Чеснов Я.В. Лекции по исторической этнологии: Учебное пособие

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЛЕКЦИЯ 9. Окультуренная природа: жилище и пища

1. Дом и дорога

Определить жилище не так просто, как кажется с первого взгляда. Если сказать, что «жилище — постройка, в которой живут люди», то это должно повлечь за собой раскрытие смысла глагола «жить». Ведь «жить» для охотника, пастуха, земледельца, ремесленника, служащего или аристократа означает совсем разные пребывания в неодинаковых состояниях, разные занятия, особые отношения к домашней среде.
Дать жилищу универсальное определение не равносильно нахождению самой общей и древней технической конструкции. Это не конструкция с покрытием, потому что далеко не все такие сооружения являются жилищами. Ветровые заслоны — жилища, но без покрытия. Жилище — всегда определенное и какое-то организованное пространство. Даже те австралийские аборигены, которые не знали никаких сооружений, с места своей стоянки выметали сор, а бушмены, останавливаясь на ночь, втыкали в землю две палки, чтобы обозначить «вход», где место мужчины, где женщины.
Из этих примеров уже явственно видно, что жилище — остановка на маршруте, нечто, противоположное дороге. Но дорога — не только пространственное перемещение, но временное с его периодами «до», «теперь» и «потом». Трехфазовое время, обозначенное жилищем-остановкой, выступает организующим фактором любого развитого жилища.
Именно поэтому всемирно распространен обычай живым людям входить в дом через одну сторону (вход), мертвым «выходить» через другую (окно, пролом). Человеческое жилище, мыслимое как остановка в движении, стоит на «дороге». Меры, направленные на то, чтобы оторвать жилище от дороги, сохранив тем самым человеческую жизнь — отрезок пути, стали применяться

177

позднее и выявлены в ряде строительных обрядов. Например, у русских и удмуртов проявляется особая осторожность, чтобы не поставить дом там, где проходила дорога. Развитое жилище всегда стоит в семантической смысловой связи с дорогой. Это как бы два полюса состояний человека. философские блуждания Мартина Хайдеггера по проселочным дорогам завершаются возвращением к дому. «Дорога, ведущая к храму», в фильме Ираклия Абашидзе «Покаяние» — это выход из духовного тупика.
Жилище не только гармонирует с ландшафтом и в нем находится. Оно само в сочетании с деревьями, колодцем и т.п. образует микроландшафт, представляя своей постройкой некое урочище. Традиционное народное жилище всегда находится в примирении с природой. Оно и начиналось как перестройка природных материалов, их перекомпоновка: ветровой заслон из ветвей в австралийской пустыне, конический чум, покрытый шкурами, в сибирской тайге, круглая купольная хижина эскимосов из снега, спальная платформа или гамак для изоляции от сырой земли в тропиках. Палеолитический человек умел строить довольно разработанные пространственно жилища вроде костенковских, но широко использовал для них подручный материал — кости мамонта.
Примечательно, что изначально идея жилища как примирение с природой ассоциировалась с женщиной, фигурки тех же палеолитических Венер в Костенках найдены в очаговых ямах. И в этнографической современности всех народов женщина — хранительница очажного огня. У чеченцев очень четко все, что касается дома, находится под покровительством женщины-хозяйки. Мужчина, по идее, как бы все время в дороге. Его имущество в домашнем хозяйстве — телега. По чеченскому обычаю, в новый дом первой заходит жена и приглашает войти мужа. У тюрков-кочевников во время перекочевки главные части юрты впереди всех везет на вьючном животном старшая женщина.
Кочевое жилище примечательно тем, что оно примирилось не только с ландшафтом, но и с дорогой. В связи с тем, что юрта еще глубже связана с образом жизни человека, чем оседлое жилище, возникает вопрос об эмоциональном отношении человека к материальной культуре. Для ответа на этот вопрос необходимо уточнить понятие стиля.

178

2. Исторические стили жилища

При всех пониманиях стиля подчеркивается, что стиль обладает экспрессивным качеством эмоционального воздействия. Как сказал поэт Вячеслав Иванов, «стиль объективен, всенароден». Роль стиля в народном творчестве хорошо осознается искусствоведами и фольклористами, этнологи учитывают его меньше. Очевидно потому, что, сосредоточиваясь на малой традиции, они склонны стилевые особенности трактовать в качестве типологических в узком смысле, отводя им место по значению ниже таких признаков жилища, как конструкция или планировка. Но стиль — более общее понятие, чем локально-этнографический тип. Географические, и, обычно, хронологические рамки стиля в жилище также шире этнотипологических. Зато по отношению к архетипу жилища стиль уже. Ведь архетип жилища — это императив «иметь человеку крышу над головой». Любой стиль при всей его космологической нагруженности (жилище воспринимается как тотемное животное или апокалиптический зверь, земное рукотворное небо, его очаг и столбы — метафоры мирового дерева и т.д.) содержательно уже архетипически задан в жилище как полнота бытия. Архетип независим ни от малой, ни от большой традиции.
Стиль — одна из форм существования большой традиции. Так, для типологии восточнославянского срубного жилища конструкция из связанных рубкой горизонтальных бревен уже не может рассматриваться как только формально-морфологическая черта. Более чем тысячелетний эволюционный процесс восточнославянского жилища наделил сруб содержательным свойством, сделал его непременным атрибутом жилища, иными словами, перевел сруб с уровня морфологического признака на уровень большой традиции, т.е. стилевого признака-условия. То же можно сказать о глинобитных жилищах с плоской кровлей в Средней Азии.
Кочевническая юрта — другой пример стилистически устойчивой формы жилища, поскольку она с типологического уровня малой традиции была перенесена в большую традицию тюрко-монгольских народов. Украинская хата именно благодаря стилистической цельности смогла долго сохраняться украинскими переселенцами в Канаде. Украинские поселения в канадской провинции Альберта отличались своими традиционными побеленными

179

хатами от поселений других европейских мигрантов, у которых не было стилистически стойкого жилища.
Длинный «немецкий дом» устойчиво сохраняется в большой немецкой традиции от Лотарингии и Бургундии на западе до сибирских поселений немецких колонистов. Как следует из примера длинного дома, древнее стилистическое единство жилища может существовать на несоприкасающихся, удаленных друг от друга ареалах.
Сущность признаков-условий типологического явления состоит в их связи с определяющими и стоящими вне их факторами — экологическими, экономическими, социальными, эстетическими и др.
Этнологи иногда за основание в выделении типов берут именно генетические признаки-условия. Так подходил к типологии жилища и одежды Борис Куфтин. Типологизируя последнюю, он брал «не одни только морфологические основания, но и этнокультурные, т.е. разновидность генетического рода (определенной культурно-исторической среды)». Эта среда в более конкретном выражении и есть стиль. Куфтин учитывал, что стилевая культурно-историческая среда может распространиться благодаря влиянию. Изучая жилища крымских татар, Куфтин выявил позднейшие воздействия на древний крымско-кавказский слой строительной техники: влияние «альпийского» (кельтского) дома, достигшее Крыма через Балканы, слабо, но прослеживаемое влияние готского жилища, влияние византийской городской культуры и, наконец, турецкое влияние. Куфтин наметил два локально-этнографических типа — «южнобережный» и «горный бахчисарайский». В целом подход Куфтина можно назвать генетически-стилевым.
Тем не менее стилевые факторы крайне важны в образовании локально-этнографических комплексов. Большая традиция, выступающая в виде стиля, представляет для малой традиции образный идеал жилища («идеальный дом»). Этнологи обращают особое внимание на идеал жилища, когда сталкиваются с фактами возведения жилища переселенцами в новой обстановке. Такое жилище часто строится по идеальному эталону. Даже сейчас эталон, наполненный необходимыми атрибутами современного комфорта, бывает окрашен стилистической приверженностью к прошлому. Сосновый сруб все еще остается привлекательным для русского

180

населения во многих районах страны — считается, что он наделен свойствами, наиболее благоприятными для здоровья. У абхазов, наоборот, сосна считается «гордым» деревом, «не расположенным» к людям; для них идеальные черты сохраняет сруб из толстых каштановых досок, становящихся теперь почти недоступными (в силу чего бережно сохраняются все такие старые постройки).
Теперь рассмотрим случай, когда стиль переходит на типологический уровень и определяет собой локально-этнографическое варьирование признаков. В силу еще не совсем ясных исторических причин украинская хата с ее каркасно-столбовой конструкцией, обмазкой стен и соломенной крышей с очень устойчивой, идущей чуть ли не от периода Древней Руси организацией внутреннего пространства стала стилевым выражением большой этнической традиции. Свою роль сыграли здесь особенности зернового земледелия на плодородных землях, не нуждающихся в унавоживании, ненадобность в сушке скошенного хлеба, особенности животноводства, не требующие тесного смыкания хлева с жильем. Имеет место также мощное влияние архитектурного барокко. В силу всего этого в научных типологиях украинского жилища особую роль стали играть планировочные варианты, локальные архитектурно-пластические средства с их эстетической нагрузкой.
На севере Восточной Европы, в зоне негарантированного земледелия, идеальному дому труднее было реализоваться на практике. В большинстве областей России типологические варианты крестьянской усадьбы определялись потребностями стойлового содержания животных. В дождливой Прибалтике развитие зернового хозяйства в XVI в. вызвало потребность в своей типологической форме — жилой риге.
Проблема соотношения стилевых и типологических форм близко решается исследователями западноевропейского жилища. Так, во Франции, начиная с классических трудов Видаль де ля Бланша, Марка Блока и др., большое внимание всегда уделялось выделенному там понятию «жанр жизни». Концепция жанра исходит из того, что люди среди ресурсов природы выбирают лишь некоторые, и этот выбор не всегда объясним рационально. В крестьянском жилищном строительстве «жанр дома» — это локально-этнографическая категория, выделенная народной таксономой. Так, в области Пуату-Шаронна выделяются четыре жанра, в

181

Провансе — два, в Бургундии — девять. Эти примеры показывают, как историческая этнология, представленная учеными разных стран, движется в одном направлении — в стремлении обосновать даже такой объект материальной культуры, как жилище, в качестве самостоятельного этнологического жанра. Конечно, в фольклористике эта работа продвинулась дальше. Но близость позиций исторической этнологии и фольклористики знаменательна, ибо обе эти науки объединены общей антропологической позицией, включающей учет ментальных и эмоционально-стилевых факторов. Речь идет, в сущности, о личностном факторе, о человеке с его выбором и предпочтениями.

3. Хлеб наш насущный

Человечество обеспокоено «хлебом насущным». Эта изначальная тревога звучит в словах молитвы и кроется в полубессознательных действиях хозяйки, помещающей в холодильнике чуть больше продуктов, чем нужно семье. Почему при малейшей возможности люди скорее переедают, чем недоедают? Это трудный вопрос. Леви-Строс, подойдя к проблеме происхождения пищи и чисто структуралистски, и объективистски, провел огромную работу. Но его «Происхождение застольных обычаев» проблему не решило. И дело не только в методе Леви-Строса. Тема происхождения пищи очень близко подходит к проблеме происхождения человека и культуры. Ускоренные решения здесь недопустимы.
Действительно, все пищевые обычаи мы должны рассматривать на пороге пищевой тревоги Ведь она нас уводит от ресторана, где нам кажется, что там «грязно», что там «плохо готовят», что «неуютно» И только приложив известные усилия, мы, наконец, найдем для себя спутников, уютное местечко. Что это? Реализация древнейшего правила, по которому для добычи пищи надо потратить определенное количество энергии?
Один абхазский долгожитель сказал мне, что он никогда не ест овощей, «потому что по ним ходят ноги людей». Эта сентенция в одном ряду с еврейским запретом на сухожилие задних ног животного и некоторые корневища, считающиеся пищей мертвых. У древних евреев пасхальной пищей была горькая редька. У кривичей, одного из восточных славянских племен, в дар покойнику клали морковь и с ним сжигали. В европейском фольклоре

182

морковь считается любимым лакомством гномов, за которую они могут отдать слиток золота Растущие из земли грибы не считаются пищей у многих народов. Это антипища В конце прошлого века в Скандинавии был голод. Правительство распространяло листовки (как питаться грибами), но крестьяне предпочитали умирать, но их не есть Как-то при мне старый ингуш сообщал другому как о чем-то необычном в своей жизни «Слушай, я однажды грибы ел!» Значит ли, что нормальной пищей архетипично воспринимается то, что растет сверху, — фрукты, но не то, что растет внизу?
В первобытных обществах Европы опасались пищи красного цвета. На нее было табу. Верование сохранялось долго Уже после открытия Америки, когда оттуда были привезены помидоры, ими пытались отравить одного короля Но зеленая пища тоже подозрительна — это цвет недозревших и потому опасных плодов. Как бы то ни было, в США предпочитают оранжевые без запаха калифорнийские апельсины зеленым и ароматным из Тринидада. И повсюду хозяйки скорее возьмут коричневатые куриные яйца — цвета спелого зерна, поджаренного хлеба, чем белые. Может быть, поэтому рыбак в одном рассказе Габриеля Маркеса боялся есть пойманную им рыбу ярко-зеленого цвета? А может, здесь ассоциация с зеленым цветом опасных рептилий? Ведь до сих пор алкоголь у некоторых народах называют «зеленым змием».
Есть другие менее значимые оппозиции пище По Леви-Стросу, велико противопоставление сырого и вареного, а гнилое, находящееся и в культуре, и уже в природе снимает эту оппозицию, конденсируя в себе культурогенный потенциал Ворон, питающийся гнилым, поэтому оказывается демиургом.
Существует еще одна важная оппозиция твердое — мягкое. В мифе о Прометее говорится, что огонь он добыл людям для варения мяса, кости же предоставил богам Во многих культурах мясо варят с костью, как на Кавказе. Гость — в чем-то приходящее божество, он приносит благо Когда архетип пищи связан с ее твердой субстанцией, а не с мягкой? Известно много мифов о том, что человек стал смертным потому, что из твердой и мягкой пищи избрал последнюю (например, бананы) Дети, любящие хрустящую пищу, обнаруживают возможный древний архетип твердой пищи.

183

С проблемой архетипа твердой пищи связана загадочная история пищевой соли Начнем с того что она — средство против сглаза. В Восточной Европе у славян, литовцев и других народов долго держалось представление, что если завернуть в тряпицу соль и положить около младенца, то он будет защищен от сглаза. Соль бросают в огонь при чтении заговоров от сглаза (вся Европа и Ближний Восток) Зато выражение «соленый глаз» в персидском означает, что у человека — злой, «сглазливый» взгляд. В Африке считается, что колдун не может ничего поделать с человеком, у которого «крепкий», «соленый» организм. Удивительно, что и австралийские аборигены были убеждены, что их колдовство не может подействовать на белых людей, потому что «в их телах много соли». Объяснить все суеверия, связанные с солью, можно предикатом твердости. Соль — это твердость (субстанциальность, вносимая в организм). Новорожденный ребенок — мягкий (именно таким словом его обозначают по-абхазски). Огромен ареал обычая где новорожденного моют в соленой воде. Это обряд его «отвердения».
Питание архетипически воспринимается как процедура отвердения человеческого организма который должен стать массой. Так, мы снова оказываемся в большом герменевтическом круге предпонимания, где человек, осваивая природу, с ней примиряется. Очень точно одно выражение которым Ольга Фреиденберг обобщила предысторию пищи: «В акте еды появляется и исчезает Космос». Пища появляется из коммуникативного пространства от какого то Другого. Кто он — в предпонимании еще не ясно. Отсюда первобытный глубинный страх перед пищей получаемой из чужих рук. Есть абхазская пословица «Делай согласно сказанному стариками, ешь приготовленное молодыми». Суть в том что молодая семья — известные члены общества наше порождение или приведенные в дом по нашему выбору.
Как ни что другое пища — интимный показатель групповой идентификации. О крайне негативном отношении к грибам было сказано. Но даже хлеб, хороший пшеничный хлеб, может стать знаком предела жизни Талыши живущие на Апшеронском полуострове никогда не ели хлеба только рис В прошлом веке одна женщина поссорившись с мужем заявила что она «пойдет в город (Баку) поест хлеба и умрет». В Первую мировую войну русская армия взяла в плен турецкий отряд состоявший из йезидов.

184

У них считается что Ева соблазнила Адама пшеницей, на зерне до сих пор видна ложбинка — след ее зубов. Йезидов пытались кормить хлебом, но они отказывались и умирали, пока кто-то не сообразил накормить их рисом. В приведенных примерах замкнулись большой и ядерный герменевтический круги то, что должно было быть полем предпонимания получило статус понимания те традиции, в результате — парадигматический тупик даже со своим мифом.
Если столь значим сам продукт, вовлекаемый в пищу, то уже понятно ранжирование его по статусу будничному, праздничному, престижному. Можно выделить ритуальный и престижный виды пищи. Но все эти статусы сохраняют намек на изначальный «твердый» архетипический посыл пищи. Рассмотрим для примера пищевую структуру народов Кавказа. «Твердая» пища положена детям из молока на летних пастбищах изготовляют кружочки сыра и сушат их. Это лакомство отдадут детям. Приходит гость в его честь подают вареное мясо, обязательно на костях. У многих народов Кавказа например у абхазов, бульон вообще никогда не едят, выливают. У тех же абхазов удивительно вкусный мацони. Но это негостевая жидкая пища, и гостю приходится обратиться со специальной просьбой, чтобы в летнюю жару выпить прекрасного напитка.
Особое место в этнологии пищи занимает алкоголь. Как субстанция он жидкая пища. Но по ритуальному обращению с ним он, скорее находится в категории твердой пищи. Не случайно считается, что человек, принявший алкоголь, недоступен действию злых сил, т.е. так же, как недоступен действию колдовства человек в составе пищи которого есть соль. Именно поэтому возлияния алкоголя изобилуют во многих языческих культах в мировых религиях.
Итак потребление пищи в глубинных структурах человеческой психологии становится идентичным поддержанию или изменению самой субстанции человека Поэтому фраза «укрепил свое тело пищей» может быть точно переведена на многие языки. О том же изменении субстанции в сторону твердости говорит выражение «крепкий дух человека» и «крепкий напиток».
Естественно, что близость в любой пище ее архетипического основания и связь ее с субстанцией человека — причина лишь замирающей иногда пищевой тревоги и настороженности к

185

незнакомой пище. Чужая пища скорее неприятна, она становится как бы символом-эмблемой дурных черт иноплеменников.
Ничего нет зазорного ни в питании макаронами, ни в питании лягушками. Но французы называют итальянцев макаронниками, а итальянцы первых — лягушатниками. Этнические же пищевые образы: Джон Буль (Джон Бык) и Ганс Вурст (Ганс Колбаса), кажется, сами для себя придумали англичане и немцы.
Все же пища не столько разъединяет, сколько объединяет людей. Недаром у чеченцев есть миф, что бог создал из всех органов последним желудок — чтобы люди в совместной трапезе познавали законы доброты и согласия. Но об опасности человеческого желудка предупреждает одна чеченская история. В походе воины послали юношу принести воды на весь отряд, дав ему маленький мешочек. По мере наполнения этот сосуд расширялся и расширялся чуть ли не бесконечно. Удивленному юноше сказали, что только человеческий желудок обладает таким свойством.
Современность расширяет пищевые традиции, мы еще можем представить свою жизнь без пиццы и хот-догов, но уж, конечно, не можем ее представить без картофеля. Традиция как понимание поистине вводит нас в открытое общество.