Ваш комментарий о книге

Баландин Р. Сто великих гениев

ЛИТЕРАТОРЫ

ГЕСИОД
(VIII ВЕК ДО Н.Э.)

Этот древнейший из известных нам греческих поэтов жил во второй половине VIII века до н.э. Отец его переселился из Малой Азии в Беотию (Центральная Греция), где приобрел небольшое имение на склоне горы Геликон Там юный Гесиод пас своих овец и, потрясенный великолепием и величием природы, впервые попытался слагать стихи, песни. После смерти отца брат Перс отсудил у него наследственные земли. Это событие Гесиод отразил в поэме «Труды и дни», назвав несправедливых и продажных судей «пожирателями даров». Но главное в поэме — размышления о жизни человеческой, о тягостях и радостях труда земледельца. От золотого к железному веку, отмечает автор, портится человеческая природа:
Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою,
Горя не зная, не зная трудов. И печальная старость
К ним приближаться не смела Всегда одинаково сильны
Были их руки и ноги В пирах они жизнь проводили,
А умирали, как будто объятые сном Недостаток
Был им ни в чем неизвестен Большой урожай и обильный
Сами давали собой хлебодарные земли Они же,
Сколько хотелось, трудились, спокойно сбирая богатства. .
.. Землю теперь населяют железные люди Не будет
Им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя
И от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им...
Чуждыми станут приятель приятелю, гостю — хозяин.
Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то;
Старых родителей скоро совсем почитать перестанут...
И не возбудит ни в ком уваженья ни клятвохранитель
Ни справедливый, ни добрый. Скорей наглецу и злодею
Станет почет воздаваться Где сила, там будет и право
Стыд пропадет. .
В другой эпической поэме — «Теогония» («Происхождение богов») — Гесиод повествует о сотворении мира из хаоса, рождении
богов, их жизни на небе и деяниях на земле. От других его сочинений сохранились только фрагменты. Как поэт Гесиод был признан и прославлен при жизни. А сам он прославлял богов и труд:
Боги и люди по праву на тех негодуют, кто праздно Жизнь проживает, подобно безжальному трутню, который Сам не трудясь, работой питается пчел хлопотливых. Так полюби же дела свои вовремя делать и с рвеньем — Будут ломиться тогда у тебя от запасов амбары. Труд человеку стада добывает и каждый достаток. Если трудиться ты любишь, то будешь гораздо милее Вечным богам, как и людям; бездельники всякому мерзки. Нет никакого позора в работе — позорно безделье.
Высказывания Гесиода:
— Разны суждения у разных, но верное мало кто знает.
— Если и малое даже прикладывать к малому будешь. Скоро большим оно станет, прикладывай только почаще. Мысль простая, но очень верная и часто забываемая. Так, натуралисты много столетий исходили из того, что для крупных перемен на земле требуется воздействие мощных катастрофических сил: необычайных землетрясений, громоздящих горы, всемирного потопа (в наше время предполагают столкновение гигантских плит земной коры). Однако малые силы, действуя постоянно и долго, производят в конце концов колоссальные перемены. Впрочем, Гесиод имел в виду прежде всего упорный и последовательный труд человека.
Пользу труда он понимал не абстрактно, а вполне конкретно — как средство для того, чтобы стать «богатым, на зависть ленивцам». Ибо «Стыд — удел бедняка, а взоры богатого смелы». Но только в том случае, как подчеркивает Гесиод, если богатство нажито честным трудом, а не насилием захвачено или обманом. Завет Гесиода:
Слушайся голоса правды и думать забудь о насилье. Ибо такой для людей установлен закон Громовержцем: Звери, крылатые птицы и рыбы, пощады не зная, Пусть поедают друг друга: сердца их не ведают правды. Людям же правду Кронид даровал — высочайшее благо.
Как видим, правду Гесиод толкует широко, соединяя ее с милосердием, состраданием, справедливостью. Однако вокруг себя он не усматривает торжества правды, так что приходится и самому моралисту отступать от нравственного закона:
Нынче ж и сам справедливым я быть меж людей не желал бы, Да заказал бы и сыну; ну, как же тут быть справедливым, Если чем кто неправее, тем легче управу находит?
Однако такое положение, по-видимому, Гесиод считал временным. Не случайно же он восклицает:
Если бы мог я не жить с поколением пятого века!
Раньше его умереть я хотел бы иль позже родиться. Значит, остается надежда, что за поколениями золотого, серебряного, бронзового, героического и железного веков придет новое, для которого высшими ценностями будут завещанные богами Труд и Правда. И хотя в общем историография Гесиода предполагает не постоянный прогресс, а постепенный регресс человечества (во всяком случае от века героев — к железному), она не исключает на этом пути отдельные подъемы духа.

ЭЗОП (ЭСОП)
(VI ВЕК ДО Н.Э.)

О его жизни известно немного: ведь он был рабом. Даже век, когда он жил, определяется приблизительно. По-видимому, служил он у хозяина во Фригии (Малая Азия), затем был отпущен на свободу. Некоторое время вроде бы находился при дворе лидийского Царя Креза, а позже попал в Дельфы, был обвинен жрецами в святотатстве и сброшен со скалы. Насколько верна такая версия, трудно сказать. Так или иначе, Эзоп не только сочинял, но и собирал народные поучительные и остроумные истории — басни. Вот одна из них:
Умирая, позвал крестьянин своих сыновей и говорит: «Дети мои, в нашем винограднике вы найдете все, что я имел». После его смерти сыновья перерыли весь виноградник в поисках сокровищ. Клад они
не нашли, зато хорошо вскопанная почва дала обильный урожай винограда. Ведь истинное сокровище — умение и желание трудиться.
Эзоп отличался не только остроумием, но и мудростью. Его считают первым баснописцем. Насколько верно такое мнение, судить трудно, ибо большой сборник его поучительных притч был составлен лишь в Средние века. Вполне возможно, что многие басни Эзопа — пересказы, а иные не имеют отношения к нему. Он сам превратился в личность легендарную, символичную, о нем сохранилось немало анекдотов.
Рассказывают, что однажды хозяин Эзопа приказал рабам готовиться к дальней дороге. Эзоп взял тяжелую корзину с хлебом, тогда как другие выбрали поклажу полегче. После первого привала его корзина уменьшилась в весе, а после обеда стала легче наполовину. Только тогда всем стало ясно, что Эзоп оказался дальновидным.
В другой раз Эзоп шел по улице и встретил судью. Тот, подозревая, что раб отлынивает от работы, строго опросил:
— Куда ты идешь?
— Не знаю, — ответил Эзоп.
— Ты лжешь? — вскричал судья и приказал отправить его в тюрьму.
— Как видишь, я сказал чистую правду, — оказал Эзоп. — Разве мог я знать, что попаду в тюрьму.
Судья рассмеялся и отпустил его.
Многие басни Эзопа впоследствии пересказывались талантливыми писателями и поэтами, например, Лафонтеном во Франции, И.С. Крыловым в России. При этом древние притчи обретали новое звучание и отшлифовывались, подобно алмазам, которые превращаются в бриллианты.
Интересна притча Эзопа «Бедняк»:
У бедняка была деревянная статуя бога. «Сделай меня богатым», — молился он ей, но молитвы его оставались напрасны, и он сделался еще беднее. Зло взяло его. Схватил он божка за ногу и ударил об
стенку головой. Вдребезги разлетелась фигурка и из нее высыпалась горсть червонцев. Собрал их счастливец и говорит: «Низок же и глуп ты, по моему мнению: почитал я тебя — ты не помог мне, хлопнул об угол — послал великое счастье».
Кто обращается с негодяем ласково — остается в убытке, кто поступает с ним грубо — в барыше.
Но в данном случае не менее уместна мораль, содержащаяся в старой русской пословице: «На Бога надейся, да сам не плошай».

ЭСХИЛ
(525—456 ДО Н.Э.)

Старейший греческий драматург, которого называют «отцом трагедии», родился в городе Элевсине в семье знатного крупного землевладельца. Участвовал как тяжеловооруженный воин в сражениях с персами при Марафоне и Саламине. В 500 году до н.э. впервые поставил свою пьесу и с тех пор 13 раз побеждал в соревнованиях драматургов. Дважды он по каким-то невыясненным причинам уезжал из Афин, к тирану Гиерону в Сицилию, где и умер.
Около 90 пьес написал Эсхил — хотя из них дошло до нас только 7. В некоторых сочинениях он повествует о реальных событиях и персонажах («Персы»), но чаще в них действуют мифические герои, что вовсе не означает, будто они далеки от реальности. Напротив, появляется возможность вести речь о вечном, о высших проявлениях человеческих чувств и мыслей.
Силе рока, судьбы, воле богов противостоит свободный человек, не теряющий собственного достоинства даже при смертельной опасности. Эсхил видел унижение и посрамление человека в том, что устанавливается власть ростовщичества, денег. Он прославлял упорство лю-
дей, сражающихся за справедливость, за свободу, за родину. В трагедии «Персы» звучит призыв:
Вперед, сыны Эллады, устремитесь в бой! Освободите алтари родных богов, Детей и жен своих. Ведь бой идет за все!
Подлинный гимн величию творческой личности, готрвой идти на муки ради блага людей, — трагедия Эсхила «Прометей прикованный». Главный герой совершает подвиг, зная, что ждут его не почести, а беды:
...Ведь раньше я и сам Предвидел все грядущее, и нет Нежданных бедствий для меня. Я должен Свою судьбу переносить легко: Нельзя преодолеть Необходимость. Но тяжко и молчать и говорить Об участи моей. Ведь я, злосчастный, Страдаю за благодеянья смертным. Божественное пламя я похитил... «
«Не только природный огонь принес людям Прометей, но и свет знаний, потому что —
Раньше люди
Смотрели и не видели и, слыша,
Не слышали, в каких-то грезах сонных
Влачили жизнь...
Прометей научил людей искусствам и ремеслам, науке чисел и грамоте, изобрел корабли, а за все это был жестоко наказан Зевсом. Царь богов представлен Эсхилом как деспот, чуждый сочувствия и справедливости. Смело обличает его Прометей:
Как только он воссел на отчий трон, Сейчас же начал и почет и власть Распределять меж новыми богами, А о несчастных смертных позабыл. И даже больше: уничтожить вздумал Весь род людской и новый насадить. И не восстал никто за бедных смертных, А я дерзнул...
В ответ на предложение - приказ Гермеса сообщить Зевсу о том, кто его свергнет, обладающий даром пророчества Прометей отвечает гордо:
О, как звучит напыщенно и гордо
Вся эта речь прислужника, богов.
Вы думаете, новые цари,
Что вечно вам блаженствовать в твердынях?
Но разве я не видел, как с Олимпа
Упали два тирана? И увижу,
Как третий, ныне правящий, падет —
Падением позорнейшим и скорым.
Действительно, боги — не воины, и с упадком Греции Зевс уступил свое место Юпитеру, да еще позже и все античные божества были «свергнуты» христианством. Какими бы ни представляли себе люди неведомых небесных и земных владык, главное, что оправдывает их существование — чувство собственного достоинства, духовная свобода и творческие дерзания. Одним из первых, кто заявил об этом, был Эсхил.

СОФОКЛ
(496—406 ДО Н.Э.)

Афинский драматург-трагик и государственный деятель родился в городе Колоне близ Афин в знатной семье и получил хорошее образование. Был хранителем казны Афинского морского союза, в 441-м— стратегом (главнокомандующим) вместе с Периклом. Был признан как драматург в 468 году до н.э., одержав победу над Эсхилом в театральном состязании. Из 123 его пьес до нас дошло лишь 7: «Эдип-царь», «Антигона», «Электра», «Фи-локтет»... До преклонных лет Софокл не терял политической активности, находился в оппозиции к установившейся в Афинах демократии, принимал участие в перевороте 411 года до н.э. и умер спустя 5 лет.
В его творениях обычны мифологические сюжеты, рас-
крывающие темные глубины и светлые высоты человеческой души. Например, Антигона поступает вопреки царскому запрету по велению нравственного долга, сердца, совести, несмотря на смертельную опасность:
КРЕОНТ. Вовек не станет другом и умерший враг.
АНТИГОНА. Не ненавидеть, но любить родилась я.
Вот что произносит ХОР из той же трагедии:
В мире много сил великих, Но сильнее человека Нет в природе ничего. Мчится он, непобедимый, По волнам седого моря, Сквозь ревущий ураган...
Создал речь и вольной мыслью
Овладел, подобной ветру, —
И законы начертал,
И нашел приют под кровлей
От губительных морозов,
Бурь осенних и дождей.
Злой недуг он побеждает,
И грядущее предвидит
Многоумный человек.
Только не спасется,
Только не избегнет
Смерти никогда.
И гордясь умом и знаньем, Не умеет он порою Отличить добро от зла. Человеческую правду И небесные законы Ниспровергнуть он готов.
Трудно сказать, насколько внимательно читал австрийский психиатр Зигмунд Фрейд миф об Эдипе и одноименную трагедию Софокла, но пресловутый «эдипов комплекс» (бессознательное половое влечение к матери у сына и ненависть к отцу; у женщин «комплекс Электры») фрейдовского психоанализа не имеет общего с этой легендой древних греков
Ведь в ней не идет речь о любовной страсти сына к матери, из-за которой он совершил отцеубийство. В том-то и дело, когда услышал от Дельфийского оракула, что ему суждено убить отца и совершить инцест, он уходит от вскормившей его семьи, не догадываясь, что был усыновлен, и уже в своих странствиях по воле рока встречается, того не подозревая, с родным отцом и матерью. Ника-
кого «эдипова комплекса» тут нет. Мудрые греки подчеркивали силу судьбы, от которой, как говорится, не уйдешь. Эдип восклицает: «О смерть! Ужель я, сам не сознавая, Себя проклятью страшному обрёк?»
Трагедия показывает, насколько шатко счастье на Земле и как быстро оно может обернуться бездной горя Об этом говорится в финале:
О сыны земли фиванской! Вот, глядите; вот Эдип,
Он, постигший мудрость Сфинкса, он
прославленнейший царь
Всем тогда была завидна доля баловня Судьбы —
И она ж в пучину горя ввергла страшную его.
Жди же смертный, в каждой жизни завершающего дня;
Не считай счастливым мужа под улыбкой божества
Раньше, чем стопой безбольной рубежа коснется он.
Можно лишь удивляться, как эпический миф об Эдипе породил через 24 столетия научный миф об «эдиповом комплексе», которому поверили очень многие специалисты. В XX веке люди слишком часто стали полагаться на внушенные им модные мнения, а не на свой ум и здравый смысл. Хотя еще Софокл высказал верную мысль, что разум, дар богов, «из всех, на свете сущих благо высшее». И другое суждение Софокла, с которым трудно не согласиться Благородный Орест, карая за преступление Эгисфа, сетует на то, что справедливое возмездие подчас слишком запаздывает:
И то уж, вред, что не тотчас злодеев
За их деянье настигает казнь,
Тем и плодится нечестивцев племя.
Наконец, на все века остается, к сожалению, упрек, который бросила Антигона затеявшим перебранку Эдипу и Креонту (первый требовал почтения к царю, имея в виду себя, второй уточнял — но только достойному):
Несчастные Теперь ли время ссоре Бессмысленной? Страдает весь народ, А вас заботят личные обиды.

ЕВРИПИД
(ОК. 480—406 ДО Н.Э.)

Родился он на острове Саламин, жил и творил в Афинах и лишь к концу жизни удалился в Македонию, находился при дворе царя Архелая Предполагается, что написал Еврипид около 90 пьес (до нас дошло лишь 19). Сюжеты его трагедий в основном мифологические, но действующие лица выписаны им реалистично, с чертами положительными и отрицательными, подчас противоречивыми. Впрочем, афинское общество в ту пору переживало трудности, социальные противоречия.
Еврипид критиковал демагогов, политических ораторов и восхвалял сельских тружеников; ориентировался на патриотические идеалы героической эпохи Перикла, когда торжествовало народовластие. Новаторство и реализм Еврипида не сразу нашли признание у зрителей. Его трагический пафос высмеял Аристофан в своей комедии «Лягушки» Еврипид считал — не без основания! — что его недооценивают в Афинах, и потому покинул их в 4б8 году до н.э. После смерти великого драматурга его произведения становились все более популярными. Они оказали влияние на римских авторов, а также на развитие драматургии в Европе. И не удивительно. Герои Еврипида очень жизненны, реплики точны, умны и остроумны, а поступки порой неожиданны, как это нередко бывает в действительности. В одной из ранних своих трагедий — «Алкестида» — он показывает, как любовь побеждает смерть: царь Адмет, обреченный богиней Артемидой на гибель, остается в живых, ибо ради него жертвует собой его жена, Алкеста, когда на такой поступок не решились его престарелые родители. Безутешный муж (который, однако, дал жене умереть вместо себя) начинает препираться с отцом. Тот, вовсе не испытывая всепоглощающей родственной любви к сыну, рассуждает:
А право, как подумаешь, что век В земле лежать, так этот промежуток Короткий здесь еще дороже станет... Примером — ты. Бесчестно в бой вступил С судьбою ты, чтоб смерти день отсрочить; Жену убив, ее живешь ты жизнью .
Далее следует диалог. Некоторые реплики отца язвительны и смешны, более подходящи для комедии:
— Почаще жен меняй, целее будешь. Сын, упрекая отца за страх смерти, напоминает:
— Умрешь и ты — зато умрешь бесславно.
— До мертвого бесславье не доходит
— Такой старик . И хоть бы тень стыда.
Отец, указывая на труп его жены, парирует:
— Вот в этой был и стыд, да без рассудка.
Бытовой спор у бездыханного тела самоотверженной женщины производит комический эффект. Тем более что завершающая сцена разрушает строй трагедии: появляется Геракл, отбирает Алкесту у бога смерти и возвращает живой и здоровой мужу. Такой неожиданный и немотивированный счастливый финал, возможно, нравился публике, но снижал трагедийный накал. Пожалуй, Еврипида можно считать основоположником трагикомедии и драмы.
Одна из наиболее популярных трагедий Еврипида — «Медея». Она посвящена дочери царя Колхиды, волшебнице, которая, влюбившись в греческого героя Ясона, помогает ему — вопреки интересам родины — добыть золотое руно. Она бежит из отчего дома, в Греции у них с Ясоном рождаются двое детей, но он ей изменяет, решив жениться на царской дочери. Мучимая ревностью и отчаянием, желая отомстить супругу, она убивает невесту Ясона, ее отца и своих детей. Надо заметить, что сюжет и смысл мифа о Медее и Ясоне значительно сложней и философичней; там герой приходит к краху, полагаясь не на свои силы, а на могущество колдуньи-Медеи. Драматург сознательно переводит трагедию в психологическую плоскость. Медея, лаская детей, произносит:
О, сладкие объятья, Щека такая нежная, и уст Отрадное дыханье. . Уходите, Скорее уходите. Силы нет Глядеть на вас Раздавлена я мукой...
На что дерзаю, вижу... Только гнев Сильней меня, и нет для рода смертных Свирепей и усердней палача...
Интересна в этой сцене реплика Хора; в греческой трагедии он выступает как действующее лицо; в данном случае он женский:
Люблю я тонкие сети Науки, люблю я выше Умом воспарять, чем женам Обычай людей дозволяет... Есть муза, которой мудрость И наша отрадна; жены Не все ее видят улыбку — Меж тысяч одну найдешь ты, — Но ум для науки женский Нельзя называть закрытым.
Мысль для нас тривиальная, но для древности совершенно не характерная (ведь даже до середины XIX века общественное мнение отказывало женщинам в способности к точным и естественным наукам). Несмотря на то что Медея совершает страшные злодеяния, она должна, по-видимому, вызывать понимание и даже сочувствие; во всяком случае, у нее есть ответ на все обвинения, которые бросает ей Ясон (она ведет диалог в колеснице, запряженной крылатыми драконами, держа на коленях тела своих убитых детей). Заключительная тирада Хора о неожиданности некоторых событий — счастливых и ужасных — может вызвать недоумение своей обыденностью и примитивностью. По сути дела трагедия демонстрирует раздирающие душу противоречия, в которых любовь отступает перед напором ярости, обиды и жажды мщения.
Вообще, образы женщин у Еврипида интересней и ярче, чем у его предшественников. В трагедии «Электра» едва ли не самые оригинальные мысли — о чести и благородстве, которые определяются не происхождением, знатностью, высоким положением в обществе, а душевными качествами данного человека. Мать Электры выдает ее замуж за простого пахаря. Но он оказывается достойнейшим человеком, и Электра отвечает ему любовью и заботой. Неузнанным посетивший их дом ее брат Орест встречает радушный прием у пахаря и с удивлением отмечает:
Узнай, поди, какая кровь течет
У человека в жилах; разберись
В сердцах людей средь этой ткани пестрой:
В семье вельмож растет негодный сын —
И добрые у злых выходят дети.
Богач в душе пустыню обнажит,
А светлый ум под рубищем таится. Чего-чего ни наглядишься Где ж И в чем искать мерила? Если в деньгах, Обманешься... И в бедности — обман: Нужда— плохой учитель...
О гордецы, оставите ль вы нас По знатности делить, забывши душу? Иль в жизни кровь, не мягкий нрав людей Достойными являет?..
Царский сын, Орест, приходит к выводу: «У бедняка радушный прием милей, чем ласки богача». В общем, драматург на стороне трудового человека, имеющего доброе сердце. А еще требуются гражданину мужество и патриотизм, готовность отдать жизнь за родину. Об этом — трагедия «Ифигения в Авлиде». Она повествует о дочери царя Агамемнона, которую надо принести в жертву ради победы греков над троянцами. Ифигения умоляет отца пощадить ее, напоминает ему о своем детстве, о его любви к ней, об ужасе безвременной кончины:
Для смертного отрадно видеть солнце, А под землей так страшно.. О, безумен, Кто смерти жаждет. Лучше жить в невзгодах, Чем в самой яркой славе умереть.
Отец непреклонен:
Я так решил: Эллада мне велит Тебя убить... ей смерть твоя угодна, Хочу ли я иль нет, ей все равно: О, мы с тобой ничто перед Элладой...
Воины требуют выдачи Ифигении. В ее защиту готов выступить Ахилл. Перед угрозой междоусобицы Ифигения решает добровольно принести себя в жертву во имя отчизны, ради свободы своего народа: ведь вся Эллада смотрит на нее с надеждой? Теперь Ифигения непреклонна в своем решении, прощается с Ахиллом и родителями, идет к жертвеннику на заклание.
Впрочем, трагедии не происходит: в последний момент появляется Артемида, запрещает проливать на алтарь человеческую кровь и подменяет девушку ланью. Драматург выбрал вариант мифа, в котором утверждается отказ от принесения в жертву людей (что практиковалось в архаические времена) Подчеркивается мысль, что боги за тех, кто готов умереть за родину.

АРИСТОФАН
(ОК. 450—385)

Идея Гесиода о скоротечности героического века подтверждается всем ходом мировой истории (нам достаточно вспомнить героический период СССР и бесславное его завершение). Об этом в XIX веке хорошо сказал анархист и философ М.А. Бакунин: «Но героические времена скоро проходят, наступают за ними времена прозаического пользования и наслаждения, когда привилегия, являясь в своем настоящем виде, порождает эгоизм, трусость, подлость и глупость. Сословная сила обращается мало-помалу в дряхлость, в разврат и бессилие».
Вот и греческое общество, после славного века Перикла, Сократа и великих трагиков словно устало от трагического напряжения жизни. Все большей популярностью стали пользоваться комедии. К сожалению, трудно судить об их общем уровне: до нас дошли только произведения прославленного комедиографа Аристофана. Сведений о его жизни совсем немного: родился на о. Эгина в состоятельной семье, в молодости поставил свою комедию «Пирующие», получив признание. Из 40 его комедий сохранилось 11. Осмеивал моральное разложение рабовладельческой демократии, пустые умствования софистов, демагогию, жажду денег и богатства, страсть к сутяжничеству. Нередко прибегал к гиперболам, гротеску, парадоксам. Наиболее прославлены его комедии «Всадники», «Облака», «Осы», «Лягушки», «Лисистрата» (в последней, как в некоторых других, он выступает поборником мира, против Пелопонесской войны). Аристофан высмеивал утопические проекты переустройства общества, прибегая к гротеску. Один персонаж основывает птичье государство («Птицы»), другой устанавливает сепаратный мир со Спартой только для своей семьи («Ахарняне»).
В некоторых случаях его комедии затрагивали философские и религиозные проблемы. Особенно круто расправляется Аристофан с софистами, во главе которых он ставит Сократа («Облака»). Отец, впавший в отчаяние от долгов сына, советует ему поучиться в «мыс-лильне» у софистов, умеющих превращать грязную ложь в чистую правду:
Мыслильня эта для умов возвышенных. Здесь обитают мудрецы. Послушать их, Так небо — это просто печь железная, А люди в этой печке— словно уголья. Того, кто денег даст им, пред судом они Обучат кривду делать речью правою.
— Но кто ж они?
— Не знаю точно имени: Мудрило-заводилы благородные.
— А, знаю, негодяи, бледнорожие, Бахвалы, плуты, люди босоногие, Дурак Сократ и Херефонт помешанный.
Потешаясь над Сократом, Аристофан пересказывает взгляды философов на природную, а не божественную, причину грома и молнии, дождя. Вместе с тем некоторые пассажи комедии совершенно определенно обвиняют Сократа в атеизме, отрицании богов и — что уже граничит с государственным преступлением — распространением подобных идей среди граждан. Сократ поучает
— И не будешь иных ты богов почитать, кроме тех, кого сами мы славим.
Безграничного Воздуха ширь, Облака и Язык — вот священная троица.
— И словечка другим я теперь не скажу, не признаю, на улице встретив.
Им молиться не буду, вина не пролью, фимиама ни крошки не кину.
Признаться, все это похоже на политический донос со стороны великого комедиографа. Как знать, не сказалось ли такое обвинение с театральных подмостков на трагической судьбе Сократа, осужденного афинянами именно за отрицание богов, нежелание им поклоняться и пропаганду таких взглядов9 Хотя в комедии поучения философа нужны Стрепсиаду вовсе не в общественно-политических целях. Когда к нему обращается Повелительница Облаков:
— Мы исполнить согласны желанье твое. С этих пор ча собраньях народных
Чаще всех ты сумеешь решенья свои проводить, побеждая речами.
— Я решений больших проводить не хочу, и совсем мне не этого надо:
Я закон обернуть вокруг пальца хочу, обмануть одолживших мне деньги.
На вопрос Сократа о силе его памяти Стрепсиад сообщает, что память у него не простая, а двойная: если кто-то ему должен, он это помнит прекрасно, а вот о своих долгах вмиг забывает. Впрочем, поучения философа не идут ему впрок, и в конце концов Стрепсиад, побитый своим собственным сыном, поджигает мыслильню Сократа.
Надо заметить, что Аристофан, обвиняя Сократа в безбожии, сам , позволял себе весьма смелые и недвусмысленные высказывания н§ этот счет. Вот остроумный диалог двух слуг:
— А лучше бы всего нам в нашем деле Повергнуться пред алтарем богов.
— Пред алтарем? В богов ты, братец, веришь?
— Я верю
— Чем же их докажешь ты?
— Мне бог враждебен, стало быть... он есть.
— Ты убедил меня. А все ж искать Иное средство нужно...
Всего лишь через год после смерти Эсхила и Еврипида была поставлена на сцене комедия Аристофана «Лягушки» (она принесла автору первую награду), в которой эти два великих трагика спорят, кто из них более талантлив, находясь в подземном царстве Плутона. Сначала Плутон отдает первенство Эсхилу. Но Еврипид сгоняет его с почетного места, заручившись поддержкой «воров, отцеубийц, громил». В это время Дионис, покровитель театра, опечален тем, что под солнцем не осталось достойного трагического поэта. Он спускается в Аид, чтобы выбрать лучшего из лучших, вернув его к живым. Хор провозглашает:
Начинайте, мужи, состязанье.
Ведь ожесточен язык ваш страшно,
У обоих есть большая храбрость,
Да и ум ваш изощрен прекрасно.
Потому-то ожидать нам нужно,
Что один изящные словечки
Скажет, точно выточив их тонко,
А другой, слова с корнями вместе
Вырывая, бросит и сразу Эту массу слов его рассеет
Здесь дана обобщенная характеристика стиля двух трагиков. В дальнейшем Аристофан анализирует не столько техническое мастерство поэтов, сколько их влияние на общественную жизнь. Ев-рипид утверждает, что выводил на сцену реалистичные персонажи, избегающие высокопарных речей, не обладающие сверхобычными качествами; обучал граждан искусству «размышленья и расчета». Эсхил вопрошает: «За что же должны уважать мы поэта?» Еврипид отвечает: «За искусство и их поученье, так как они в государствах тем самым улучшают народ». И тогда Эсхил утверждает, что в его трагедиях герои служат примером доблести, патриотизма. Они не избегают гражданского долга, не шуты или праздношатаи. Еврипид оправдывается тем, что его отрицательные герои взяты из мифов. Эсхил возражает: надо умалчивать о постыдном; если у детей есть учитель, то «для взрослых поэты — наставники». Они должны творить прекрасное.
Ответ Еврипида: разве может возвышенная речь научить прекрасному? Ведь надо говорить так, как принято в обыденной речи. Возражение Эсхила: для мыслей и чувств великих должна быть соответствующая речь!
Как видим, Аристофан одинаково толково говорит от имени как одного, так и другого поэта-трагика, не отказывая обоим в уме. Правда, в некоторых обвинениях преувеличена, пожалуй, роль театрального искусства в изменении нравов' вряд ли Еврипид, как утверждает Эсхил, повинен в том, что афиняне стали утрачивать благородство и героизм. Конечно, искусство и общественное сознание взаимосвязаны, но не столь однозначно
Итак, Дионису предстоит решить, кто же победил в соревновании поэтов. Он произносит:
Они мне милы, и судить я их не буду.
Один мне мудрым кажется, другой мне дорог.
Что же важнее в трагедии — воздействие на ум или на души людей? Дионис выбирает «того, кого душа желает». Он уходит с Эсхилом, который оставляет в Аиде на троне «короля поэтов» не Еврипида, а Софокла, которого считает вторым после себя.
Трудно определить, кто из трех величайших трагиков Эллады был наилучшим. Все они не остались в царстве теней и обрели бессмертие в своих произведениях, так же как Аристофан и многие другие гении прошлого. В заключение добавим, что не случайно здесь уделено сравнительно много места древним античным поэтам, драматургам. Последующая литература очень многим обязана им, ибо они были не только трагиками или комедиографами, но сочиняли стихи и песни, высказывали мудрые суждения, создавали образы самых разных людей, а также богов (тоже — «человеческое, слишком человеческое»). И не по личному произволу Аристофан определил важнейшим критерием значимости литературного произведения — силу воздействия на общественное сознание, влияние на быт и нравы. В те времена театральное действо было синтезом искусств (включая технические изобретения; «техносом» звали и ремесла, и искусство). Учтем, что греческие полисы-города были по нашим меркам очень небольшими, почти все активные граждане посещали театральные представления, переживая и продумывая увиденное и услышанное. Они прекрасно понимали намеки, аллегории, иносказания. Театр ¦отзывался на все важные события и конечно же влиял на принимаемые политические решения. Так что Аристофан вряд ли сильно грешил против истины, считая (устами своего героя) Еврипида повинным в падении нравов. Отчасти такая вина могла быть. Хотя Еврипид как тонкий художник и проницательный мыслитель не выдумал, а подметил и отразил в своих сочинениях определенные перемены у афинян.
После величайшего расцвета театра в Древней Греции — как синтеза искусств, проявления интеллекта и общественного явления, — ничего подобного в истории культуры уже не встречалось (театр в Китае и Индии тоже играл в обществе наибольшую роль только в далекой древности). Римляне тоже любили театр, но отдавали предпочтение кровавым зрелищам и политическим выступлениям и торжественным шествиям. Позже в разных странах было немало замечательных драматургов, некоторые их пьесы не сходят со сцены сотни лет, но того воздействия на культуру и общество, как во времена Древней Эллады, уже не могло быть по объективным условиям: изменились и люди, и общественная жизнь, и театр.

ДАНТЕ
(1265-1321)

Уроженец Флоренции, он принадлежал к аристократическому роду Алигьери. Время его жизни приходится на завершающий, с обостряющимися социальными противоречиями этап феодализма в Италии.
Еще ребенком Данте влюбился в ровесницу Беатриче, дочь соседа. Чувство это пронес через всю свою жизнь (прекрасная Беатриче умерла в юности). Оно вдохновило его на создание стихов.
Данте был не только поэтом, но и активным гражданином, участвовал в городском самоуправлении. В 1295 году он отказался от дворянства и вошел в цех аптекарей. Занимая высокую должность, препятствовал сторонникам папы римского захватить Флоренцию. Когда же его противники победили, приговорив Данте к смертной казни, ему пришлось покинуть родной город, а затем и Италию. Он долго скитался по чужбине, стал знаменитым поэтом, написал несколько философских трактатов, но так и не смог вернуться на родину. Последние 6 лет жизни провел в городе Равенне, где создал великую поэму о своих хождениях по кругам
ада, пребывании в чистилище и в раю. Данте назвал ее «Комедией» (подчеркивая этим ее оптимистический, а не трагический финал — в райских сферах). Позже название дополнили восторженные читатели: «Божественная комедия».
Говорят, в Вероне местный правитель оказывал Данте меньше внимания, чем своему шуту. Кто-то не преминул сказать об этом Данте, который ответил: «Каждый больше любит себе подобного».
Данте считал: «Цель каждой добродетели в том, чтобы сделать нашу жизнь радостней». И еще: «Сомнение доставляет мне не меньшее наслаждение, чем знание».
Сам он умел не только сомневаться, но и обогащать свой ум знаниями. Он был одним из образованнейших людей своего времени. Именно этим можно объяснить удивительный феномен «поэтического предоткрытия» Нового Света поэтом и мыслителем. Факт этот малоизвестен (даже специалистам) и потому заслуживает обстоятельного рассказа. Но чтобы отрывок из «Божественной комедии» был понятен, надо сделать некоторые пояснения.
Геркулесовы Столбы (в тексте — Межи) — это два скалистых мыса по сторонам Гибралтарского пролива. Согласно греческому мифу, их воздвиг Геракл как предел для мореходства на краю света. Сетта (ныне Сеута) — гавань у мыса Абила на африканском берегу Гибралтара. «Мир безлюдный» — открытый океан. «Влево уклоняя ход» — значит на юго-запад от Геркулесовых Столбов. «Светила другого остья» — то есть Южного полушария, где видны созвездия, расположенные над Южным полюсом земной оси. Значит, моряки пересекли экватор. «Пять раз вокруг луны блеснул и погас свет» — означает, что прошло пять месяцев Теперь обратимся к тексту:
Уже мы были, древние мужи,
Войдя в пролив, в том дальнем месте света,
Где Геркулес воздвиг свои межи,
Чтобы пловец не преступил запрета; Севилья справа отошла назад, Осталась слева, перед этим, Сетта.
«О братья, — так сказал я, — на закат Пришедшие дорогой многотрудной! Тот малый срок, пока еще не спят
Земные чувства, их остаток скудный
Отдайте постиженью новизны,
Чтоб, солнцу вслед, увидеть мир безлюдный1
Подумайте о том, чьи вы сыны: Вы созданы не для животной доли, Но к доблести и к знанью рождены». Товарищей так живо укололи Мои слова и ринули вперед, Что я и сам бы не сдержал их воли.
Кормой к рассвету, свой шальной полет На крыльях весел судно устремило, Все время влево уклоняя ход
Уже в ночи я видел все светила Другого остья, и морская грудь Склонившееся наше заслонила.
Пять раз успел внизу луны блеснуть
И столько ж раз погаснуть свет заемный,
С тех пор, как мы пустились в дерзкий путь,
Когда гора, далекой грудой темной, Открылась нам, от века своего Я не видал еще такой огромной.
Таково описание открытия Нового Света, данное почти за два столетия до того, как экспедиции Колумба, Кабрала и Америго Вес-
пуччи смогли совершить подобное морское путешествие от Гибралтара на юго-запад, через Атлантический океан, пересекая экватор, к северной оконечности Южной Америки, где имеются достаточно высокие горы, или к Бразилии.
Что это — чудесное пророчество? Научное предвидение? Случайное совпадение? Последний вариант весьма сомнителен: уж слишком точно описан маршрут, даже срок его правдоподобен. О ясновидении, чудесном прозрении великого поэта, тоже можно говорить, лишь основываясь на собственном незнании или невежестве, ибо это будет уход от анализа и объяснения.
Но каким образом Данте мог узнать и описать пересечение Атлантического океана? Он, по-видимому, не сомневался в шарообразности Земли и возможности достичь восточной Азии или крупного острова (материка) на другой стороне Атлантики. Правда, если до него дошли отголоски преданий викингов о «Винланде», то путь мореходов был бы направлен на северо-запад, а не на юго-запад — к Северному полярному кругу, а не через экватор.
Скорее всего, в рассказе Данте сплелись воедино и старинные предания, и научные знания, и средневековые христианские представления о существовании где-то на краю света горы, за которой находится Рай Именно такие ориентиры имел в виду Колумб, отправляясь в свое трансатлантическое плавание. Гений Данте предвосхитил его подвиг.
Конечно, мы обратили внимание лишь на один эпизод небольшой великой эпической поэмы. Современному читателю она может показаться слишком трудной. Одни примечания к ней занимают более сотни страниц (прекрасный перевод ее на русский язык М. Лозинского был отмечен в 1946 году Сталинской премией).
Однако ею восхищались многие поколения почитателей классической литературы. В «Божественной комедии», как писал Пушкин, «план обширный объемлется творческою мыслию». Она грандиозна по объему, включает 100 песен и более 14 тысяч стихов, делится на три части — «Ад», «Чистилище» и «Рай».
Пройдя этот путь вслед за поэтом, читатель должен задуматься о смысле бытия и превратностях судьбы. В кругах ада пребывают гордецы, завистники, гневливые, унылые, скупцы и расточители, чревоугодники, сладострастники, предатели. Но Данте показывает и райские высоты, предполагающие возможность личного и общественного возрождения

СЕРВАНТЕС
(1547-1616)

Род его был достаточно знатен, но недостаточно богат. Мигель де Сервантес Сааведра родился в семье врача, в молодости писал сонеты, элегии, не имевшие успеха.
Участвуя в войне против турок, он в 1570 году попал в плен к алжирским пиратам, был продан в рабство и лишь через 10 лет был выкуплен друзьями.
В драме «Алжирские нравы» он отразил быт и страдания испанских невольников, а в исторической трагедии «Нумансия» (или «Разрушение Нумансии») воспел свободолюбие и героическую борьбу древних испанцев против римских завоевателей. Эту патриотическую пьесу ставили в Мадриде и во времена осады города наполеоновскими войсками в 1809 году, и фашистами-фалангистами в 1938-м.
Он служил на должности заготовителя продовольствия для флота, затем чиновником для сбора налоговых недоимок, объездил всю Андалусию, общался со множеством людей.
По обвинению в растрате (предполагается, ложном) ему довелось провести несколько лет а тюрьме, где он начал писать развлекательный по первоначальному замыслу роман «Хитроумный гидальго Дон Кихот Ламанческий». Кроме того, написал несколько пьес, новеллы и другие сочинения. Незадолго до смерти он постригся в монахи.
Его Дон Кихоту суждено было бессмертие. Сервантесу удалось показать трагикомичный финал эпохи рыцарства, здравый смысл и лукавую наивность крестьянина-оруженосца Санчо Пансы и «рыцаря Печального Образа» — мечтателя, благородного идеалиста, который смешно и нелепо выглядит в мире жестокости, пошлости, подлости и корысти.
Правда, в предисловии к своему роману Сервантес называет своей целью противодействовать тлетворному влиянию рыцарских романов. Исходя из этого можно было бы «Хитроумного гидальго...» отнести к жанру пародии. Однако произведение совершенно определенно не укладывается в эти рамки, да и автор не скрывает своей симпатии к главному герою. Не случайно даже Санчо Панса проявляет немало самоотверженности, оставаясь верным своему господи-ну не из корысти или боязни наказания, а из чувства глубокого уважения к подлинному рыцарю — отчасти безумному, отчасти наи-вному, так и не желающему осознать, что век рыцарства уже позади (да и был ли он таким, как описано в романах?) и теперь настала пора цирюльников, ловкачей, беспринципной черни. Конечно же
«Дон Кихот» — преодоление рыцарских романов, перевод этого жанра из виртуального мифологического пространства в земную реальность. По словам испанского философа XX века Хосе Ортеги-и-Гас-сета, «видеть произведение Сервантеса как полемику с рыцарскими
Романами существенно важно для эстетики. В противном случае мы не сможем понять то необыкновенное обогащение, какое испытало искусство литературы в «Дон Кихоте». До сих пор эпический план (пространство вымышленных героев) был единственным... Теперь, однако, воображаемое отходит на второй план. Искусство приобретает еще один план, как бы увеличивается в третьем измерении, полу-
чает эстетическую глубину, которая, как геометрическая, требует многомерности. Мы уже больше не вправе сводить поэтическое к своеобразному очарованию идеального прошлого или к неповторимому, извечному интересу, присущему приключению. Теперь мы должны возвести современную действительность в ранг поэтического».
Ортега едва ли не первым назвал роман Сервантеса трагикомедией, в которой герой «переходит из унылого зала таверны в мир сказки», переживая приключения одновременно и в своем пылком воображении, и в действительности, заявляя гордо: «Волшебники могут отнять у меня счастье, но воли и мужества им у меня не отнять».
Возможно, в «Хитроумном идальго...» представлен парадоксальный вид фантастического реализма, пронизанного доброй и горькой иронией. Пожалуй, даже реализм преобладает; не даром же суровый классик данного направления XIX века Флобер признавался, что «обнаруживает свои истоки» в этой книге.
Наконец, особо отметим один важный аспект, на который обычно не обращают внимание: в романе Сервантеса едко показано, как могут повлиять литературные сочинения на человека, далекого от реальной жизни. Дон Кихота можно считать одним из первых образов «зомбированного» человека, сознание которого наркотизировано, изменено искусственно. У него сложилась четкая установка — как говорят психологи, которой он следует неуклонно, невзирая ни на какие обстоятельства и препятствия. Она заставляет его видеть то, что существует лишь в его воображении, принимая эту мнимость за действительность. К чести героя, его установка самая возвышенная, гуманная, благородная.
Немецкий писатель Томас Манн в эссе «Путешествие по морю с Дон Кихотом» писал: «Конечно, Дон Кихот безрассуден — увлечение рыцарскими романами сделало его таким; но этот являющийся анахронизмом образ в то же время служит источником такого подлинного благородства, чистоты, такого изящества, такого внушающего искреннюю симпатию и глубокое уважение достоинства всего его облика, и физического, и духовного, что к смеху, вызываемому его «печальной», его гротескной фигурой, неизменно примешивается удивление и почтение, и каждый, кто встречается с ним, ощущает, недоумевая, искреннее влечение к жалкому и вместе с тем величественному, в одном пункте свихнувшемуся, но во всем остальном безупречному дворянину».
И возникает вопрос: а если в нашем мире глупо и невозможно оставаться такими, как Дон Кихот? Если столь прекрасные люди встречаются только в виде литературных образов и не имеют никакого отношения к действительности, исключая обитателей психиатрических лечебниц? Но тогда какой смысл существования людей в этом мире, если у них подвергаются осмеянию, глумлению и полному искоренению вое наилучшие движения души?
И другой вопрос: а не является ли современное общество «зомбированным» электронными средствами массового управления сознанием? Но только внушаются установки низменные, рассчитанные на потребителей материальных благ и приспособленцев, способных только прислуживать имущим власть и капиталы Но разве такие существа достойны счастливой жизни?