Керам К. Боги, гробницы и ученые

ОГЛАВЛЕНИЕ

КНИГА ПИРАМИД

Глава 10. ШАМПОЛЬОН И ТРЕХЪЯЗЫЧНЫЙ КАМЕНЬ

Когда знаменитый френолог Галль, популяризируя свою теорию, разъезжал
по городам и весям, вызывая восхищение и благоговение одних, подвергаясь
брани и насмешкам со стороны других, ему как-то в Париже представили в одном
обществе совсем юного студента. Едва успев бросить взгляд на череп этого
студента, Галль воскликнул: "Ах, какой гениальный лингвист!"
Шестнадцатилетний студент, которого представили Галлю - прославленный
череповед, разумеется, не мог об этом знать (хотя, может быть, вся эта
история была обычным шарлатанским трюком), - владел в то время, не считая
латыни и греческого, по меньшей мере полдюжиной восточных языков.
В XIX веке укоренилась странная манера написания биографий. Авторы,
составители этих биографий, рьяно выискивали и сообщали своим читателям
факты, подобные, например, тому, что трехлетний Декарт, увидев бюст Евклида,
воскликнул: "А!"; или же старательнейшим образом собирали и изучали
гетевские счета за стирку белья, пытаясь и в группировке жабо и манжет
увидеть признаки гения.
Первый пример свидетельствует лишь о грубом методическом просчете,
второй - просто нелепость, но и то и другое - источник анекдотов, а что,
собственно говоря, можно возразить против анекдотов? Ведь даже история о
трехлетнем Декарте достойна сентиментального рассказа, если, разумеется, не
рассчитывать на тех, кто все двадцать четыре часа в сутки пребывает в
абсолютно серьезном настроении. Итак, откинем сомнения и расскажем об
удивительном рождении Шампольона.
В середине 1790 года Жак Шампольон, книготорговец в маленьком местечке
Фижак во Франции, позвал к своей полностью парализованной жене - все доктора
оказались бессильными - местного колдуна, некоего Жаку.
Фижак расположен в Дофинэ, на юго-востоке Франции, в "провинции семи
чудес", одной из самых красивых в этой стране, где, как известно, обитает
сам Господь Бог, в провинции, населенной людьми жесткого консервативного
склада, которых нелегко вывести из состояния летаргии (хотя однажды они
оказались способны на проявление невероятного фанатизма); при всем том они
строгие католики и легко верят всему мистически волшебному.
Колдун приказал положить больную на разогретые травы (и этот факт и все
последующие подтверждены несколькими свидетелями), заставил ее выпить
горячего вина и, объявив, что она скоро выздоровеет, предсказал ей - это
более всего потрясло все семейство - рождение мальчика, который со временем
завоюет немеркнущую славу. На третий день больная встала на ноги. 23 декабря
1790 года в два часа утра у нее родился сын - Жан Франсуа Шампольон, -
человек, которому удалось расшифровать египетские иероглифы. Так сбылись оба
предсказания.
Если верно, что дети, зачатые дьяволом, рождаются с копытцами, то нет
ничего удивительного в том, что вмешательство колдунов приводит к не менее
заметным результатам. Врач, осматривавший юного Франсуа, с большим
удивлением констатировал, что у него желтая роговая оболочка - особенность,
присущая жителям Востока, но крайне редкая для европейцев. Более того, у
мальчика был необычайно темный, почти коричневый цвет кожи и восточный тип
лица. Двадцать лет спустя его везде называли египтянином.
Он был сыном революции. В сентябре 1792 года в Фижаке была
провозглашена республика. С апреля 1793 года начался период "великого
страха". Дом Шампольона-отца стоял в тридцати шагах от Place d'armes
(Площади оружия, впоследствии названной именем Шампольона), на которой было
посажено Дерево Свободы. Первое, что Франсуа услышал уже вполне сознательно,
был плач тех, кто искал в доме его отца убежища от разбушевавшейся черни.
Среди них был и священник, который стал его первым учителем.
"Пяти лет от роду, - отмечает один растроганный биограф, - он
осуществил свою первую расшифровку: сравнивая выученное наизусть с
напечатанным, он сам научился читать". В семь лет он впервые услышал
волшебное слово "Египет" "в связи с обманчивым блеском фата-морганы" -
предполагавшимся, но не осуществившимся планом участия его брата
Жака-Жозефа, который был старше Франсуа на двенадцать лет, в египетской
экспедиции Наполеона.
В Фижаке он учился, по словам очевидцев, плохо. Из-за этого в 1801 году
его брат, одаренный филолог, очень интересовавшийся археологией, увозит
мальчика к себе в Гренобль и берет на себя заботу о его воспитании.
Когда вскоре одиннадцатилетний Франсуа проявляет удивительные познания
в латинском и греческом языках и делает поразительные успехи в изучении
древнееврейского, его брат, также человек блестящих способностей, как бы
предчувствуя, что младший когда-либо прославит фамильное имя, решает впредь
скромно именоваться Шампольоном-Фижак; впоследствии его называли просто
Фижак.
В том же году с юным Франсуа беседовал Фурье. Знаменитый физик и
математик Жозеф Фурье участвовал в египетском походе, был секретарем
Египетского института в Каире, французским комиссаром при египетском
правительстве, начальником судебного ведомства и душой Научной комиссии.
Теперь он был префектом департамента Изеры и жил в Гренобле, собрав вокруг
себя лучшие умы города. Во время одной из инспекций школ он вступил в спор с
Франсуа, запомнил его, пригласил к себе и показал ему свою египетскую
коллекцию.
Смуглолицый мальчик, словно зачарованный, смотрит на папирусы,
рассматривает первые иероглифы на каменных плитах. "Можно это прочесть?" -
спрашивает он. Фурье отрицательно качает головой. "Я это прочту, - уверенно
говорит маленький Шампольон (впоследствии он будет часто рассказывать эту
историю), - я прочту это, когда вырасту!"
Не напоминает ли это о другом мальчике, который однажды так же
убежденно и с той же маниакальной уверенностью сказал своему отцу: "Я найду
Трою!" Но какими различными путями шли они к осуществлению своих детских
мечтаний! Как различны были их методы!
Шлиман был самоучкой чистейшей воды. Шампольон ни на шаг не отклонился
от намеченного пути в овладении науками (кстати, он прошел этот путь
настолько быстро, что обогнал всех товарищей по учебе); Шлиман начинал свои
исследования, не имея никакой специальной подготовки. Шампольон - во
всеоружии научных знаний своего века. О его образовании заботился брат. Он
пытался сдерживать невероятную жажду знания, обуревавшую мальчика. Тщетно!
Шампольона интересовали самые отдаленные вопросы, и он протаптывал тропинки
ко всем Монбланом наук. В двенадцать лет он опубликовал свою первую книгу,
название которой говорит само за себя: "История знаменитых собак".
Отсутствие систематического исторического обзора мешало ему в занятиях, и он
сам составил хронологическую таблицу, озаглавив ее: "Хронология от Адама до
Шампольона-младшего". (Старший брат отказался от своей фамилии,
предчувствуя, кому из двух братьев суждено отбрасывать большую тень.
Шампольон, называя себя младшим, намекал таким образом на существование
Шампольона-старшего.)
В тринадцать лет он начинает изучать арабский, сирийский, халдейский, а
затем и коптский языки. Заметим: все, что бы он ни изучал, все, что бы ни
делал, чем бы ни занимался, в конечном итоге связано с проблемами
египтологии. Он изучает древнекитайский только для того, чтобы попытаться
доказать родство этого языка с древнеегипетским. Он изучает тексты,
написанные на древнеперсидском, пехлевийском, персидском - отдаленнейшие
языки, отдаленнейший материал, который только благодаря Фурье попал в
Гренобль, собирает все, что только может собрать, и летом 1807 года,
семнадцати лет от роду, составляет первую географическую карту Древнего
Египта, первую карту времен царствования фараонов. Смелость этого труда
можно оценить по достоинству, лишь зная, что в распоряжении Шампольона не
было (да и не могло в то время быть) никаких источников, кроме Библии да
отдельных латинских, арабских и еврейских текстов, большей частью
фрагментарных и искаженных, которые он сравнивал с коптскими, ибо это был
единственный язык, который мог послужить своего рода мостиком к языку
Древнего Египта и который был известен потому, что в Верхнем Египте на нем
изъяснялись вплоть до XVII века.
Одновременно он собирает материал для книги и принимает решение
переехать в Париж, но гренобльская Академия желает получить от него
заключительный труд. Господа академики имели при этом в виду обычную чисто
формальную речь, Шампольон же представляет целую книгу - "Египет при
фараонах" ("L'Egypte sous les Pharaons").
1 сентября 1807 года он зачитывает введение. Стройный, высокий юноша,
болезненно красивый, как все рано созревшие люди, - таким он предстал перед
Академией. То, что он сообщает, сформулировано в смелых тезисах и излагается
с покоряющей силой логики. Результат необычаен! Семнадцатилетнего юношу
единогласно избирают членом Академии. Ренольдон, президент Академии,
поднимается и заключает его в объятия: "Если Академия, несмотря на Вашу
молодость, избирает Вас своим членом, она тем самым отдает дань Вашим
заслугам, тому, что Вы уже свершили. Но в еще большей степени она
рассчитывает на то, что Вам еще суждено свершить. Она убеждена, что Вы
оправдаете возлагаемые на Вас надежды и в тот день, когда Вы своими трудами
создадите себе имя, вспомните, что первое поощрение Вы получили от нее". За
одни сутки вчерашний школяр превратился в академика.
Выйдя из здания школы, он теряет сознание. Он вообще страдает в это
время повышенной чувствительностью; типичный сангвиник, но в основном
элегического склада, он был не только необычайно развит духовно - многие уже
открыто называли его гением, - но и не по годам развит физически. (Когда он,
едва покинув школьную скамью, решил жениться, им руководило нечто большее,
чем первое увлечение школьника.)
Он знает: впереди новый этап жизни. И перед его внутренним взором
возникает огромный город, центр Европы, средоточие духовной, политической и
культурной жизни. Когда после семидесятичасовой тряски тяжелый возок, в
котором он вместе с братом совершает это путешествие, наконец приближается к
Парижу, он успевает уже многое передумать, не раз переходя от грез к
действительности; он видит пожелтевшие от времени папирусы, в его ушах
звучат слова на добром десятке языков, ему видятся камни, испещренные
иероглифами, а среди них - таинственный камень из черного базальта, тот
самый камень из Розетты, копию которого он впервые увидел незадолго до
отъезда при прощании с Фурье; надпись на этом камне буквально преследует
его. Внезапно он наклоняется к брату и - это не вымысел - говорит вслух о
том, о чем постоянно думает, на что всегда надеялся и в чем сейчас вдруг
обрел уверенность: "Я расшифрую их, - говорит он, - я расшифрую эти
иероглифы, я уверен в этом".
Утверждают, что Розеттский камень нашел некий Дотпуль. Однако на самом
деле Дотпуль, командовавший инженерными отрядами, был всего лишь начальником
того человека, который его нашел. Другие источники называют Бушара, но Бушар
был всего-навсего офицером, который руководил работами по укреплению
разрушенного порта Рашида, находившегося в семи с половиной километрах к
северо-западу от Розетты, на Ниле, и получившего уже в те времена
наименование порта Жюльена. Позднее Бушар возглавил работы по перевозке
камня в Каир.
На самом же деле Розеттский камень нашел неизвестный солдат. Мы никогда
не узнаем, был ли он человеком образованным и потому сумел сразу же, как
только его кирка наткнулась на камень, оценить все значение своей находки,
или же он был малограмотным парнем и закричал при виде этой покрытой
таинственными письменами плиты от испуга, опасаясь действия ее волшебных
чар.
Неожиданно обнаруженная на развалинах крепости, плита эта, величиной с
доску стола, была из мелкозернистого, чрезвычайно твердого черного базальта;
с одной стороны она была отполирована. На ней были видны три надписи, три
колонки знаков, полустертых в результате выветривания и под воздействием
миллионов песчинок, царапавших в течение тысячелетий поверхность камня. Из
трех надписей первая, в четырнадцать строк, была иероглифической, вторая, в
тридцать две строки, - демотической и третья, в пятьдесят четыре строки,
была написана по-гречески.
По-гречески! Следовательно, ее можно прочесть, следовательно, ее можно
понять!
Один из наполеоновских генералов, страстный любитель-эллинист, тотчас
приступает к переводу. Это, констатирует он, постановление верховных жрецов
Мемфиса, относящееся к 196 году до н. э., о восхвалении Птолемея V Эпифана
за его пожертвование.
Вместе со всеми другими трофеями французов плита попала после
капитуляции Александрии в Британский музей в Лондоне. Но Египетской комиссии
удалось своевременно снять с нее, как, впрочем, и с других находок, слепки и
изготовить отливки. Эти отливки были доставлены в Париж, и ученые занялись
изучением и сличением их, в первую очередь сличением, ибо что могло быть
важнее заключения об аутентичности текстов - именно эта мысль прежде всего
приходила в голову. Впрочем, об этом в свое время еще писал журнал "Courier
de 1'Egypt"; еще здесь доказывалось, что найденная плита является ключом к
воротам исчезнувшего царства, что благодаря этой плите появилась возможность
"объяснить Египет с помощью самих египтян". Вряд ли после перевода греческой
надписи будет представлять большую трудность определение того, какие
иероглифы соответствуют тем или иным греческим словам, понятиям и именам. И
тем не менее лучшие умы того времени оказались не в состоянии справиться с
этой задачей. Над ней ломали головы ученые не только во Франции, но и в
Англии, где находился сам камень, в Германии, в Италии. Но их усилия были
тщетными, ибо все они, без исключения, исходили из ложных предпосылок, все
они, без исключения, жили теми представлениями об иероглифах, которые
частично восходили еще к Геродоту, и эти представления с присущим им (как и
многим другим ошибочным представлениям в области духовной жизни
человечества) поистине чудовищным упорством затуманивали ученым головы.
Для того чтобы разгадать тайну иероглифов, нужен был чуть ли не
коперниковский поворот, нужно было наитие провидца, смело рвущего с
привычными традиционными представлениями, способного, словно молния, озарить
тьму.
Когда семнадцатилетний Шампольон был представлен братом своему будущему
учителю Сильвестру де Саси - маленькому, незаметному и, однако, широко
известному за рубежами Франции человеку, - он не испытал ни смущения, ни
робости и так же, как когда-то при встрече с Фурье, очаровал своего
собеседника.
Де Саси был недоверчив. Будучи в свои сорок девять лет во всеоружии
науки того времени, он вдруг увидел перед собой юношу, который с невероятной
смелостью приступил в своей книге "Египет при фараонах" к осуществлению того
самого плана, о котором он, де Саси, заявил, что время для его свершения еще
не настало. О чем же он находит нужным сказать в своих воспоминаниях?
Умудренный жизнью человек, он пишет о "глубоком впечатлении", которое
произвела на него эта встреча! Удивляться здесь нечему. Книга - де Саси
видел тогда только введение к ней - уже через год была почти полностью
готова. Таким образом, де Саси уже признает за семнадцатилетним Шампольоном
те заслуги, которые все остальные признали лишь семь лет спустя.
Шампольон с головой уходит в учебу. Презрев все соблазны парижской
жизни, он зарывается в библиотеки, бегает из института в институт, выполняет
тысячу и одно поручение гренобльских ученых, буквально засыпавших его
письмами, изучает санскрит, арабский и персидский - "итальянский язык
Востока", как называет его де Саси, - а между делом еще просит в письме к
брату прислать ему китайскую грамматику: "Для того, чтобы рассеяться".
Он так проникается духом арабского языка, что у него даже меняется
голос, и в одной компании какой-то араб, приняв его за соотечественника,
раскланивается с ним и обращается к нему с приветствием на своем родном
языке. Его познания о Египте, которые он приобрел только лишь благодаря
своим занятиям, настолько глубоки, что поражают известнейшего в то время
путешественника по Африке Сомини де Маненкура; после одной из бесед с
Шампольоном он удивленно воскликнул: "Он знает те страны, о которых у нас
шел разговор, так же хорошо, как я сам". Спустя всего лишь год он настолько
хорошо овладел коптским языком ("Я говорю сам с собой по-коптски...") и
демотическим письмом, что практики ради транскрибировал демотическими
знаками ряд коптских текстов. А через сорок лет (надо же было случиться
такой невероятной истории!) некий незадачливый ученый опубликовал один из
этих текстов как египетский документ времен императора Антонина, снабдив его
своими глубокомысленными комментариями... - вот французский вариант истории
Берингера и его книги об окаменелостях.
При всем этом ему приходится туго, отчаянно туго. Если бы не брат,
который самоотверженно поддерживал его, он бы умер с голоду. Он снимает за
восемнадцать франков жалкую лачугу неподалеку от Лувра, но очень скоро
становится должником и обращается к брату, умоляя его помочь; в отчаянии,
что не может свести концы с концами, он приходит в полнейшее замешательство,
когда получает ответное письмо, в котором Фижак сообщает, что ему придется
продать свою библиотеку, если Франсуа не сумеет сократить свои расходы.
Сократить расходы? Еще более? Но у него и так рваные подметки, его костюм
совершенно обтрепался, он стыдится показаться в обществе! В конце концов он
заболевает: необычно холодная и сырая парижская зима дала толчок развитию
той болезни, от которой ему было суждено умереть. И все-таки два раза ему
повезло. Удача заставила его несколько воспрянуть духом.
Императору нужны солдаты. В 1808 году начинается всеобщая мобилизация:
в армию забирают всех, включая шестнадцатилетних. Шампольон приходит в ужас.
Все его существо восстает против насилия, он, который свято соблюдает
строжайшую дисциплину духа, не может без содрогания видеть марширующих
гвардейцев с их глупейшей, нивелирующей дух дисциплиной. Разве еще
Винкельман не страдал от угроз милитаризма? "Бывают дни, - в отчаянии пишет
Франсуа своему брату, - когда я теряю голову!"
Брат помогает всегда, помогает он и на этот раз. Он пускает в ход свои
связи, пишет заявления, рассылает бесчисленные письма, и в результате
Шампольон получает возможность продолжать свою учебу, изучать мертвые языки
- и это тогда, когда все вопросы времени разрешались силой оружия. Второе,
что его занимает, нет, чем он увлекается, забывая даже порой об угрожающей
ему мобилизации, это Розеттский камень. И странно: так же, как впоследствии
Шлиман, в совершенстве изучивший чуть ли не все европейские языки, никак не
мог решиться взяться за изучение древнегреческого, ибо чувствовал, что,
начав, должен будет отдаться этому всей душой, так и Шампольон, возвращаясь
все время мысленно к трехъязычному камню, приближаясь к интересовавшему его
предмету, словно по кругам спирали, подходит к нему все медленнее, все
нерешительнее, ибо ему все время кажется, что он еще не в состоянии решить
эту проблему, что он еще не вооружен всеми знаниями своего времени.
Однако, получив неожиданно новую, изготовленную в Лондоне копию
розеттской надписи, он более не в состоянии сдерживаться. Правда, он и на
этот раз еще не приступает к непосредственной расшифровке, довольствуясь
лишь сравнением розеттской надписи и одного папируса, однако он пробует - и
это ему удается - "самостоятельно найти правильное значение для целого ряда
знаков". "Представляю на твой суд мои первые шаги", - пишет он брату в
письме от 30 августа 1808 года, и впервые за той скромностью, с которой он
говорит о своем методе, чувствуется гордость юного первооткрывателя.
Но именно в этот момент, когда он сделал свой первый шаг, когда
почувствовал себя на верном пути к успеху и славе, его, словно гром средь
ясного неба, поразило одно сообщение. Между собой и целью он видел всегда
только работу, труд, самоотверженные занятия - ко всему этому он был готов.
И вдруг неожиданная весть сделала бессмысленным не только то, чем он
занимался, во что перил, на что надеялся, но и то, чего он уже достиг:
иероглифы расшифрованы!
Вспомним историю, относящуюся к совершенно иной области, к длившейся
десятки лет борьбе за Южный полюс - одной из самых волнующих страниц в
летописи мировых открытий и исследований. Она чрезвычайно напоминает
историю, которая приключилась с Шампольоном, и в своем глубоком драматизме
дает великолепное представление о том, что должен был испытать этот человек
в тот момент, когда узнал, что его опередили.
С невероятным трудом капитану Скотту вместе с двумя спутниками удается
подойти вплотную к полюсу. И вдруг, полумертвый от голода и усталости, но
гордый тем, что он первый достиг полюса, Скотт замечает на белоснежном
покрове, где, по его расчетам, еще не ступала нога человека, флаг! Флаг
Амундсена!
Этот пример, как мы уже говорили, более драматичен, ибо за ним - белая
смерть. Но разве юный Шампольон не испытал того же чувства, что и капитан
Скотт? И вряд ли могло ему послужить утешением, что в век одновременных
открытий то, что случилось с ним, происходило с десятками других, и все они
испытали то же самое, что испытал впоследствии Скотт в тот момент, когда
увидел флаг Амундсена. Однако норвежский флаг был прочно водружен на полюсе
и свидетельствовал о победе Амундсена, с расшифровкой же иероглифов дело
обстояло несколько иначе.
О расшифровке Шампольон узнал на улице, по дороге в Коллеж де Франс.
Эту новость рассказал ему приятель, даже не подозревая, чем Шампольон
занимался на протяжении многих лет, о чем он мечтал, над чем работал дни и
ночи напролет, голодая, переходя от надежд к отчаянию. Видя, что Шампольон
пошатнулся и тяжело оперся рукой о его плечо, приятель испугался.
"Александр Ленуар! - говорил приятель. - Только что появился его труд,
небольшая брошюра "Новое объяснение", - это полная расшифровка иероглифов.
Ты можешь себе представить, что это означает?"
Кому он это говорит?
"Ленуар?" - переспрашивает Шампольон. Он пожимает плечами. Внезапно в
нем загорается искра надежды. Ведь он всего лишь вчера видел Ленуара. Он
знаком с ним вот уже год. Ленуар крупный ученый, но звезд с неба не хватает.
"Этого не может быть, - говорит он. - Никто об этом ничего не рассказывал.
Даже сам Ленуар никогда не проронил об этом ни полслова". "Тебя это
удивляет? - спрашивает приятель. - Кто же раньше времени распространяется о
подобных открытиях?"
Шампольон внезапно выходит из оцепенения; "Кто книготорговец?" И вот он
в лавке. Дрожащими руками отсчитывает он монеты на пыльный прилавок;
распродано еще только несколько экземпляров.
Он спешит домой, бросается на продавленный диван и начинает читать...
А затем на кухне вдова Мекран внезапно оставляет свои горшки - из
комнаты ее квартиранта раздаются странные звуки. Она прислушивается, затем
бежит, открывает дверь в его комнату... На диване лежит Франсуа Шампольон,
все его тело вздрагивает, изо рта вырываются какие-то нечленораздельные
выкрики - он смеется, он, несомненно, смеется, весь сотрясаясь в приступе
истерического хохота. В руке он держит книгу Ленуара. Расшифровка
иероглифов? Нет! Здесь слишком рано водрузили флаг! Знаний Шампольона вполне
достаточно, чтобы определить: все то, что здесь утверждает Ленуар, -
чистейший вздор, голая выдумка, авантюристическое смешение фантазии и ложной
учености.
И все же удар был ужасен. Этого он никогда не забудет. Пережитое им
потрясение открыло ему глаза на то, до какой степени он внутренне сжился с
идеей заставить заговорить мертвые изображения. Когда он в изнеможении
засыпает, его преследуют кошмарные сны, ему слышатся голоса египтян. И сон
делает совершенно очевидным то, что ускользало от него за превратностями
нелегкой повседневности:
он - одержимый, маньяк, околдованный иероглифами. Все его сны завершает
успех. Этот успех представляется ему вполне достижимым. Но, беспокойно
ворочаясь на постели, восемнадцатилетний ученый не подозревает, что прежде,
чем он достигнет цели, пройдет еще добрый десяток лет. Он не ведает, что его
подстерегает один удар судьбы за другим и что он, все помыслы которого
заняты только иероглифами и страной фараонов, в один прекрасный день
отправится в изгнание как государственный преступник.