно, теория такая любимым Ильича критерием – практикой, то есть – подтверждается на все сто. Да вы и сами уже кое–каких чемпионов даже во всей небанальной череде рассмотреть, небось, успели. Как, к примеру, ту же Сидонию, с миллионом ее нарисованым и упорством, лучшего применения достойным.
Но поскольку за титул чемпионский всегда уж хотя бы несколько претендентов борются, сыскались они, конечно, и здесь – в освященном веками фальшивомонетном бизнесе. Отчего и выявление чистого победителя начинает некоторую сложность представлять – при безусловно рекордном идиотизме всех борющихся за почетное звание участников.

В этом конкретном забеге – с миллионершей Сидонией вместе – неплохие шансы, на мой взгляд, и у Джени Коулмен из Колумбии, штат Монтана. Она в парфюмерном магазине духов прикупив, у кассы вывалила целую жмень пятидолларовых банкнот, сварганенных просто и бесхитростно. Взяла эта Джени, сунула в ксерокс бумагу ядовито–зеленую, и на ней откопировала передок настоящей пятерки – "орел" как бы – и той же пятерки зад, то–бишь, "решку". А потом уже перед с задом для вящей достоверности посклеивала. В удобных для нее количествах – ксерокс–то сколько хочешь копий выпулит. Особенно тот, которым она пользовалась – черно–белый. Они цветных гораздо быстрее.
Однако и шансов того гражданина, что в Вичита, штат Канзас, припух, я бы тоже недооценивать не стал. Его в 1997 году полиция там заарестовала, когда он в гостинице аэропортовской расплачиваться стал. Наличными. Выложив на стойку банкноты достоинством в... ШЕСТНАДЦАТЬ долларов.
И Джека Суинта из Роанок, штат Вирджиния, я бы на ту же самую беговую дорожку вывел – хотя и не подделкой собственно купюр он занимался. Выписывал он просто–напросто непокрытые чеки – что, как вы понимаете, те же деньги. И в количествах прямо–таки промышленных. Причем таскали его уже на ту скамейку не раз и не два. Но в последний раз, в 1996 году, он очень даже небезосновательно на суде отбояриться пытался. Сказавши, что чеки левые, конечно, выписывал – но и понять его должно. Очень уж ему деньги нужны были. Чтобы с психотерапевтом своим рассчитаться, лечившим его в связи с некоей нездоровой манией. Какой? Да вот этой же самой – выписывать непокрытые чеки.

А и еще одного претендента я бы попросил в забег включить. Раз уж у нас в чеках да банкнотах соревнование наметилось. В марте 1996 года зашел как–то в отделение банка Вестерн Юнион в Далласе молодой человек. С целью по чеку получить наличные деньги. Отоварить, то есть.
Вестерн Юнион – заведение во всей Северной Америке известное. В любом другом банке чтобы чек обналичить ("окешить", как местный новоэмигрантский элемент это дело спрягает), надо в этом же банке счет иметь. Вестерн Юнион таких требований не предъявляет, за что и берет определенный невеликий процент, чтобы потом самому с этим чеком дальше уже разбираться. Это так, для полноты картины.
Ну и поскольку человека такого в банке Вестерн Юнион видят в первый – а может, и в последний – раз, то требуют с него обычно какой–то документ. Чтобы имя и фамилия в нем с теми, что на чеке, совпадали. А то ж любой дурак на бланке нашурует чего–нибудь, так ему только и плати – так же и в трубу вылететь недолго.
Ну вот, значит, зашел молодой человек в этот банк. Будучи, как оно позднее выяснилось, рабочим компании "Дорожный Экспресс", что немаловажно. С чеком, конечно, зашел. Причем чек оказался самый что ни на есть настоящий. На эту самую компанию и выписанный – уж где–то там он его в бухгалтерии слямзил.
И вот, значит, на чеке этом в графе "кому" – в смысле, кому денежки–то выплачивать – значилось: "Дорожный Экспресс". Ну, кассир чек повертел, и говорит: да, чек вроде хороший, но вот вы–то здесь причем? Как то есть, клиент этот говорит, причем? Это ж на меня чек – мне и деньги положены.
Кассир удивился. И как же вас, говорит, зовут–кличут? Так же вот и кличут, клиент говорит. Дорожный то есть Экспресс.
Кассир уже в полном изумлении пребывал, конечно. И попросил, как у них принято, документик какой–нибудь представить. Что клиент с полной готовностью и проделал. Вывалив удостоверение личности – не так чтобы очень топорно и сработанное. С фотографией собственной. Где в графе "имя" значилось "Дорожный", а в графе "фамилия", соответственно, "Экспресс".
Ну, кассир говорит, тогда это совсем другое дело. Вы, говорит, мистер Экспресс, пока подождите чуток, а я сейчас с деньгами и вернусь.
Минут через пяток и вернулся. Но, как несложно догадаться, уже не один.
Вот вам и состав – одного–единственного тематического забега. А теперь вы мне скажите, кто тут по справедливости чемпионским лавром увенчан должен быть.

Конечно, случаются и такие, что никаких дополнительных скачек для завоевания титула и не требуют. Явные, то есть, в своем деле рекордсмены. Как террорист один аргентинский, в семидесятые еще годы.
Тогда, если кто помнит, мания у них там была – особенно в Америке Латинской – чтобы самолеты на Кубу угонять. Ну, во–первых, не выдавала она из них никого, во–вторых, остров, как–никак, свободы – особенно ежели очень издалека и не очень трезвыми глазами на это дело смотреть, "Куба си, янки но", и все такое прочее. И до того популярное было в те годы занятие, что во всех газетах если и не информация, так комикс какой или картинка смешная на эту тему постоянно присутствовали.
Ну вот, значит, дал я вам атмосферу почувствовать. И вот вам теперь Аргентина, город Санта Фе. По которому едет обычный городской автобус. Так себе, конечно, и едет, пока на одной остановке не вваливается бородатый, что твой Че Гевара (тоже ведь, между прочим, из аргентинцев–то был), террорюга с пистолетом, выгоняет всех пассажиров к чертовой матери и стволом пушки своей принимается в водителя тыкать. Заводи, говорит, шарманку – и поехали. Водитель, хоть и перепуганный, но не спросить–то не мог – куда, то есть. Как куда, барбудо этот говорит. Все туда же – на Кубу!
Намучились с ним, конечно. И объяснять по мегафонам да по радио пытались, что география не позволяет. И к собственной его логике (кгм...) взывали – дескать, сам же говоришь, что остров свободы. ОСТРОВ. И, вроде, даже карты Западного полушария подсовывать пробовали. Так что я не знаю, чем они окончательно уж его доломали, но то, что в тот год на Кубе урожай сахарного тростника убирали без него – это точно.

В общем, как видим, есть и такие, что явно вне конкуренции. Не только террористы, конечно. Мы вот уже с целой плеядой налетчиков – банковских в основном спецов – ознакомились. Сами наблюдали, каковские экземпляры среди них обретаются. Но даже и при таком раскладе Джеймс Даунз лидирует с огромным, на мой взгляд, отрывом.
Собрался он в 1995 году окружной банк в городе Вернон, штат Нью–Джерси, взять. И, между прочим, как–то долго очень собирался. Завозился там чего–то – хотя, конечно, может и проспал.
В общем, явился он на работу тютелька в тютельку к самому закрытию. Точнее – даже минуту после того как. Ну, и поцеловал, понятное дело, запертую уже на все замки стекляную дверь. И то ли по его часам банку еще пару минут работать полагалось, то ли разъярился он от такой их педантичности, но прохожие на прилегающих улицах стали свидетелями весьма и весьма небанального зрелища.
У стекляной двери банка стоял мистер Джеймс Даунз – в полной бандитской экипировке, с обязательной лыжной маской на физиономии, в перчатках и с пистолетом в руке – колотя этим же пистолетом в дверь и требуя банк немедленно открыть, потому как у него дело. В общем, через пару минут ржали уже и полицейские – предварительно, конечно, Даунза разоружив. А когда стали протокол задержания заполнять, так и вообще на пол сползли от хохота, как только у них до даты дело дошло. Потому как дата эта была – первое апреля. Которое в Америке называется "April Fool's Day" – День, то есть, Дуракa. Что в данном случае, на мой взгляд, есть просто–таки фантастический недобор по части морологического термина.

Или вот такой вам еще грабитель. Попробуйте сами ему в его весовой категории конкурента сыскать. Подъехал как–то этот бандит к заправочной станции в Айонии, штат Мичиган. Вооруженным подъехал. Не так, то есть, что муха его какая–то там укусила, отчего он бензозаправку и решил ограбить. Нет, тут он вполне сознательно и подготовленно на дело шел.
Правда, видимо, из совсем уж решительных – которые в доску – все–таки не был, почему и постановил принять для храбрости. И то ли он там с этим не рассчитал, то ли потому что – как наша русская легенда гласит – ихнему человеку наперстка хватает (хотя от легенды этой мои канадские друзья–приятели не раз и не два камня на камне не оставляли) – ну, в общем, похоже, что ему лучше было бы храбрость собственную таким образом не раскочегаривать.
Ну, ввалился он в конторку этой самой заправки. Выгребайте, говорит, деньги из кассы – сегодня я в инкассаторах. Те двое, что в конторке были, говорят: никаких денег никто выгребать, мол, не будет – а ты отсюда действительно греби помаленьку. Он уже даже и пистолет стал вынимать, но тут же обратно в карман сунул, поскольку ему идея гораздо более интересная в голову пришла.
А вот, говорит, ежели вы деньги мне щас же не дадите, я, говорит, в полицию на вас позвоню. Поскольку вы мне ограбление срываете, подвергая жизни – ваши собственные и мою драгоценную – ненужному и неоправданному риску.
Ну, те двое переглянулись, потом плечами пожали. Подвинули разбойнику телефон. Ладно, говорят, раз такое дело – звони.
Он и позвонил. Конкретно в полицию – как и грозился. И уже потом с полным сознанием выполненного долга стал ее приезда дожидаться. Ну, все оно в конечном итоге по его и вышло – за исключением того, что уехал он в машине полицейской, а касса на месте так и осталась.

А вот вам забег короткий из самых что ни на есть орлов – аристократов, то есть – мира уголовного. О наркомафии тут речь пойдет на некоторое невеликое время. Опять же на предмет выявления абсолютного чемпиона.
Выловили в 1995 году в Сан–Антонио, что в Техасе, курьершу. Из тех, в общем, которые на перевозке наркоты трудятся. Необходимое, как вы понимаете, этого бизнеса звено. А сдал ее полиции самый обычный автомеханик, при самой обычной операции смены автомобильного масла.
Везла эта самая курьерша, Эми Брешер, доверенную ей дрянь, когда вдруг приспичило ей масло в своем авто заменить. И "вдруг", и "приспичило" тут не для красного словца, поскольку это ж масло – не бензин. С бензином, понятно, приспичить может, поскольку на пустом баке не поедешь. А масло – речь ведь даже не о долить, а о заменить шла – могло бы все–таки до пункта назначения и потерпеть.
Ну ладно, не о том тут речь. Подъехала эта Эми к гаражу первому встречному – к автомастерской, то есть, которые в Америках гаражами кличутся – и заказала себе масло поменять. А сама в сторонку себе отошла – и курит, значит.
Ну, механик капот задрал, и – батюшки–светы! Восемнадцать солидных пакетов с дрянью по всем мыслимым и немыслимым полостям да углублениям пораспиханы! Он свою воронку куда там положено вставил и отправился обратно в гараж – вроде как за требуемым маслом. Где быстро знакомые три цифири по телефону и набрал.
И вот крайне интересные показания эта Эми Брешер дала уже в полиции, на допросе. Интересные в том плане, что проливающие свет на кадровую политику дельцов от наркобизнеса – в смысле, по какому такому интеллектуальному критерию они свои кадры вербуют. Сказала эта Эми – курьером, напоминаю, трудившаяся – что ей и в голову не приходило, что для того, чтобы масло сменить, механику зловредному аж под капот лезть придется. Теперь вот, сказала, буду знать.

Другой участник этого же забега – Миланио Варгас. С более – хоть и трудно в такое поверить – предпочтительными шансами. У него в трудовой книжке, похоже, та же запись, что у Эми была – курьер, то есть. В всяком случае полиция в Перу его именно на перевозке припутала.
Вез он, значит, в 1996 году аж 200 кило чистого кокаина из районов традиционного его изготовления в Лиму, столицу перуанскую, на предмет дальнейшего импорта в наиболее жаждущие точки планеты. Полиция, понятное дело, об этих районах–производителях тоже знала хорошо, отчего там посты да заслоны и понатыканы на всех дорогах. Но сеньор Варгас был калач тертый, и на предмет полиции верное средство имел.
Если тут кто решил, что речь о взятке идет – все таки полиция, а тем паче южноамериканская – то, сразу скажу, неверно решил. Миланио Варгас, помимо основной своей профессии, был еще и знатоком популярного культа "вуду", водуизма, то есть. Отчего и упаковал он всю дурь, все двести кило, в огромную куклу, изображавшую – достаточно похоже, со скидкой, конечно, на неизбежную стилизацию – полицейского. Со связанными руками, залепленными глазами, да еще истыканного водуистскими иголками по всему телу. Теперь всем встреченным полицейским полагалось ни шиша не увидеть, ни черта не услышать и, судя по иголкам, так и вообще лечь и помереть.
Понятно, что – даже при очень халатном отношении к работе на всех этих упомянутых выше постах да заслонах – не заметить на заднем сиденье машины эдакое чудовище в полицейской форме было бы очень и очень сложно. Заметили, конечно. Потом долго и с интересом разглядывали. После чего уже и распотрошили, с удовлетворением обретя искомое.
А про план гениальный им сам Миланио и рассказал. Все себе затылок почесывая и пытаясь понять, где же и чего же он там во всей своей замысловатой водуистской операции недоучел.

Но даже и при таком, казалось бы, мощном участнике я лично пальму первенства все–таки отдал бы другому претенденту – некоему сеньору Поло. И даже больше того, на месте Миланио и Эми свои кандидатуры просто–таки снял бы – потому как тут тягаться вряд ли даже теоретически возможно.
Этого сеньора Поло арестовали в Штатах – в городе Орландо, штат Флорида. Он там развлекался в разных изобилующих в тех краях парках аттракционов, пока не заглянул в магазин киностудии "Юниверсал". Ну, памятки там всякие, сувениры и прочее барахло, с Голливудом связанное.
И таким, видимо, киноманом этот сеньор Поло оказался, что попер из того магазина не один и не два предмета сувенирного характера – а буквально карманы этим добром напихавши. Отчего, конечно, и заметили его быстро, и взяли успешно.
По той же, естественно, причине и пальма первенства полагается ему вне всяческих сомнений. И брови тут шалашиком изгибать совершенно излишне – дескать, как это, за такую–то мелочь да чемпионский титул. А я так себе это вижу, что именно мелочью он конкурентов своих раздавить обязан.
Когда полиция, решившая, что воришку магазинного взяла, стала по компьютерам своим выяснять, кто да что – вот тут–то у нее, полиции, брови действительно на самый затылок заехали. Потому что сидел перед ними в наручниках – на краже копеечных сувениров взятый – не просто какой–то там мелочевкой промышляющий гражданин, а сам Виктор Уго Поло, ВТОРОЙ ЧЕЛОВЕК в страшном медельинском картеле. Той самой колумбийской наркомафии, бюджет которой даст фору не одному вполне развитому государству.
Человек, собственный капитал которого тоже давным–давно не в миллионах исчислялся, а в положенных такому рангу МИЛЛИАРДАХ. Человек, находившийся на тот момент не просто в федеральном, а по–моему так и в межпланетном розыске.
И если это не чемпион – так нам лучше вообще всю эту игру прекратить. Потому что даже если очень похожий какой случай взять – выиграть противу сеньора Поло ни у кого шансов не будет.
Вон, вроде, до чего сходная история в той же Америке, в Арлингтоне, случилась, когда один такой остолоп Хебер Фрайас принялся в магазине – потихоньку, как он думал – шоколадки себе в карман складывать. Кассир его, понятное дело, засек и в полицию звякнул скоренько. А уже полиция разобралась, что Фрайас этот в розыске пребывает, поскольку висело на нем совершенное во Флориде убийство. Влетел, в общем, убийца на шоколадке. И это, спору нет, идиотизм откровенный и все такое – я тут не к тому, чтобы его хоть в чем–то защищать – но все ж до кокаинового миллиардера из Колумбии ему, согласитесь, как до Луны пешком.

У киднэпперов – того народа, что похищением людей промышляет – у тех на титул в их виде спорта у меня тоже пара претендентов сыскалась. Достойных вполне. Милости прошу знакомиться.
Первая из участвующих команд похитила в бразильском городе Сан Пауло бизнесмена Гильдо Дош Сантоша. Прямо возле его заводика злодеи его и взяли. А взявши, тут же принялись с семьей связываться на предмет выкупа – этот момент, как вы понимаете, в ихней профессии центральный и есть. Затребовали они сумму из вполне серьезных – что там оно в бразильской валюте выходило, я точно не знаю, но в зеленых деньгах выражалось под семьсот тысяч.
И вот пока бандюги эти с семьей торговались, сам Дош Сантош – сбежал. Так уж, видно, киднэпперы торговлей увлеклись. А может, узлы приличные вязать среди них спецов не было. Но так ли, иначе ли – а сбежал человек.
Конец истории? Да нет, тут самое интересное и затеялось. Появился он, значит, дома – Дош Сантош этот – тут, конечно, восторг всеобщий и радость, жив потому что и здоров, а равно и денежки целы остались. Ан через день – дзынь – звонок раздается. Так, дескать и так, сеньор Дош Сантош, сбежать–то вы, конечно, сбежали, но ведь и мы, киднэпперы – они, понятно, и звонили – расходы немалые понесли. Под двенадцать все–таки тысяч тех же зеленых (на которые мы тут с вами, как и остальная планета, все переводим). То есть, тут уже не то, чтобы заработать, но хоть бы в прогаре не остаться – и как, дескать, хотя бы расходную–то часть возместить?
Ну, Дош Сантош поперхнулся, ясное дело. Но решил все–таки с ними до конца разобраться. Отчего торговаться и затеял. Не может быть, говорит, чтобы аж такие деньги на такую топорную операцию вы ухлопали. Те, конечно, со своими контрдоводами: машина, дескать, дом в уединенном месте снять, и все такое прочее. Сошлись они на половине требуемой той суммы. Ладно, Дош Сантош говорит, столько–то я наскребу. Часок мне, понятно, на это дело понадобится, но потом могу и завезти. Куда вам прикажете?
Те говорят: да ладно, говорят, и так уж вы нам навстречу. Будем уж, говорят, все благородными кабальеро. И чтобы вам, значит, не суетиться, мы через часок сами за деньгами подъедем. Насчет адресочка не беспокойтесь – у нас, дескать, есть.
И подъехали. В полном, между прочим, составе – что полицию особо порадовало.

Вторая участвующая в состязании команда – в составе четырех человек – в 1993 году похитила в калифорнийском городе Сакраменто женщину. Запихали ее в свой автомобиль, завезли в место какое–то крайне уединенное – и начали пугать. Обычно в таком негодяйском бизнесе пугают–то семью – с целью желанного выкупа добиться – но женщина была одинокая, так что пугать больше никого не получалось.
В общем, сказала ей эта подлая бригада, зубами скрежеща для эффекту вящего, что лютой они ее смертью убьют, ежели она им тут же какую–то там кучу денег не вывалит. Женщина при таких их словах, не взирая даже на страх, удивилась – поскольку в сумочке ее пошарить и без всех этих ужасов можно было.
Бандиты и говорят: хрен ли нам та сумочка и те копейки. Нам тыщи нужны. А иначе – смерть лютая и все прочие по такому случаю пуганки. Женщина тогда и говорит: тыщи, дескать, у меня есть, хоть и крайне невеликие. Но они у меня там, где у всего прочего небандитского населения и находятся – в банке, то есть.
Бандиты опять говорят: что ж мы, дескать, папуасы какие, что ли. Понятное дело, что в банке у тебя деньги. Вот туда мы сейчас хором и поедем. Там, в банке, ты денежки требуемые со своего счета возьмешь. А иначе – смерть лютая и все такое прочее, что вам, читателям, уже знакомо, поскольку шарманка у них у всех с одной малоприятной мелодией.
Так вот – хором – все они к банку и подкатили. Женщина эта в банк зашагала, а бригада разбойная в машине своей осталась перекуривать. Не уверен я, что так–таки удалось им соски свои до самого фильтра допалить, поскольку полиция, как газеты писали, появилась с оперативностью самой похвальной, в считанные буквально минуты.
Так что теперь, читатель, ты для себя и решай, каковская из двух сборных – Бразилии или Соединенных Штатов – кубка в таком состязании более достойна. Потому что мне они тут обе очень даже по сердцу.

К другому виду перейдем теперь. И тут – по разряду домушников – у меня один только предендент на абсолютный титул сыскался. Ну да ему и в самом деле конкуренцию составить непросто.
Герой наш, Брайан Джонс, попер как–то у соседа – оптом – всю дорогостоящую электронику (дело в городе Норфолк, штат Вирджиния, происходило). И вот, значит, свиснул он у него телевизор, видеомагнитофон, видеокамеру из очень недешевых, стерео, ну и прочие игрушки конца двадцатого века. И, чтобы следы преступления покрыть, жилище соседа – подпалил.
План, значит, был такой, что в общем обугленном ужасе кто ж там и чего недосчитается. Сгорело все к такой–то матери, а что не сгорело – как бы поплавилось. Была электроника – нет электроники. И концы в воду, которой пожарники еще все это позаливают до состояния полного бардака. Такой в общем был план. Почти что и без изъяна.
Почти – потому что жил этот Брайан с соседом обворованным своим не просто там на одной улице, и даже не так, чтобы с забором общим. А был у них дом – на двоих. На две семьи, то есть. Из тех, что в Америке "полуотделенными" называют. Симметричные такие здания, где одна половина ваша, а вторая – его, соседа, то есть.
Так что соседская половина в полном соответствии с планом загорелась, а вслед за ней – это уже планом почему–то не предусматривалось – заполыхало и брайановское жилье. Пожарники, конечно, примчались, стали все кругом из брандспойтов поливать и спасать из горящего дома – из обеих его, естественно, половин – все, что спасается.
А поскольку у Брайана в гостиной все уворованное электронное добро в кучу составлено было, удобно это оказалось для спасательной операции. С тем, понятно, недостатком, что сосед, тут же рядом волосы на себе рвавший, вдруг с изумлением узрел, как его кровное барахло из соседской половины выносят, предмет за предметом.
Ну, а в полицию даже и звонить не пришлось. Они при таких пожарах тоже на всякий случай присутствуют.

А вот вам еще один вид уголовного спорта – контрабанда. Причем претендент наш – тоже в гордом одиночестве выступающий – не кильку какую–нибудь в томате из одной страны в другую под покровом ночи переправлял, а самую настоящую валюту.
В Штаты Соединенные валюту, если кто знает, в количествах серьезных не очень чтобы запросто и провезти – чай, не Канада. Они там в каждой очень уж тугой пачке банкнот мафиозные деньги подозревают – и, как мы с вами понимаем, не без оснований. Ну, а потому и шерстят нещадно, ежели что не так показалось.
Вот и тормознули таможенники в аэропорту имени упоминавшегося нами президента Кеннеди, что в Нью–Йорке, некоего прибывшего в Америку пассажира, Карлоса Трухильо. Есть, спрашивают, валюта? Есть, говорит, тыщонка–другая, чтобы недельку в вашей стране душу по мелочи отвести. А больше, говорит, нету, и не ищите.
Те, однако, искать все–таки стали – чем–то уж там им этот сеньор Трухильо не глянулся. Завели в комнату соответствующую, чтобы не принародно с человека штаны–то снимать, ну и так далее. В общем, тут нам сразу лучше к финалу перейти, потому что рентген ихний таможенный обнаружил в желудке сеньора Трухильо значительное количество инородных для организма предметов, которые (технологию мы тут опустим) в конце концов удалось на свет Божий извлечь.
И оказались эти предметы – презервативами. А в презервативах тех деньги и были. Сто восемьдесят девять банкнот – по сотне долларов каждая.
Банальная была бы история, кабы не одна деталь, от которой у таможенников аж фуражки вспотели. Дело в том, что еще ДО рентгена нашли они в карманах да в кошельках этого же сеньора... ШЕСТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ долларов. От чего и таможенники, и ваш покорный слуга до сих пор голову себе ломают: при таком–то – в карманах – количестве на кой же такой черт было эти противозачаточные изделия трескать (и ведь не думаю, чтобы аж с таким аппетитом), чтобы еще каких–то там неполных девятнадцать тысяч провезти???
И сколько сеньора Трухильо на этот предмет не пытали (в смысле, конечно же, спрашивали) – он только плечами и пожимал. Вот показалась ему почему–то такая задумка с презервативами очень уж хитрой да талантливой. Ну и – провернул.

В 1995 году история эта имела место. И в том же, кстати, году, чемпион и в другой еще категории определился – из "бомбистов". Тех, то есть, что по какой–то уж там причине норовят ближнего своего какой–нибудь бомбой хитроумной жизни лишить.
Этот взрывник, Роберт Бринсон, и вправду на ближних нацелился (в отличие от тех, что иногда и совсем незнакомым людям бомбы свои гнусные в посылках шлют). Он там заимел очень уж крупный зуб на свою бывшую подругу, которая почему–то его с концами оставила (и я, кажется, догадываюсь, почему).
Так вот, решил он в такой ситуации негодяйке отомстить, взорвавши ее самое со всей ее семьей впридачу. С каковой целью и поместил в их доме в городе Галифакс, штат Массачузетс, аж два хитроумных взрывных устройства. Одно сунул в ванную комнату, а другое – совсем уж свинство, животина–то при чем? – сзади к собачьей будке подцепил. (Хотя, может, и пес ему чем–то там насолил – оно ведь, когда человек в паранойю рухнул, ему все кругом враги.)
Ну, с бомбами в Америке сейчас все профи, эвон сколько телевизор–то насчет взрыва в Оклахоме распинался, даже схемы на экране рисуя. Там, ежели помните, грузовик был доверху селитрой набит, которую взрывное устройство и запустило в мощную экзотермическую реакцию. Ну, телевизор и говорил, не затыкаясь, о бомбе из "фертилайзера" – из удобрения, то есть. Что по сути, конечно, правда – потому как селитру чаще всего именно в этих сельскохозяйственных целях употребляют.
И вот как Роберт Бринсон свои бомбы смастерил. В качестве взрывателя у него там крайне огнеопасный растворитель был, банки – сами, то есть, бомбы – понабивал он гвоздями для вящего поражения живой силы врага, таймеры (часовые, то есть, устройства) к ним примостырил, батарейки, тумблеры. Ну, в общем, все честь по чести. А в качестве основной взрывной силы применил – как вот оно и в Оклахома–Сити было – "фертилайзер". Удобрение, то есть.
И обвинение в злоумышленном покушении на человеческие жизни ему, конечно, предъявили – но полиция тем не менее заявила, что бомбы эти маловероятно, чтобы так уж и взорвались. Удобрение было задействовано, и тут все по науке – но не знал бедолага–взрывник, что не любое удобрение на такое дело пускать следует.
Не знал – и посему набил свои бомбы под завязку не селитрой взрывоопасной, а... подкормкой для горшков цветочных. Такой, знаете, смесью навоза с жирной черноземистой почвой. А так, конечно, все прочее было на своих местах. Механизм часовой, батарейки, тумблеры... (Век живи. Кизяком – по рассказам старших знаю – в худые военные годы печки топили, было. Но чтобы тем же кизяком живых людей взрывать – это даже для меня в новинку. При том, что мало уже чем удивить удается.)

И вот подводя как бы глобальный итог – потому что народу такого ужасающе много, продолжать и до бесконечности можно, но надо же где–то и границу проводить. Мне тут, повторяю, глобально задуматься хочется. И уже не о соревновании речь, с которым мы благополучно покончили – а в целом о людях, по другую сторону закона живущих. О самой, то есть, экзистенциальной сущности этой проблемы. Ведь вот она какова картина – бурлящих вод преступного мира. Жизнь, полная опасностей: скрежещущие тормоза, свистящие пули, мужское достоинство, грустно повисшее на металлических штырях забора, агрессивное и нимало не склонное к сотрудничеству население, собаки, погони, засады – и сроки, сроки, сроки... Закон, который для кого–то как дышло, а для бедолаги–уголовника как каменная стена, угрожающе нависшая и готовая в любую минуту обрушиться всей своей мощью на одинокую фигуру...

А с другой стороны – нимало не редеют ряды. Почему?

Представители упоминавшейся выше лженауки–социологии вам, конечно, повывалят на этот счет теорий – вагон и маленькую тележку. Хотя даже при ихних, социологов, степенях да окладах, ни хрена нового вы со всей этой кучи не получите. Все равно все будет плясать вокруг двух ключевых и противоположных позиций. Первая – что вот, дескать, среда. За нее, между прочим, эта социология в массе своей по сей день всеми оставшимися зубами держится. Что о самой этой, с позволения сказать, научной дисциплине тоже кое–что говорит. Оно ведь примерно так получается, как в географии стоять до смертного хрипу на том, что планета наша как была плоской, так и остается, как рыба–камбала. Так вот и у них, у социологов, со средой этой.
Еще Герцены там всякие, Чернышевские, Добролюбовы с Писаревыми – тоже на своих посиделках, с самоварами и чаем жидким, на том настаивали, бороденками народническими тряся яростно и очки, от чая запотевшие, протирая. Все, дескать, от того, что среда. Отхлебнут, бывало, из блюдечка, на минуту задумаются – и опять. Среда, дескать, и все тут. Так оно по ихнему получалось, что выряди такого негодяя в костюм поприличнее, возвысь социально да своди его в Эрмитаж (хотя Писарев против последнего возражал крепко), с него тут же все негодяйство и слетит как шелуха.
Потом, конечно, когда Плехановы–теоретики да Ульяновы–практики над этим делом поработали, то не просто они Полиграф Полиграфыча социально возвысили, но подняли, можно сказать, до положения полного гегемона. Ну и что там такое с него вдруг слетело? В какую такую филармонию или там, скажем, Эрмитаж он сломя голову понесся? (Надо думать, именно в виду катастрофической невостребованности Эрмитаж этот пролетарское правительство с горя и затеяло распродавать – всяким вроде бы случайно подвернувшимся Хаммерам.)
Да нет, ничего, конечно, не слетало и слететь не могло. Так же и гадил Полиграф в прихожих, так же и тянул все, что плохо лежит – на предмет не столько воспользоваться, сколько, опять же, изгадить. И Швондеры – в массе своей откровенно уголовный и каторжный элемент – из банальных зэков в кресла наркомовские сиганув, тоже ведь не запорхали херувимами. Как подонками были, так и остались. Обзаведясь буквально вселенскими теперь уже возможностями для того, чтобы гнусности своей полный ход дать. Во главе с упомянутым практиком, который от откровенно гнидского мальчонки – что даже седенькая Мариэтта Шагинян подретушировать так и не сумела – развился–таки в невообразимо кровавое чудище. И почему–то никак не в обратную сторону, несмотря даже на разительную перемену в среде обитания. (Не до хрена и Бетховен помог...)
Не работает. Хотя и диссертации продолжают на том же тезисе произрастать густо, и книжки идиотские печатаются – при таком–то кризисе с зеленым массивом планеты. Особливо этой продукции на другом берегу Атлантики много – что, в общем–то, можно и понять, учитывая тот факт, что, в отличие от нас с вами, они до сих пор на относительно безопасном расстоянии от Шариковых со Швондерами пребывали.
А вот на другом полюсе этой баталии – насчет того, что и чего определяет – у нас Чезаре Ломброзо оказывается. (Он примерно в те же годы, когда наши отечественные народники самовар сапогом кирзовым раскочегаривали, в Италии на ниве психиатрии трудился.)
И вот ударился этот Ломброзо в совсем даже противоположную крайность, заявив, что уголовником никто и никогда не становится, потому как уголовниками – рождаются. Дескать, меняй ему среду хоть каждый божий день, как той рыбе в аквариуме – а все равно бандит. Вы, говорил, хоть даже на рожи их посмотрите. (В доказательство чего собрал целую галлерею физиономических типов, по его мнению хрестоматийно уголовных.)
Популярная очень была теория. В массы даже шагнувшая. Листал народ картинки в книжке и, допустим, с соседом сравнивал. Как там у него уши – прижатые или не очень? И вот это вот что: только ли прическа такая, или лоб и впрямь в полпальца высотою? И так вот народ этой неординарной теорией и развлекался.
Потом, конечно, сошла теория на нет. Тут и профессиональные жрецы богиньки Демократии на нее – из чисто, понятное дело, религиозных соображений, других–то у них быть не может – обрушились, и всякие прочие факторы, в виде хотя бы и парочки мировых войн да сотни–другой конфликтов менее глобального масштаба. А хоть бы и выжила до наших дней теория – все равно б телевидение ее прихлопнуло к чертовой матери.
Потому что с телевидением теперь любой невооруженным глазом видеть может: если даже насчет чего другого мог Ломброзо и прав оказаться, то по части рож уголовных поторопился несомненно. Иной ведь раз смотришь – и впрямь, те еще физиономии. По Ломброзо так бы и предположил, что репортаж какой из зоны особо строгого режима. А диктор говорит: саммит. Или там, заседание какого–нибудь отдельно взятого парламента. (Или даже так, что это в самой ихней телевизионной гостиной такой пугающего вида народ и собрался.)
А и наоборот – тоже сколько хочешь. Красавец какой–нибудь, дамы в обмороке, ах, кумир, и лоб высокий, и жесты отточенные, и пиджак до чего красивый клетчатый – а диктор говорит: вор. И так еще бывает, что не просто вор – а беглый. И тут получается, что вот вам, дамочки, и пиджак – а с ним и физиономическая часть ломброзовской теории.
Но Ломброзо ли, теоретические ли изыски либеральной социологии имени Шарикова (а чьего же еще, если основной посыл все тот же, "взять всех да и уравнять") – а проблема стоит. И ряды нимало не редеют. Напротив того – пополняются образом иногда просто угрожающим.
И если кто тут уже на ответ готовенький нацелился – дескать, тут же я его, с места не сходя, и выдам – так рот можно и закрыть. Ничего выдавать я не собираюсь, поскольку и фамилия моя не Ломброзо, и в социологах – да вот даже и в сводниках, что на мой взгляд гораздо почетнее – в жизни я не трудился. Посему потеть над ответом – коли так уж приспичило – предстоит, читатель, тебе самому. Я же тебе со своей стороны могу лишь подкинуть напоследок еще горсть соответствующим образом пристегнутых к проблеме историй. Как говаривал создатель бессмертного Штирлица – информацию к размышлению.

Вот вам хотя бы на этот предмет Джордж Джонас, не такой уже, прямо скажем, и юноша – шестьдесят все–таки лет. Профессиональный – и классный, между прочим – домушник. Сроков на нем было, что на Леониде Ильиче орденов с медалями. Гвардия, одним словом – не шпана.
И вот как–то во время очередной отсидки проняло его что–то. Как же, дескать, все люди как люди, жизнь себе посильно выстраивающие, семья там, дети, домишко, барахлишко... И вот он я, на весь их с трудом обустроенный раек глазом уголовным жадно зыркающий. Отчего в результате и им получается одно расстройство, и я раз за разом на нарах приземляюсь.
И так серьезно он на этакую тему задумался, что там же, на нарах, решил и завязать. Мало того, что письма свои стал подписывать "Джордж Джонас, мастер–домушник, В ОТСТАВКЕ", так еще и книгу сочинил – времени–то было навалом. Очень даже интересная получилась книга, красиво изданная, с картинками. Называвшаяся "Исчерпывающее руководство по предотвращению квартирных краж". В ней автор делился своими гигантскими познаниями о предмете, выложив все мыслимые и немыслимые воровские ухищрения, а равно и насыпав советов, как с этими ухищрениями бороться.
Конечно, тут уже и власть на него смягчившимся взором посмотрела. Последний–то срок на нем висел совсем уж угнетающий – тридцать лет. Ну, а поскольку такой тут процесс перековки состоялся, то полагалось, положа руку на сердце, дать "мастеру в отставке" шанс.
Выпустили досрочно – в новую, в доску честную жизнь. Тем более, что и гонорары ему на воле набежали, да и вообще авторитет – одними лекциями зарабатывать можно, и прилично к тому же. Ну вот, значит, выпустили его в 1992 году – а в том же самом году и взяли, на квартирной краже в не самом бедном американском городе Майами, что в штате Флорида. Так что сидеть теперь ему недосиженные четверть века от той тридцатки – плюс, конечно, и этот новый честно заработанный срок.

А вот вам другой возрастной полюс той же проблемы. В той же Флориде, в Форт Лаудердейл – в совсем уже в наше с вами время – выволокли на суд праведный двух уголовничков несовершеннолетних. Про фамилии их меня можете не спрашивать, потому как – в полном соответствии с теорией развитого либерализма – пресса их сообщать не имеет права, будь даже эти малолетки трижды бандитами и четырежды убийцами.
В общем, привели их на суд. Одному четырнадцать было, другому пятнадцать. С тем, чтобы судить за угон автомобиля, который, по данным полиции, был уже ДВАДЦАТЬ ПЯТЫМ их угоном за последние пару лет.
Судья, Ларри Зейдлин, отнесся к делу со всей полагающейся суровостью и – опять–таки в соответствии со все теми же либеральными теориями – отправил их домой. Но не раньше, конечно, чем устроил им словесный разнос, напугав, как он себе думал, до полусмерти.
Вышли мальчонки эти из здания суда. И тут раз уж судья сказал "домой" – домой они и собрались ехать. По карманам своим полезли – пусто. (На автобусный билет судья Зейтлин им почему–то не выделил – его судейское упущение.) В общем, денег на автобус нет – а ехать надо. И состоялся в этой ситуации угон номер двадцать шесть – причем за рулем оказавшись, не могли детишки себе в удовольствии отказать с ветерком прокатиться. Ну и расшмякали спертый автомобиль благополучно через всего–то сорок пять минут после сурового приговора.
И, между прочим, страшно мне даже и подумать, какой им теперь–то, на двадцать шестой раз, судья Зейтлин выговор вкатит. Прежде чем отправить домой.

Понятно, что если даже детишки так в этом деле упорствуют, то взрослые дяди уж как минимум отставать не должны. Что и имеет место. В 1996 году в городе Джанкшен Сити, штат Канзас, вышел на волю Дэвид Белл, оттянувший свое за черт уже знает какой там по счету угон автомобиля. Шагнул он, значит, за ворота тюрьмы, вдохнул воздух свободы полной грудью – и, узрев какое–то авто безхозное (в ДЕСЯТИ метрах от тюремных ворот!), тут же его и спер. Чтобы домой уже как положено – с ветерком. (Да и обратно, как я понимаю, тоже не на общественном транспорте.)
И другой такой же, в том же году из тюрьмы в Белтоне, штат Монтана, выпущенный. Этот, Уильям Синглтон срок свой за воровство тянувший, и за ворота даже не выходил – а взломал прямо в холле тюремного офиса автомат, шоколадками торгующий. Заработав на этом деле кой–какую мелочь разнокалиберными монетками, пару аппетитных шоколадных плиток – и, соответственно, новый срок.

Но это все так, мелочи. Штрихи к общей картине. А у меня вот какой вопрос свербит – и вопросом этим с тобой, читатель, я непременно поделиться желаю, чтобы уж не у одного меня зудело. Вот, значит, судили детишек этих, что выше, за двадцать пятую кражу. После чего угнали они очередной им не принадлежащий автомобиль в двадцать шестой раз. И вопрос этот такой: как ты, дорогой мой читатель, искушенный уже прочитанным – а вдобавок еще и прожитым – считаешь? Пойдут они на свое двадцать седьмое дело? Или все–таки и так случиться может, что не пойдут?
Ответ твой я, конечно, предполагаю. Но торопиться с ним не следует, пока не определились мы с граничными, так сказать, условиями задачи. А они, как ты понимаешь, могут и варьироваться.
Так вот, если – теоретически, конечно – предположить, что двадцать пять краж (а двадцать шесть и того, понятно, более) автоматически переводят воришку в разряд злостных, закоренелых и вряд ли исправимых рецидивистов, и если затем предположить, что таковых рецидивистов следует за решеткой держать чем дольше, тем лучше (и речь тут не о неделях, а о годах), то ответ получится один. Никакой двадцать седьмой кражи произойти не может до тех пор, пока они там – за решеткой, то есть – и обретаются. Очень, как видишь, незамысловатая теоретическая конструкция получилась, которую даже иной социолог при некотором усилии понять способен.
А вот ежели – и это уже сугубо практически – процветает догма, что во всей этой катавасии главная задача не общество от преступника оградить, а создать ему же, преступнику, максимально благоприятные условия для реализации его человеческого потенциала – тогда в задачке этой ответ получается совсем даже противоположного знака.
То, что она догма, а не, скажем, гипотеза или тем паче теория – тут понятно, поскольку взялась она не из каких–то там наблюдений за природой окружающей нас реальности, а была высосана все из того же грязного социологического пальца. В одном, однако, пункте с догмой этой спорить даже я не возьмусь. Это насчет того, что либеральный подход к преступнику – в том числе и к рецидивисту – дает ему возможность максимально реализовать его, преступника, потенциал. И как еще реализовать...

Потому что даже по мелочи – и то ведь количество в качество рано или поздно переползает. Вот недавно совсем арестовали такую бабушку–старушку, Ирен Лаби. Взяли ее за кражу в магазине – популярное в Америке занятие под названием "шоплифтинг", когда человек, на гривенник чего–то набрав, к кассе идет. При том, что в другой сумке у него не на один червонец лежит. Очень, повторяю, популярное занятие – во всех без исключения социальных слоях.
Так вот, миссис Лаби. Семьдесят пять годов бабушке было, а уже висело на ней – и это с 1989 года только – СТО СОРОК ПЯТЬ арестов все за ту же магазинную деятельность. С одной стороны, конечно, жалко. Но с другой – все–таки полторы сотни раз под микитки брали. А сколько еще и вчистую уходила? И насчет "не от жизни хорошей" – оно бы может быть и так, кабы не вполне грамотная подготовка и прилично сработанные "левые" документы в сумчонке – чтобы не под своей фамилией в протоколе фигурировать. Причем и документов этих тоже не убывало – потому что за всю свою бурную деятельность последних нескольких лет подсовывала старушенция полиции ШЕСТЬДЕСЯТ различных удостоверений личности (тоже ведь еще вопрос – где она ими обзаводилась).

Ну, скажете, ладно, бабушка–старушка. Да и палку там колбасы, мол, или пару видеокассет из магазина попереть – тоже не такая уж разбойная деятельность. (Напомню я вам чуть позже об этом "шоплифтинге", не зарадуетесь – но ладно, мы здесь не о том пока.) Не самый, мол, убедительный для нашего случая пример.
Хорошо, черт с ней, с бабушкой. Вот вам другая история, опять–таки из довольно–таки свежих либеральных наших времен. Взяли в 1992 году на вокзале города Джерси Сити (в штате Нью–Джерси) с поличным карманника, Денниса Пейна. За руку, с кошельком – все как положено, по полной программе. Ну, в отделение приволокли, принялись компьютер запрашивать. А когда принтер простыню с подвигами мистера Пейна стал ПОЛЧАСА выпечатывать (никакого тут преувеличения – желающие могут справиться в газетах), тут даже полицейские вспотели. Оказался это его сто тридцать пятый арест – с 1978 года.
И вот первый–то раз арестовали его в неполные шестнадцать лет. Ну и влепил ему, видимо, судья – не знаю, был ли то уже знакомый нам Ларри Зейдлин – страшный словесный разнос. Да и отправил домой. Может, и второй да третий раз по той же схеме прошло. Чтобы вылиться через четырнадцать лет в такую впечатляющую статистику.

Если мало – так вот вам еще более яркий экземпляр, мистер Уильям Джеймс Силва. Этот уже даже и не карманник, а более прозаический – и более опасный – уличный грабитель, да и вообще, как выяснилось, тип, к насилию склонный. Арестовали его в феврале 1994 года в городе Сан–Хосе, в Калифорнии. При довольно, кстати, интересных обстоятельствах.
Там, в Америке, они иногда очень небанальными способами с преступностью борются. Один из таких способов – "приманка". И вот как она работает.
Если, скажем, в каком–то отдельно взятом районе вдруг резко идет вверх кривая, допустим, изнасилований, то полиция запускает в такой неблагополучный район парочку своих же сотрудниц из посимпатичнее, укоротив им, конечное дело, юбки и наложив самый вызывающий макияж. И вот они, значит, туда и сюда по этому району дефилируют, а негодяй–насильник на них и выскакивает – с самыми неприятными для себя последствиями.
Так же вот и тут произошло. Только боролась на сей раз полиция с грубыми уличными ограблениями, выставив там и сям своих одетых в штатское барахло сотрудников. Вот на одного из таких и вышел Силва с товарищем своим.
Стоит, значит, эта "приманка" полицейская – крепко загулявшего вида, покачивается. Бутылка недопитая из кармана торчит. Хрестоматийная вполне картинка. Так, то есть, и напрашивается на то, чтобы его почистить.
На что товарищ внимание Силвы и обратил. На хрестоматийность. Уж совсем, сказал, как в кино. Все прямо на месте. И бутылка, и небритость, и качается, сказал, прямо–таки без передоху. Не иначе, как "подсадка". Ну его, сказал, к черту. Так они, в общем, какое–то там время препирались, а потом Силва все эти психологические экзерсисы к черту послал – да и ограбил "пьянчугу". В смысле, конечно, попытался.
Принтер в полицейском участке, который с компьютера данные на арестованного Силву выпечатывать стал, разогрелся всерьез – едва ли и не добела. Вылезло из бедного принтера ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ метров простыни с описанием подвигов Уильяма Джеймса Силвы и с указанием всех его ПЯТИСОТ ПЯТИДЕСЯТИ арестов. И все ведь как на подбор – ограбление, изнасилование, причинение телесных повреждений. Не говоря об обязательном букете отягчающих обстоятельств.
И тут не получается не вспомнить о той либеральной догме (что заинтересованными сторонами по сей день за теорию выдается), о которой речь выше была. В том смысле, что не о наказании речь должна идти, а о том, чтобы наиболее полной реализации потенциала способствовать. И, дескать, зона – не то место, которое. Там, дескать, никак человеку во всей красе не раскрыться.
С этим тезисом я спорить, как и сказал, не возьмусь. Святая потому что правда. Если бы за каждый свой – из пятисот пятидесяти – подвиг схлопотал Силва хотя бы по году (а любой из них по справедливости на гораздо большее тянул), какой бы общий счет у него получиться мог, при собственном его возрасте в сорок четыре?
Я вас тут всех простенькой такой арифметикой заняться приглашаю. (Она ведь – в отличие от социологии – не просто наука, а еще и точная.) Ежели примем мы, что впрягся Силва в реализацию своего потенциала в довольно–таки юные четырнадцать лет, то число подвигов автоматически ограничилось бы – тридцатью. (По году за штуку если – как мы выше и договорились.)
Что, как та же арифметика показывает, избавило бы общество от ПЯТИСОТ ДВАДЦАТИ совершенно этому обществу не нужных преступлений. С чистым выигрышем в 1700 (ну там после семерки еще три в периоде, но это мы опустим) процентов. Вот такое вот угрожающее недораскрытие потенциала у меня на моем калькуляторе нарисовалось.
И я думаю, что судья Зейдлин, так сурово с теми детишками–угонщиками обошедшийся, по части социологии в годы учебы своей на юридическом наверняка круглым отличником был. Но вот арифметику в качестве обязательного предмета на экзаменах вступительных я бы им все–таки посоветовал...

Причем ведь не только с откровенно уголовным элементом такая догма пародией на самое себя смотрится. Эту их либеральную лупу на какую проблему не наведи – тут же проблема эта вспучивается в какую–то совсем уж невообразимую сюрреальность. Куда там твоему Дали – не говоря уже о Максе Эрнсте.
Вот, скажем, какую историю в ноябре 1994 года "Нью–Йорк Таймс" поведал. Изловили – совершенно, причем, случайно – в городе Нью–Йорке, где эта газета и выходит, Лероя Лайнена. Ехал он, значит, в автомобиле – и что–то полицейскому на машине той номера не понравились, нарисованные от руки, да еще и довольно–таки криво. Ну, свисток, "ваши документы" и все положенное прочее.
И крепко повезло полиции с этим делом. Потому что Лерой по запарке настоящее свое имя назвал и даже документ абсолютно неподдельный полицейскому сунул. Ну черт его знает, может и задумался о другом чем–то.
Что и позволило историю подвигов – дорожных, правда, но все, как ни крути, правонарушений – установить. Принтер в этой ситуации работал ЧАС и СОРОК ПЯТЬ МИНУТ, а упомянутые правонарушения исчислялись на многие сотни. И вот "Нью–Йорк Таймс", историю эту излагая, сообщил, посмеиваясь, что водителя этого, Лероя Лайнена, с 1990 года суды местные... 633 раза прав лишали. И вы, дескать, посмотрите, какой тем не менее упрямец.
Но – воля ваша, а у меня рука опять сама к калькулятору тянется. (Сказывается, видимо, первая попытка получить верхнее образование – в области относительно точных наук.)
Так вот что у нас тут с калькулятором получается. Ежели возьмем мы период с самого начала 1990 года по самый даже конец 1994–го – это выходит (с учетом 1992–го високосного) 1826 дней. Теперь мы с калькулятором делим все это на 633 – столько раз, если помните, его прав и лишали. И, округляя, получаем мы опять–таки с калькулятором вместе страшную цифирь в 2,88 дня. Что значит, что каждый раз – в том числе, и когда оно уже за многие сотни перевалило – лишали Лероя прав его водительских на неполные три дня.
Интересно бы понять, как оно у него все выглядело. Ба, судья говорит, знакомые все лица! Никак опять Лерой Лайнен. В который уж? Ага, в пятьсот шестнадцатый раз. Ну, говорит судья, теперь уж не обессудьте, но вкачу я вам по первое число. За злостную такую серию правонарушений приговариваю я упомянутого Лероя к лишению прав – сроком на два дня, двадцать один час и семь минут.
И молотком судейским по столу – хрясь!
Даже при фантастической перенасыщенности планеты идиотизмом вам в эту картинку верится с трудом? Мне тоже. Но тогда пусть кто–нибудь – хоть ты, читатель, а хоть бы и та же "Нью–Йорк Таймс" – объяснит мне, как могли 633 процедуры лишения прав состояться. Ведь если его на второй уже буквально раз приловили за рулем БЕЗ прав, то лишать его в таком случае абсолютно нечего, а проходит он по совершенно уже иной, гораздо более серьезной, статье. Не говоря о случае номер 100, 200, 300 и так далее.
Ан нет. Более того, в той же своей статье высокотиражная газета сообщает, что таких гавриков в одном Нью–Йорке как собак нерезанных. Три с половиной сотни только таких, у которых права более СТА раз по решению суда отбирались.

Однако, и в оправдание судьи того гипотетического есть что сказать. Потому что лиши такого закоренелого прав на год, а хоть и на пять – ну и что? Он же себе тут же другие нарисует, а то плюнет на все, и так ездить будет. И тогда его либо сажать надо – либо нахрена вообще вся эта катавасия с тем, чтобы кому бы то ни было права иметь?!
Вот вам такой, например, Верлдин Редмон – из штата Индиана. Тот с юности не мог бутылку осушить, чтобы тут же за руль не плюхнуться. Отчего и арестовывали его пьяным за тем же рулем – ЧЕТЫРЕСТА РАЗ с самого 1947 года начиная. Тридцать три раза лишали прав по суду. В 1977–м – так даже пожизненно. И что? Да ничего. Так и продолжал счетчик накручивать, пока ему в 1996 году какой–то совсем уж неправильный судья не попался – да и не впаял срок. Но ведь, воля ваша – ЧЕТЫРЕСТА ВСЕ–ТАКИ РАЗ!

И не в одной, конечно, Америке тут дело. Она, эта догма, любой самый даже законопослушный народ до ручки в этом плане довольно–таки быстро доводит.
Уж на что, казалось бы, финны. А и там, как выяснилось, в условиях катастрофического либерального прилива тоже те еще фрукты появляться стали. Как два братца в Хельсинки. Ну, там, конечно, масштаб не нью–йоркский, но все же обзавелись они на двоих аж девятью десятками судебных приговоров на предмет все той же за рулем пьянки. Старшего шестьдесят раз на тумбочку ставили, а младшего, соответственно, только тридцать. Прав у них, конечно, никаких давно уж не было – так что вся проблема в том лишь была, когда они в следующий раз нажрутся, чтобы им тут же тумбочку и готовить.
И я так думаю, что поначалу–то им должно было быть страшно. Ну, все–таки – права изъяли, а потом и та же тумбочка пошла, мантии судейские, молоток. Но, думаю, где–то к десятому или пусть даже пятнадцатому разу попривыкли, уяснив, что ни хрена с ними никто не сделает. Потому что делать не собирается.
Так что, видится мне, в профессии либерального социолога очень уж своеобразные мозги иметь нужно. Чтобы раз за разом, в одном и том же месте, фэйсом об тот же самый тейбл хряпаться.

Хотя справедливости ради заметить надо, что и под бдительным оком охраны да полиции настоящий закоренелый призванию своему ни за что не изменит – на то оно и призвание (и слово это как возможный базис для нашей с вами теории стоило бы и пометить). На то, опять же, и он закоренелый. Как справедливо заметил Эл Гор, вице–президент той большой и могучей страны, "зебра не может сменить своих пятен". Лучше, по–моему, и не скажешь. (Умеют они, политики, вот эдак–то – быка за жабры.)
Ну, тут не о Горе, понятно, речь – несмотря даже на то, что он и сам из закоренелых в доску. (Которые если и сидят – то совсем не на зоне, а на местах значительно более теплых.) А вот вам просто пара примеров для пояснения тезиса.
Сидел себе – в заведении, конечно – некий Уолтер Хэнкинс в штате Кентукки. И, видимо, хорошо сидел, дисциплинированно, потому что перевели его на гораздо более вольготную и либеральную программу трудового участия зэков в жизни гражданского в целом общества. Прикрепили Хэнкинса к городскому парковому хозяйству в городе Эшланд, вручили торжественно грабли – и дыши себе в трудовом процессе почти что и вольным воздухом.
И очень такой его работой все были довольны – и начальство парковое, и полиция, по программе этой за ним присматривавшая. Прямо–таки любовно к работе своей этот Хэнкинс относился. Любовно же вырастив двадцать один куст сочной и ядреной марихуаны – в том же самом вверенном его попечению городском парке. В... ста метрах от полицейского участка, где очарованные им служители порядка и располагались.

Или вот в Дании возникшая совсем недавно ситуация. Они там куда еще раньше прочих, Штаты даже включая (поперед, то есть, батьки в пекло), в тотальную либерализацию сиганули. С соответствующими, как вы понимаете, тюрьмами, которые иному датчанину, может, и тюрьма – а нашему человеку просто–таки дом отдыха незабвенных доперестроечных времен, только еще лучше.
Но тем не менее. Сидел в Копенгагене некий тридцатилетний домушник в либеральной их тюрьме – и задыхался. Не от того, что душа к свободе рвалась как та птица к полету, но от того, что – как упоминавшаяся выше догма и проповедует – возможности самореализации оказывались существенно ограниченными.
Ну и – пошел себе, значит, дома потрошить. Как? Да так, пешком. Решеточки были совсем уж жидкие, так что он их без особого труда пораздвигал. За окошком уже и того проще было, потому что ни стены тебе, ни проволоки колючей, ни часовых с автоматами. Так, заборчик невысокий деревянный – для красоты.
И вот он, значит, один–другой дом там выпотрошит, и тем же путем назад, в камеру. Так вот и реализовывался по полной программе, пока ему календарь отсиженное засчитывал. Потом, конечно, прихватили на такой активности, когда уж совсем обнаглел да чуть не по нескольку раз на дню на волю работать шастал. И в камере добра нашли на сорок тысяч крон (оно чуть более шести тысяч долларов получается).
Вот вам и ответ на вопрос "чего душа жаждет". В смысле, свободы или все–таки столь дорогой либеральному сердцу самореализации. Ведь мог же датчанин этот сто раз на свободу уйти. Мог – да не стал.
Да и на кой ляд уходить–то? Телевидение кабельное, библиотеки, курсы всякие академические, спортзалы, бассейны, биллиард... Иной и специально накуролесил бы чего, чтобы, не дай Бог, из такого рая не поперли.

Тут, конечно, в обоих случаях приведенных то отметить следует, что без активной помощи со стороны приставленных к закону людей ничего такого, понятное дело, не состоялось бы. Как оно, кстати, и в еще одной ситуации – совсем уж незначительной, но от того не менее забавной – произошло.
Заловила полиция в городе Огден, штат Юта, парочку гомосексуалистов. Сидели они, значит, в припаркованной на улице – публичном, то есть, месте – машине, и сидели не без дела, а предаваясь страстной однополой любви.
Ну, то, что арестовали их, вовсе, конечно, не значит, что таким уж страшным преследованиям подвергаются в Штатах представители сексуальных меньшинств. Что в такой уж их там угол загнали да в бараний рог скрутили. Они сами кого хочешь скрутят – из тех даже, что хоть и молчат, но все–таки еще поглядывают исподлобья.
Арестовали их, понятно, не за пристрастие к особям своего же пола – ориентация ныне социально приветствуемая, и горячо – а просто–напросто за половой акт в общественном месте. Как взяли бы и вас с родной даже женой – ежели вот так же, в полушаге от тротуара.
Ну, арестовали, в участок привезли. Дежурный поглядел – стоят два мужика арестованных. Куда их? Да в камеру. Одну, конечно – мужики же оба, как–никак.
Ну и сунули. И, как дежурный потом показал, не успел он и от окошка ихней кутузки отойти, как уже молнии со свистом расстегиваться начали – и понеслось. Такая любовь опять пошла, что аж с дымом. Чтобы, значит, довершить затеянное еще в том припаркованном автомобиле.
Потом не без труда расцепили таки и уж рассадили как–то на более безопасное друг от друга расстояние... Но вот вам и призвание. И самореализация. Не без помощи, опять же, правоохранительных органов.

Эти вот – у которых от сексуального перенапряжения необходимые шурупы повывинчивались – тоже народ, между прочим, закоренелый чрезвычайно. И тоже – несмотря на все там сроки и прочие пуганки – на исправление не особо падкий.
Уильяма Кейта Фортнера судили в 1996 году за несколько странное, в общем–то, правонарушение. Была у него такая, значит, масть, чтобы приглянувшимся ему дамам фотографии свои высылать, чуть не еженедельно. Иной может сказать, что ничего особо уголовного и даже просто нехорошего в таких его действиях нет. И я бы со всей душой согласился, если бы не одна деталь. На фотках этих мистер Фортнер изображен был в самом что ни на есть голотелесном виде, да еще и в состоянии определенного полового возбуждения.
И, конечно, иной даме, такую фотку получившей, идея может и не шибко глянуться. Тем более, когда такие же геркулесовы фотографии одна за другой в почте идут. В общем, отловили Уильяма Кейта в родном его Сент–Луисе и поставили на все ту же тумбочку.
Судила его женщина – между прочим, из симпатичных таких, это даже и среди судей встречается – но, что интересно, не стала его на какой–нибудь каторге гноить, а влепила идиоту полгода условно. И молотком – хрясь.
Тут честно сказать надо, что полгода выделенные провел без сучка и задоринки. А если и возбуждался перед фотокамерой, то, видимо, исключительно для внутреннего употребления, поскольку жалоб такого плана на Уильяма Кейта не поступало.
Но как только истек срок уголовный – буквально пару дней спустя! – получила судья по почте небольшой пакет, в котором обнаружила аудиокассету. А на кассете проникновенный голос Уильяма Кейта Фортнера произносил следующий текст: "Вы мне понравились, судья. Вы мне очень понравились. Я надеюсь, вас не расстроит приложенная к письму фотография. Я просто хочу, чтобы у вас осталось что–нибудь на память обо мне."
А фотография действительно прилагалась. В голотелесном, естественно, виде – и в состоянии крайнего полового возбуждения.

Ну да не о сексуально повернутых тут все–таки речь. Пора уже нам к академическому этому спору между социологией и почившим в бозе итальянцем Чезаре Ломброзо вернуться, чтобы с ним, этим спором, покончить. Искать ли нам правду на противоположных полюсах, или же прислушаться к мнению также почившего генералиссимуса, который, будучи величайшим гением всех времен и народов, к интересующему нас предмету, тем не менее, вовсе не косвенное отношение имел? Я лично так думаю: прав был товарищ Сталин. Во–первых, конечно, прав по определению. А во–вторых, потому что попал он в самую десятку, когда – по другому, правда, поводу (отвечая на вопрос, какой уклон хуже, левый или правый) – пыхнул трубочкой и произнес с акцентом своим неподражаемым: "Оба хуже". (Хотя социологи – ну не могу удержаться, и все тут – даже при таком раскладе куда как более равны, чем все остальные прочие.)
И я на тебя, читатель, никаким таким своим авторитетом здесь давить не буду. Несмотря даже на то, что на обложке книги этой все–таки моя фамилия пропечатана, а никак не твоя. Я тебе предлагаю самому к каким–то для себя выводам прийти. Тем более, что материалу – информации, то есть, к размышлению – я тебе насыпал, как ты и сам видел, от души.
Я лишь со своей стороны отмечу, что слово, вскользь нами пару раз задействованное, каким–то нежным камертоном на каждую из этих историй во мне откликалось. Находясь, стало быть, с представленными ситуациями в определенной гармонии.
Одно–единственное слово: ПРИЗВАНИЕ.
И тут уже вопрос для меня будет десятый, каким образом к доминанте этой среда либо генетика приложились. Потому что иные тут сферы в игре – высокой спиритуальности. Ибо – призвание. Зов, то есть, души. Стратегическая жизненная позиция. С последующей, конечно, самореализацией – это уж как водится.
Химически чистым вариантом этой ситуации представляется мне история трех приятелей–воров, проживавших в Расселвиле, штат Арканзас. Все трое явно были не из тех, что к зову души глухими остаются и таланты свои подленько в землю зарывают. И в профессии своей избранной трудились они на полный рабочий день – всю, понятное дело, пятидневку.
И вот воров, конечно, много. Но та троица выделялась своим, я бы сказал, онтологическим даже отношением к многократно упомянутому призванию. Так они себе постановили, чтобы жизнь свою ни одной честно приобретенною вещью не запятнать. Ни в самой то есть малости. Без унижающих человеческое достоинство компромиссов.
Ну, оно понятно, вор, даже и такой убежденный, попадаться хотя бы время от времени должен. Попалась и эта слаженная бригада. И вот какая картина при раскрутке дела ихнего обнаружилась.
Жили они себе в собственном, всем троим принадлежавшем доме. В хорошем, между прочим, доме. Не какая–то там хаза была – жилище. Три спальни – по штуке на брата, гостиная, кухня, подвал оборудованный. Ванных комнат две – с двумя же сортирами.
И все до гвоздика, до крючочка в том доме волшебном было – ворованное. ВСЕ. Балки, доски, черепица, фанера, обои, краны, унитазы, вешалки, ручки дверные. А равно и внутри: мебель, электроника, телефоны, даже чашки чайные с ложечками. До последнего поганого веника включительно. Не говоря, конечно, об одежде с обувью – это уже само собой подразумевалось.
И если это не верность единожды принятому на себя долгу, если это не страстное своему призванию служение, если это не громогласный отклик на зов собственной души – то я уж и не знаю. Пусть мне тогда попробуют вот эдакий рыцарский роман занюханной средой объяснить.

Эх, ребята, сколь еще можно было бы о предмете этом толковать... Я уж и жалею, что отдельную книгу об ихнем брате не затеял. А так – сами понимаете, что формат обязывает. Еще ведь по плану и про тех, что по другую сторону шахматной доски, рассказать полагается.
Что, опять–таки, в какой–то мере утешает. Ибо, как нельзя рассказать о воре с бандитом, не поминая полицию – так ведь, соответственно, и наоборот. Так что с кем другим – а с уголовником нашим мы еще всенепременно встретимся.
Но прощаясь с ним, так сказать, в принципе – хочу я все–таки сделать это если и не на ноте сострадания ("о бедном воришке замолвите слово"), то, во всяком случае, понимания. Которое у нас возникнуть должно в результате некоторых вполне бесстрастных сравнений.
Вот ведь до чего грозная картина – банк, кассир, руками дрожащими купюры отсчитывающий, посетители, от страха онемевшие. И он – мрачная фигура с пистолетом в не ведающей жалости длани, в маске или без. Руки вверх – и деньги на бочку.
Все так – и все правда. А вот вам и филейный такой кусочек на другую чашу весов. В той самой Америке, которой мы тут в основном – так уж оно получилось – занимались, такую вот статистику подбили. В результате мошенничества и приворовывания самих же банковских работников (включая, конечно, и того с дрожащими руками кассира) в Соединенных Штатах в период с 1950 по 1971 год по миру пошло... СТО БАНКОВ. Рухнув в самое тотальное – и совсем не "левое", а очень даже настоящее – банкротство. И я тут не к тому, чтобы того Робин Гуда с пистолетом оправдывать – но по их, грабителей, вине ни один банк до сих пор не сгорел.
И если мало – так вот вам еще. Это уже в наши с вами девяностые. За произвольно выбранный шестимесячный период коммерческие банки в тех же Штатах потеряли в ПЯТЬ раз больше опять–таки от внутреннего приворовывания и мошенничества, чем от всех вместе взятых ограблений.
"О бедном воришке замолвите слово..." Вот оно, слово. Веское слово науки статистики. И не в том оно, конечно, тут плане, что он уже вовсе и не вор, но в том, что именно так и есть – воришка. А воры – или еще точнее ворюги – себе и дальше, полицией спасенные, трудятся.

Да и в целом о воровском да бандитском их племени сказать можно. Потому что – ну что они, в самом–то деле, за мелочь? В сравнении с нами, приличными и благообразными людьми? И вы особо не спешите так кровью–то наливаться, я ведь таковских девственниц тоже видал. Я вот вам лучше про "шоплифтинг" напомню, как и обещал. Про тот самый процесс, когда за какой–то товар человек в магазине кассиру платит, а про какой–то – вроде как забывает.
И вот по той же статистике старого 1980 года получалось, что стоил этот "шоплифтинг" магазинам американским – ДВАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ В ДЕНЬ. Что в год выезжало на 7,3 миллиарда. (По оценочным – но опять–таки статистическим – данным цифра эта в конце наших девяностых сиганула до примерно ДВАДЦАТИ МИЛЛИАРДОВ В ГОД. Бюджет, как вы понимаете, не в доску даже захудалого государства.)
И если и этого мало, а вы – с лицом все так же от праведного гнева перекошенным – продолжаете себя в грудь колотить насчет того, что "ни в жисть и ни в одном магазине", так вот вам и еще из той же статистики цифирь. Из закромов американского департамента коммерции.
Кражи на работе – да, да, те самые мелочи, когда бухгалтерша пачку скрепок из конторы прихватила, машинистка ленту для машинки, потому как ее собственная выцвела уже, слесарь кран там в карман сунул, электрик отвертку, и так далее – наносят вот какие убытки американскому бизнесу. По самым консервативным подсчетам выходит чуть более пяти миллиардов в год. По менее консервативным – это опять–таки в той же сводке департамента коммерции – цифирь эта вырастает в СОРОК МИЛЛИАРДОВ ДОЛЛАРОВ. Ежегодно.
Конечно, Россия – страна несунов, и все такое прочее. Не думаю, однако, что при всей тотальности этой эпидемии удавалось несуну российскому уволакивать – в самые даже наилучшие для такого занятия годы – на сорок миллиардов зеленых с ежегодной регулярностью. Но не о том у нас тут речь. Это я так, кстати обмолвился.
А речь о том, что ежели ты ни скрепочки из конторы своей в жизни не попер, ни листочка бумаги, чтобы уже дома на своей машинке мемуары для потомства шлепать, ни лампочки несчастной сорокаватной, ни шурупчика, чтобы ручку дверную расхлябанную прикрутить – тогда положи эту книжку к чертовой матери и накрути номер телефона любой церковной епархии из тех, что поближе. Чтобы они тебе срочно иконописца прислали. Для работы с натуры.
А уж для совсем финального аккорда хочу я здесь напомнить слова, двумя неглупыми людьми произнесенные и в самом начале главы этой процитированные. Говарда Скотта, сказавшего, что "преступник есть человек с хищническими инстинктами и капиталом, недостаточным для создания корпорации". И не самого любимого мною автора, Бертольда Брехта, который тем не менее очень справедливо заметил: "Что такое ограбление банка в сравнении с основанием банка?"
И действительно – что? Куда ж он тянет, бедолага этот с пистолетом или даже пулеметом ручным, против того супер–аллигатора, что схему–пирамидку на десятки миллиардов обустраивает без даже рогатки в руках, или скромного дяди в очках, прокачавшего через свой на воздухе основанный банк совсем не воздушные миллиарды средь бела дня уворованных денег?

"О бедном воришке замолвите слово..." Что я, будем считать, и сделал.