Ваш комментарий о книге

Баландин Р. Сто великих гениев

ЛИТЕРАТОРЫ

ШЕКСПИР
(1564—1616)

Уильям (или Вильям) Шекспир родился в городе Стратфорде, в семье ремесленника-перчаточника. Учился, по-видимому, в местной школе, штудировал Библию... Впрочем, о его жизни до 1592 года сведения очень скудны. Рано женился на дочери богатого фермера, у них родилась дочь, а затем близнецы, которых назвали Гамлетом и Юдифью.
В ту пору в Англии вошли в моду театры. Возможно, Шекспир принимал участие в любительских спектаклях, а при случае уехал из родного города, примкнув к бродячим артистам. Тогда же начал писать пьесы. В Лондоне, работая в одной из театральных трупп, он приобрел богатого и влиятельного покровителя — графа Саутгемптона, которому посвятил поэмы «Венера и Адонис» (издана в 1593 году) и «Лукреция».
Шекспир вошел в состав труппы лорда-канцлера как актер и драматург Росла его известность, а с ней и богатство; он стал совладельцем нового театра «Глобус», приобрел недвижимость. Период Усиления могущества Вели-
кобритании при Елизавете I совпал с расцветом творчества Шекспира. Он писал комедии и трагедии, создал цикл сонетов, а незадолго до смерти вернулся в Стратфорд и умер в кругу семьи.
Правда, время от времени всплывают — отчасти искусственно, ради сенсации — версии о неведомом авторе, создателе гениальных пьес, приписываемых Шекспиру. Особенно усердствуют в этом отношении те, кому кажется невероятным, что одним из величайших драматургов мира мог быть не блещущий знаниями малообразованный актер. На его место пытаются поставить знатных и весьма просвещенных графов Оксфорда, Ретленда, Дарби, лорда Стренджа, не говоря уже о знаменитом философе и крупном государственном деятеле, а затем бароне и виконте Френсисе Бэконе. Подобные домыслы убедительно отверг известный советский литературовед А.А. Аникст: «Мог ли какой-нибудь из названных выше графов в часы досуга, между прочим написать пьесы, выдержавшие испытание временем и до сих пор волнующие зрителей глубиной постижения жизни и мастерством изображения человеческих характеров? Нет, конечно. Пьесы Шекспира — плод высокого профессионального мастерства. Их мог написать только человек, досконально знавший театр, глубоко постигший законы воздействия на зрителей».
В пользу авторства У. Шекспира говорит и то, что о нем писал, например, другой английский драматург и поэт, его современник Бен Джонсон (1573—1637). Он упрекал Шекспира за недостаточную ученость, плохое знание латыни и незнание греческого, но в то же время восклицал: «Душа века! Предмет восторгов, источник наслаждения, чудо нашей сцены». По его мнению, пьесы Шекспира «выше сравнения с тем, что гордая Греция и надменный Рим оставили нам». (Кстати, Бен Джонсон был знаком и с Ф. Бэконом.)
За последние два века, когда Шекспира признали великим драматургом, как-то забылось, что в свое время лишь немногими современниками он был высоко ценим (приведенное выше высказывание Б. Джонсона — некролог). Никто тогда всерьез не интересовался биографией Шекспира, включая его самого. Удивительно другое: в наше время его пьесы считаются чрезвычайно сложными и тонкими, труднопонимаемыми, доступными в сути своей только избранным. А при его жизни было иначе. Вот что подчеркнуто А.А. Аникстом:
«Свои главные произведения Шекспир написал для общедоступного народного театра. В те времена театр считался развлечением сравнительно низкого рода. Достаточно сказать, что в пределах Лондона городские власти не разрешали строить театры и давать публичные представления. Буржуа-пуритане, управлявшие муниципалитетом столицы, видели в театрах источник разложение нравов и одну из причин распространения эпидемий чумы. Театр строили за
городской чертой, там, где находились всякого рода злачные места и такие развлечения, как загоны для травли медведя и арены для петушиных боев.
Странная ситуация: 400 лет назад Шекспира прекрасно понимал лондонский простой люд (для которого в основном он и писал), а теперь его с трудом осмысливают эстеты и культурологи, не говоря уж о театралах, «отборной» публике. В чем тут дело?
Возможно, слишком многое люди стали усложнять, а потому и путаются даже в достаточно простых историях, о которых повествует Шекспир. Или со временем многое меняется и прошлое уже понимается с трудом? Не исключено, что простые и сильные чувства становятся чуждыми для людей образованных и утомленных погоней за модой, новизной.
Одну из причин популярности шекспировских героев отметил более 120 лет назад отечественный публицист Н.К. Михайловский в статье «Гамлетизированные поросята». По его мнению, просвещенной публике очень близки сомнения, неуверенность Гамлета, его неумение принимать твердые и ответственные решения, отсутствие сильного чувства долга, склонность к актерству; к тому же он красиво одет, образован, принадлежит к избранному обществу. Вот почему многие, причисляющие себя к интеллектуалам, склонны отождествляться с ним, ощущают себя в его наряде и на его месте. «Словом, Гамлет не глубиною или обширностью своего ума плодит гамлетиков», — подчеркивал Михайловский. Добавим: и не благородством, признанием своих недостатков, стремлением преодолеть их и способностью в конце концов проявить мужество. (Правда, мы помним Гамлета в исполнении замечательного поэта и артиста Владимира Высоцкого — резкого, страстного, бунтарского; но это уже специфическая перестройка шекспировского героя.)
Толкований образа Гамлета множество. И.С. Тургеневу принадлежит превосходный очерк «Гамлет и Дон Кихот», одно из главных положений которого таково: трагедия Гамлета во многом объясняется тем, что он мыслитель, а не деятель. Развивая эту мысль, Вл. Соловьев подчеркнул столкновение христианской морали (добром побеждать зло) и языческого закона кровной мести (око за око, смерть за смерть). Но ведь и тот и другой принцип упомянуты в Библии, определяя переход от Ветхого Завета к Новому. Да и многие ли люди, считающие себя христианами, отказываются от мести врагам или обидчикам? И так ли уж религиозен Гамлет?
Обратим внимание на один аспект его знаменитого монолога «Быть или не быть...». Как должна была воспринимать публика времен Шекспира мысль о «пустоте за гробом»? Ведь всем им было известно, что душа бессмертна, есть ад и рай, предстоит Страшный Суд. Что за ужасную бездну предполагает Гамлет? Разве такое возможно? Неужели вот эта моя недолгая жизнь — единственная, и я пропаду навсегда, меня никогда больше не будет?!
Такую идею Шекспир мог почерпнуть из сочинений Джордано Бруно, тогда изданных в Англии (драматург и философ могли даже встречаться: у них были общие знакомые; кстати, в одной пьесе Шекспира главный герой Бирон высказывает некоторые мысли Бруно) Так или иначе, представление о смерти не только тела, но и сознания (души) было тогда необычным и даже кощунственным, а потому слова «не быть» звучали буквально со страшной силой.
Наконец, вспомним еще раз о психоанализе Зигмунда Фрейда в приложении к данной проблеме. Вот одно из его высказываний: «Едва ли простой случайностью можно объяснить, что три шедевра мировой литературы всех времен трактуют одну и ту же тему — тему отцеубийства: «Царь Эдип» Софокла, «Гамлет» Шекспира и «Братья Карамазовы» Достоевского. Во всех трех раскрывается и мотив действия, сексуальное соперничество из-за женщины». В угоду такому толкованию в некоторых постановках диалог Гамлета с матерью сопровождается объятиями и катаниями по сцене.
Утверждение Фрейда — серьезное заблуждение, или игра больного воображения. Эдип, как мы уже отмечали, не знал, что перед ним отец, Гамлет и вовсе не покушался ни на какого отца (если не считать случайного убийства отца Офелии), да и Смердяков из «Братьев Карамазовых» не находился с отцом в сексуальном соперничестве.
В статье «Гамлет и психоаналитик» умный и остроумный английский писатель Гилберт К. Честертон верно и просто сказал:
«Чтоб объяснить поведение Гамлета, не нужно психоанализа. Он сам объяснил свои действия, он даже слишком этим увлекся. Долг явился ему в отталкивающей форме, а он не был создан для таких дел. Конечно, возник конфликт, но Гамлет знал о нем, он сознавал его с начала до конца. Не подсознание владело им, а слишком ясное сознание».
Честертон тонко подметил особенность суждений модного психоаналитика. «Он наделяет Гамлета комплексами, чтобы не наделить совестью» И шутит над фрейдовским «сексуально озабоченным» толкованием сновидений: «Я ел пышку. Может быть, это означает, что — в пылу эдипова комплекса — хотел объесть нос моему отцу...» Короче, придумывают Гамлету (и не только ему) разного рода «комплексы» те люди, которые сами страдают подобными недугами или сочиняют их, дабы ошарашить почтеннейшую публику.
...Мы сравнительно подробно (хотя в действительности мимолетно) обсудили всего лишь один образ одной пьесы одного писателя-драматурга. А ведь были еще и советские литературоведы, истолковывавшие Гамлета с социально-политических позиций. Так же они объясняли переход Шекспира от преимущественно комедий (до 1600 года были написаны «Укрощение строптивой», «Комедия ошибок», «Два веронца», «Бесплодные усилия любви», «Сон в летнюю ночь», «Много шума из ничего», «Виндзорские проказницы», «Как вам это понравится», «Двенадцатая ночь», «Венецианский купец»), к преобладанию трагедий («Гамлет», «Отелло», «Король Лир», «Макбет», «Тимон Афинский», «Антоний и Клеопатра», «Кориолан»...) Впрочем, и в первый период творчества он создавал трагедии («Тит Андроник», «Ромео и Джульетта», «Юлий Цезарь»), а во второй — несколько комедий. Совершенно естественно, что в молодые годы у него было больше оптимизма. Несмотря на то что почти все главные действующие лица его пьес принадлежат к социальным верхам, их страсти, переживания и судьбы находят отклик в сердцах зрителей благодаря гению Шекспира. Тем более что в его трагедиях, как в жизни, есть место шутке и сатире, а в комедиях нередки трагические нотки.
Шекспир создал образы сильных, противоречивых, страстных натур, умеющих яростно ненавидеть и беззаветно любить. При всей условности многих его сюжетов и отдельных сцен, правда человеческих отношений и типов личности, трагических и комических коллизий делает шекспировские пьесы бессмертными.

МОЛЬЕР
(1622—1673)

Жан Батист Поклен, взявший себе псевдоним Мольер, родился в семье королевского обойщика, должность которого открывала доступ ко двору. В Клермонском коллеже Жан Батист получает блестящее образование, читает в подлиннике древнеримских авторов, переводит на французский язык поэму античного поэта-мыслителя Лукреция Кара «О природе вещей». По настоянию отца он выдерживает в Орлеанском университете экзамен на право заняться адвокатской практикой, но интерес к литературе и театру оказался решающим. В начале 1643 года Жан Батист делает отчаянный шаг: официально отказывается от потомственного звания королевского обойщика в пользу младшего брата: он «не может противиться страстной тяге к подмосткам, — пишет искусствовед Э.Н Шевякова, — оставляет дом, профессию адвоката, придворную службу, ибо уже знает, что театр у него «в крови», и, чтобы быть счастливым, ему нужно быть на сцене. И театр становится его судьбой. Он сближается с семьей комедиантов Бежаров, влюбленный в прекрасную Мад-лену Бежар, уже известную тогда актрису, которая на долгие годы
станет для него и возлюбленной, и другом в скитаниях, и единомышленницей, и советчицей, и актрисой его труппы, смерть которой будет страшным ударом для него, и он уйдет из жизни ровно через год после смерти Мадлен, в тот же день — 17 февраля...
Но до этого еще тридцать лет — радости, борьбы, творчества, тридцать лет служения единому богу — ТЕАТРУ. Жребий брошен!» Создав, как они называли, «Блистательный театр», труппа, в которую вошел Жан Батист Поклен, дебютировала в Париже в 1644 году, играя преимущественно трагедии. Тогда-то и появился псевдоним «Мольер» — чтобы не позорить на подмостках имя отца (кто теперь помнит Поклена?). Однако театр прогорает, и всего лишь через полтора года гастролей Мольер попадает в долговую тюрьму. Часть долга выплатил отец, другую часть погасили, продав костюмы, и труппа Мольера отправилась по Франции как уличные комедианты. Они имели успех, и уже тогда выделялся своей игрой Мольер. Вот что было отмечено в одной из рецензий того времени: «Он был актером с головы до ног. Казалось, у него несколько голосов. Все в нем говорило. Одним шагом, улыбкой, взглядом, кивком головы он сообщал больше, чем величайший в мире говорун мог бы рассказать за целый час».
Поначалу Мольер не мог обрести признания как великий драматург уже потому, что его старшим современником был Пьер Корнель (1606—1684), который уже первой своей комедией нравов «Ме-
лита», поставленной в 1630 году, представил, как он сам выразился, «разговор порядочных людей» вместо грубого юмора и буффонады. Его заметил могущественный кардинал Ришелье, считавший себя большим драматургом. Он включил Корнеля в число авторов, писавших под его руководством. Пока Кор-нель сочинял комедии, все складывалось для него удачно. А вот его трагедия «Сид» нанесла Ришелье двойной удар: и силой таланта Корнеля, и воспеванием героического испанца Сида (Родриго Диаса де Бивара) в ту пору, когда Франция воевала с Испанией.
Только после смерти коварного и властного кардинала в 1643 году Корнель был прославлен как великий драматург. Его пьесы ставил и Мольер, двадцать лет спустя предложивший публике две трагедии нового талантливого автора — Жана Расина (1639—1699), который вскоре «похитил» из этой труппы лучшую актрису, любимую Мольером Терезу Дюпарк (в нее прежде был пылко влюблен уже немолодой Корнель, посвятивший ей несколько проникновенных стихотворений). Позже Расин создал свою знаменитую трагедию «Федра».
Наконец, следует упомянуть Никола Буало-Депрео (1636—1711), первым оценившего талант Мольера, а затем и Расина. Буало был не только знатоком литературы и проницательным критиком, но и автором язвительных сатир, влияние которых усматривается в некоторых комедиях Мольера. Таким образом, нет оснований полагать, будто Жан Батист был каким-то уникумом, рожденным гением (как еще любят говорить — «которые появляются раз в столетие»). Нет, он жил в эпоху бурного расцвета французской культуры, поэтического и театрального искусства.
Трудно сказать, как сложилась бы его судьба, если бы не милость и, отдадим должное, художественный вкус молодого короля Людовика XIV. Когда осенью 1658 года труппа Мольера дала первое представление в Гвардейском зале Лувра перед королем и знатью, показав трагикомедию Корнеля «Никомед», публика была разочарована (артисты королевского театра лучше играли такие пьесы). Тогда Мольер попросил разрешения представить королю свою комическую миниатюру «Влюбленный доктор», которая тому понравилась. Людовик XIV отметил блестящую игру автора. Вы-смеивая пороки вельмож, религиозных ханжей, разбогатевших балбесов, прохвостов, Мольер не раз попадал в немилость. Однако покровительство монарха не избавило Мольера от нападок недругов. Он умел угождать власть имущим, но не мог скрыть свой ум и талант, не поступался честью и совестью. Например, когда брат Корнеля, чтобы казаться знатным господином, прибавил к своему имени «де Л'Иль» («с Острова»), Мольер отозвался в комедии «Школа жен»:
Канавой грязною он окопал свой двор И называться стал де Л'Илем с этих пор.
Мольер потешался над выспренней манерой игры артистов королевского театра, пародировал их, а его успех в Париже и без того породил много завистников. Сложился самый настоящий театр Мольера — не только развлекательный, но и поучительный, без назиданий, а также вполне серьезный, хотя и смешной. «Школа жен» произвела настоящий фурор: в ней высмеивалась фальшивая мораль,
принуждающая юную девушку хранить верность богатому старику, купившему аристократическое имя. Смех смехом, но обманутый и покинутый муж — а его играл Мольер — вызывал тем не менее сострадание и чувство грусти.
Уже тогда драматурга стали обвинять в безнравственности, дурном вкусе, попрании христианской морали. А он, словно подливая масла в огонь, написал и поставил «Тартюфа, или Обманщика» — комедию, посягнувшую на кабалу святош (так называли цензурную комиссию инквизиции). Под нажимом клерикалов король, сначала разрешивший постановку, вынужден был ее запретить. Пять лет «Тартюфа» ставили и запрещали, но в конце концов Мольер торжествовал победу.
Другой его шедевр — «Мещанин во дворянстве» был поставлен в 1670 году. Тема вечная: неистребимая тяга людей к почетным титулам и званиям, готовность покупать эти формальные признаки принадлежности к «высшему обществу», «элите», словно таким способом можно приобрести ум, благородство, честь или хотя бы хорошие манеры Не удивительно, что эта комедия, подобно некоторым другим сочинениям Мольера, не теряет своей актуальности.
А в его жизни — в период признания — постоянной трагедией была необходимость сдерживать свои творческие порывы, остерегаться гнева владык светских и духовных. Это показал в пьесе «Кабала святош» великий русский писатель Михаил Булгаков. Она была написана в 1929 году, поставлена через 7 лет на сцене МХАТа. Но после семи представлений пьесу сняли из репертуара. Причиной запрета стала... кабала святош! Но, конечно, не религиозных, а идеологических. По словам Булгакова, он написал пьесу «о светлом, ярком гении Мольера, затравленном черной Кабалой святош при полном попустительстве абсолютной, удушающей силы короля». Цензура поняла это (не без основания) как аналогию отношений писателя с его хулителями и гонителями, обвинявшими его в «антисоветчине». Тем более что в пьесе Мольер говорит Людовику XIV: «Он думает, что он вечен! Какое заблуждение! Черная кабала за его спиной точит его подножие, душит и режет людей, и он никого не может защитить!»
Действительно, Сталин, симпатизирующий М.А. Булгакову и высоко ценя его талант, защищал его от свирепых нападок критиков. Но в те времена генсек вовсе не был всесильным диктатором, очень многое совершалось в стране вне его ведома (что вполне естественно), а то и вопреки его желаниям. Еще в апреле 1930 года в ответ на отчаянное письмо Булгакова он позвонил писателю и распорядился устроить его на работу во МХАТ. Однако тот же Сталин согласился с предложением цензуры в 1936 году запретить «Кабалу святош». Политические соображения оказались для него в то время весомее художественных достоинств пьесы. Хотя и на этот раз он защитил
Булгакова от репрессий. По удивительной закономерности то, что происходило с Мольером, через 300 лет повторилось в другой стране тоже с гениальным человеком, написавшим пьесу о трагедии его жизни и творчества. И если Мольер умер, завершая на сцене спектакль, то смертельно больной Булгаков в последние свои дни заканчивал работу над романом, сделавшим его имя бессмертным: «Мастер и Маргарита». Все это, безусловно, не совпадения, а проявления сходства судеб и ситуаций, над которым следовало бы задуматься...
Жизнь одного из величайших мировых комедиографов Мольера складывалась далеко не радостно, как, впрочем, у слишком многих гениев. Отчасти по этой причине некоторые его пьесы продолжают не только смешить людей, но и пробуждают сложные гаммы чувств и серьезные мысли Как отметил французский писатель и искусствовед Франсуа Рене де Шатобриан, «среди сочинителей комедий лишь Мольера можно поставить рядом с Софоклом и Корнелем; но замечательно, что комическое в «Тартюфе» и «Мизантропе» по своей необыкновенной глубине и, осмелюсь сказать, печали приближается к суровости трагедии».
Беседуя с И.П. Эккерманом, Гёте уже в преклонном возрасте говорил: «Представьте себе Париж не в унылую, скучную эпоху, а в XVII столетии, когда на протяжении трех человеческих поколений... Мольер, Вольтер, Дидро привели в движение такие духовные богатства, как нигде в другом месте на всей земле». Из трех названных им деятелей и мыслителей Мольер привнес в жизнь столицы Франции здоровый дух народного юмора и сатиры.
Высказывания Мольера:
— Рассуждать следует о сути вещей, а не о словах; споры по большей части вызваны взаимным непониманием, тем, что под одним и тем же словом подразумеваются противоположные понятия.
— Самые блестящие трактаты на темы морали часто оказывают куда меньшее влияние, чем сатира... Подвергая пороки всеобщему осмеянию, мы наносим им сокрушительный удар.
— Для тех, кто следует велениям небес, Резоны прочие имеют малый вес

ШИЛЛЕР
(1750-1805)

Гении слишком редко рождаются и воспитываются во дворцах. Это полезно помнить тем, кто предполагает, будто «порода», родовитость и благоприятные жизненные условия имеют какое-то значение для появления таланта.
Физические силы крепнут от напряженных действий, упражнений, труда, а вовсе не от безделья. То же относится к силам духовным, интеллектуальным. Они растут по мере преодоления трудностей. Это и отличает гения. Один из убедительных тому примеров — жизнь и творчество Иоганна Фридриха Шиллера.
Родился он в карликовом германском Вюртембергском княжестве в семье герцогского садовника, прежде побывавшего солдатом, военнопленным, дезертиром, фельдшером. С детства Фридрих отличался верностью в дружбе, пылким характером и гордым своевольным нравом; бесстрашно выступал против несправедливости. После окончания латинской школы был определен в военное училище.
где прошел жестокое испытание муштрой и строгой дисциплиной, за нарушение которой доводилось ему испробовать розг.
С 1780 года Шиллер служил лекарем в Штутгартском гренадерском полку. Врачевал он плохо, зато вдохновенно писал пьесу «Разбойники» и обдумывал новые сочинения. (Заметим, что с тринадцати лет он принимался писать поэмы и трагедии, восхваляющие героев и бичующие тиранов.) Через год он анонимно печатает ее за свой счет в 800 экземплярах. Пьеса имела успех, и ее поставил Мангеймский театр. На премьеру автор приехал тайком. Его потряс эффект, произведенный на зрителей его творением в исполнении отличных актеров: «Партер походил на дом умалишенных... горящие глаза, сжатые кулаки, топот, хриплые возгласы! Незнакомцы с плачем бросались друг другу в объятия... Казалось, в этом хаосе рождается новое мировоззрение...»
Конечно же новое мировоззрение не рождается в бурных порывах чувств, которые отражали общее духовное напряжение в романтический и революционный период. Публика не обращала внимания на странности, наивность, а то и нелепость сюжетных перипетий, когда 80 разбойников окружают в лесу полуторатысячную армию и одерживают победу, а их атаман подобен лучшим героям античности и является воплощением ума и благородства. Зритель видел то, что желал увидеть — величие человеческой личности; слышал обличительные реплики, которые хотел бы сам произнести: о продажном советнике, торгующем чинами и должностями; о министре, который «всплыл на крови обобранных сирот»; о графе, выигравшем у бедняка тяжбу благодаря подлости адвоката.
Окрыленный первым успехом, Шиллер принялся за новую драму, избрав исторический сюжет, понятный из ее названия: «Заговор Фиеско в Генуе» (о герое, возглавившем в 1547 году мятеж простив тирана). На эту идею натолкнуло его высказывание Жана Жака Руссо о сильном и возвышенном характере графа Фиеско де Лаваньи. Вспоминая о великом французском мыслителе, умершем четырьмя годами раньше, Шиллер восклицал:
Язвы мира век не заживали: Встарь был мрак — и мудрых убивали, Нынче свет, а меньше ль палачей? Пал Сократ от рук невежд суровых, Пал Руссо — но от рабов Христовых, За порыв создать из них людей.
Досталось от него и «Дурным монархам» (другое стихотворение этого времени):
"Прячьте же свой срам и злые страсти Под порфирой королевской власти, Но страшитесь голоса певца"
Издав — опять же за свой счет, хотя и при помощи друзей — цикл стихов, в которые вошли и приведенные выше, Шиллер умножил не только число своих недругов, но и долгов. Тем более что вдобавок опубликовал «Разбойников» под собственным именем, изобразив на титуле рассвирепевшего льва с подписью внизу: «На тиранов!». Явный призыв к революции нашел отклик во Франции, где Шиллер получил Почетный диплом Гражданина Республики. Однако реакция герцога, у которого служил Иоганн Фридрих, была иной. Он запретил молодому литератору что-либо писать, кроме медицинских трактатов, угрожая тюрьмой. Но разве мог согласиться с этим тот, кто вложил в уста благородного разбойника Карла Мора слова: «О, как мне становится гадок этот чернильный век, когда я читаю у Плутарха о великих людях... Священная искра Прометея выгорела. И вот люди заползали, как крысы по палице Геркулеса.. » Впрочем, автор не вступил в бой с тираном, а предпочел бежать из Штутгарта.
Писательское бунтарство некоторым просвещенным вельможам казалось спичкой, которую шаловливый ребенок подносит к бочке с порохом Так, через год после смерти Шиллера Гёте, находясь на водах в Карлсбаде (ныне Карловы Вары, Чехия), записал в дневнике высказывание князя Путятина: будь он на месте Господа Бога и предвидя, что Шиллер напишет такую пьесу, как «Разбойники», то отказался бы от сотворения мира. Шутка русского барина не учитывала важное обстоятельство: после Великой французской революции 1789 года Шиллер ужаснулся начавшемуся в стране террору (по его словам — «разгул вражды и черной мести и пиршество пороков злых»).
Однако все это было позже, а в 1782 году ему пришлось некоторое время скитаться, затем удалось устроиться штатным драматургом и заведующим репертуаром Мангеймского театра. Поначалу его «Фиеско» потерпел — да простится каламбур — фиаско, зато имела успех драма «Коварство и любовь». Впрочем, и «Фиеско» был поставлен; стала крылатой реплика злодея, наемного убийцы из пьесы — «мавр сделал свое дело, мавр может уйти».
С удивительным для молодого человека мастерством Шиллер разворачивал захватывающие интриги, которые держали в напряжении зал, показывая столкновения сильных человеческих чувств в наивысшем проявление — отрицательных и положительных. Напрашивается сравнение с усилением разноименных электрических зарядов, приводящем к вспышке. Но дело, пожалуй, не столько в искусстве драматурга, постигшего тонкости своего ремесла, сколько в личности автора, его искренних и сильных чувствах, которые передавались зрителям...
После «Коварства и любви» Шиллер продолжал писать исторические драмы, мало считаясь с тем, как все происходило в реальности. Яркий пример — «Дон Карлос», где главный герой — испанский инфант XVI века — человек недалекий и непорядочный — выведен. . Впрочем, предоставим слово автору пьесы: «Он должен был обладать мягким, доброжелательным сердцем, восторженным стремлением ко всему великому и прекрасному, нежностью, стойкостью, самоотверженным величием...» Подобная характеристика более всего свойственна самому драматургу и отражает его желания («должен быть»), идеалы и замысел, а вовсе не действительность. То же относится к образу рыцаря без страха и упрека — маркиза Позы, который обращается к безжалостному Филиппу II с пылкой речью, призывая деспота быть образцом святости, предоставить гражданам свободу мысли, права человека... (так и хочется добавить лозунг Французской революции: свобода, равенство и братство!). Ясно, что ничего подобного быть не могло. Автор это понимал, да и большинство зрителей тоже. Исторические драмы Шиллера были актуальными, выражали происходящий в Западной Европе период «бури и натиска». Он завершал эпоху Просвящения бурным кипением общественной мысли, революциями и войнами.
Молодой поэт, сочиняя в сущности не драмы, а трагедии, переживая немалые трудности, пылкую влюбленность и жестокие разочарования, не терял радости бытия, уверенности в счастливом будущем, любви к людям. В 1785 году он пишет «Песнь радости» (редчайшая тема в поэзии): «Обнимитесь, миллионы! Слейтесь в радости одной!» В 1823 году другой немецкий гений — Людвиг ван Бетховен использовал эти стихи в заключительной части своей 9-й симфонии, «Патетической».
С годами жизнь брала свое. Ему захотелось всерьез заняться историей. Он стал писать соответствующие очерки, и в 1788 году был принят профессором истории в Йенский университет под ликование студентов, ибо его слава как драматурга гремела в Европе. Однако профессия преподавателя оказалась для него слишком скучной. Сравнительно быстро аудитория на его лекциях стала пустеть, что сказывалось и на жаловании, зависящем от посещаемости. Ему пришлось тратить немалые усилия для того, чтобы зарабатывать на жизнь литературным трудом. Тем более что в феврале 1790 года он женился.
«Брак этот, — писала его биограф М В. Ватсон, — основанный не на страсти и пламенной любви, а на нежной, сердечной симпатии, развивавшейся мало-помалу, оказался очень счастливым».
«Страсть улетучивается, любовь остается», — говорил сам поэт. Женитьбой кончается весь романтизм Шиллера. Возможно, точнее сказать, что его романтизм теряет революционный яростный порыв, и не столько из-за семейной идиллии, сколько от понимания трагедий — не сценических, а реальных — с которыми сопряжены социальные бури. Ведь завершилась Великая французская революция, казнившая «законного» короля, коронованием «узурпатора» Наполеона I, захватническими войнами и установлением господства буржуазии. Шиллер пишет в 1799 году «Песнь о колоколе», воспевая романтику труда, незримо сплачивающего общество.
В дружном, пламенном стремленьи Труд все руки братски слил, И цветет союз в движеньи Проявленьем общих сил...
Он уже не призывает к мятежу, а предлагает поручать дело социального переустройства тем, кто способен сделать это продуманно, деловито и спокойно, в отличие от страшной народной стихии:
Разбить лишь мастер может форму Рукою мудрой в должный срок. Но горе, если сам из горну Прорвется пламенный поток!
Поэт раскрывает аллегорию:
Где буйных сил кипит восстанье, Там гибнет каждое созданье; Где самовольствует народ, Там время бедствий настает. Беда стране, в которой пламя Скопится в недрах городов, Где чернь, подняв восстанья знамя, С себя сбивает груз оков.
Спору нет, надо своевременно и мудро проводить реформы, облегчающие жизнь народа, не доводя его до отчаяния. Конечно же так рассуждает человек, понимающий по старинке историю как поле столкновений правителей и полководцев, выдающихся личностей, социальной и духовной элиты. Но можно ли не учитывать мощные стихийные движения народных масс, у которых — своя правда, свои счеты с жизнью и с теми, кто делает ее невыносимой? Беда, что этого не желают замечать те, кто благоденствуют за счет народа, одновременно унижая и обкрадывая его.
Шиллер верит в силу слова, убеждения, разума, в добрую волю людей. Он бьет в набат и призывает:
Друзья! Скорей
В один кружок сольемся с ликованьем И окрестим наш колокол названьем СОГЛАСИЕ, для счастия людей...
Кому-то это покажется наивным, далеким от суетной и жестокой действительности. Однако без таких душевных порывов, без высоких идеалов и устремленности к ним, общество превращается в стадо — сытых или голодных скотов в зависимости от обстоятельств места и времени, да от проницательности хозяев.
...В статье «Кризис индивидуализма» (1905) русский поэт и культуролог Вячеслав Иванов провел единую линию от Дон Кихота и Гамлета, показывающих трагедию личности, к тому «...чье творчество уже намечает исход (или возврат) из героического обособления в хоровую соборность духовной свободы», — зачинателю действ всенародных Шиллеру. «Сервантес, Шекспир, Шиллер — вот звездное сочетание на нашем горизонте: пусть разгадают астрологи духа!»
Сейчас, в начале XXI века, разгадывать подобные знамения, глядя в прошлое, а не будущее, нетрудно. Ведь благородные призывы и надежды на всеобщее согласие, скрепленное трудом и братской любовью, со всей определенностью не оправдались. Как бы мы ни располагали на небосводе духовной культуры созвездия гениев, земные дела вершатся по своим законам И это осознал к концу своей жизни Шиллер, нашедший философское отдохновение в обществе мудрецов — Гёте, Гердера... Он размышляет о недостижимой, как мечта, юной и прекрасной поре античности (какой она видится романтику) в стихотворении «Боги Греции»:
Светлый мир! о, где ты9 Как чудесен Был природы радостный расцвет.
Поэт печалится по тому времени, когда люди воспринимали природу как чудо, восхищаясь ее красотой и гармонией, отзвуки которой наполняли их души. Но взгляд человека становился все более хищным, алчущим благ материальных, и все изменилось:
Без любви к виновнику творенья, Как часы, не оживлен и сир, Рабски лишь закону тяготенья Обезбожен служит мир...
Боги улетели в область сказки, Унося туда же за собой
Все величье, всю красу, все краски, А у нас остался звук пустой..
И вновь — преувеличение, ибо слово его вовсе не было звуком пустым. Просто были тщетны надежды, что глаголом можно не только «жечь сердца людей», но и пробуждать твердые убеждения, непоколебимую веру в истину и благородство.
Для Шиллера понятие красоты включало очень многое: и нравственность, и познание, и предназначение человека на Земле. Этому он посвятил очерк «О прелести и достоинстве». Верно отметил в книге «Поэт-философ (Шиллер)» публицист В.Е. Романовский: «Трактуя философскую тему, он всегда остается поэтом, и фантастические образы заменяют у него сухой анализ... Если в своей поэзии он является философом, то и, наоборот, он и в философии остается поэтом». То же относится «к «Письмам об эстетическом воспитании человечества» (их Шиллер адресовал наследнику датского престола в благодарность за назначенную пенсию). В них утверждается: «Красота спасет мир». Только она способна проложить «путь из государства нужды в царство свободы».
Он продолжает писать драмы, воспевая героев, подвижников, борцов за свободу и человеческое достоинство: «Орлеанская дева», «Мария Стюарт», «Вильгельм Телль», трилогию «Валленштейн». И все-таки его романтические порывы начинают угасать. Искусствовед Г.В Якушева пишет:
«Идеалист Шиллер вообще начинает с ужасом чувствовать, что его раздражают и утомляют люди. Конечно, это и прогрессирующая болезнь — чахотка, след долгих испытаний и лишений, это и страх потерять для творчества немногие оставшиеся годы. Но это и другое — та максималистская нетерпимость возвышенно-требовательной души, о которой впоследствии вспоминал Гёте, сам гораздо более снисходительный к окружающим».
«Больной талант» — так оценит Шиллера в XX веке его великий соотечественник Томас Манн и противопоставит создателя «Разбойников» «здоровому» таланту — Гете, проведя линии, продолженные вслед за ним многими: от Шиллера — к Достоевскому, от Гёте — к Толстому. И тут будет нащупан самый нерв гения Шиллера: идеалистически-восторженное представление о должном в жизни и постоянные страдания от его несоответствия тому, что есть — в то время как Гёте всегда воспринимал людей более трезво и спокойно, без особых иллюзий, но без особых огорчений.
За два года до смерти он пишет стихотворение «Пилигрим», слов-
но оглядываясь на прожитые годы и вспоминая то время, когда внутренний голос внушал ему:
Ты увидишь храм чудесный, Ты в святилище войдешь, Там в нетленности небесной Все земное обретешь.
А земная жизнь идет своим чередом. Поэта увлекают обманчивые миражи, он уповает на будущее, стремится соединить действительность с прекрасным идеалом. Но проходит время, мечты остаются мечтами, не воплощаясь в реальность. Остается с грустью признать:
И во веки надо мною Не сольется, как поднесь, Небо светлое с землею, «Там» не будет вечно «здесь».
Возможно, на взгляды Шиллера в последние годы оказали влияние возраст, болезнь и умиротворяющее мировоззрение Гёте (в герцогской усыпальнице в Веймаре гробницы их покоятся рядом). Шиллер смиренно признал, что юношеское стремление перестроить мир остается в области мечтаний. Хотя его романтические произведения продолжали находить отзвук в поэтических душах, а несоответствие идеалов с действительностью пробуждало яростный протест (так было у Байрона, Гейне, Лермонтова и многих других). Наконец, отметим, что Шиллер предвидел наступление периода «бури и натиска» в познании природы, вспышку научного творчества в XIX начале XX века. Он верил:
Что здесь встречает нас, как красота земная, То встретит некогда как истина сама.
Увы, и в этом случае творческие бескорыстные порывы искателей истины сменились бескрылой утилитарностью, погоней за выгодой, губительной, по убеждению поэта, для духовной культуры. И уже приходится спасать красоту от уродства творимого людьми мира.

БАЙРОН
(1788-1824)

Джордж Ноэл Гордон Байрон происходил из знатного, хотя и обедневшего, рода. Детство провел в городе Абердине (Шотландия). В десятилетнем возрасте унаследовал от двоюродного деда титул лорда и поместье. После закрытой аристократической школы, где начал сочинять стихи, учился в Кембриджском университете.
В 1807 году издал свой первый сборник стихов «Часы досуга»; а окончив университет, путешествовал по Ближнему Востоку и Южной Европе. Вернулся в Англию убежденным бунтарем и анархистом, сторонником освобождения народов и человеческой личности — вплоть до восстания против Бога. Свои впечатления отразил в поэме «Паломничество Чайльд Гарольда», а также в «восточных» поэмах «Гяур», «Лара», «Корсар», «Осада Коринфа»... Создал впечатляющий образ бунтаря-одиночки, разочарованного в цивилизации и буржуазных ценностях.
Как член палаты лордов Байрон выступил в поддержку луддитов, протестовавших против внедрения машин в производство и безработицы. Позже, живя в Швейцарии, написал героические поэмы «Манфред», «Каин», а в последние годы жизни стал активно участвовать в национально-освободительных движениях в Италии и Греции. Тогда же создал сатирическую поэму «Бронзовый век» и эпический роман в стихах «Дон Жуан» (оставшийся незаконченным), i jj Умер в Греции от лихорадки.
О том, какое влияние оказывали творчество и образ Байрона на современников и последующее поколение, свидетельствует вошедшее в обиход понятие «байронизм». Никто из поэтов и писателей мира не удостаивался такой чести. Это похоже на увлечение «гамлетизмом». Вспоминается высказывание Шатобриана: «Мне забавно представлять себе, Шекспир, в какую ярость привели бы тебя твои горе-поклонники, воскресни ты в наше время. Ты был бы оскорблен их преклонением перед банальностями... люди, способные восторгаться твоими недостатками, способные, более того, живя в иную эпоху, как ни в чем не бывало подражать им, неспособны оценить подлинные красоты твоих творений». Вот и «байронисты», а также многие критики смогли разглядеть только недостатки великого поэта, так и не осмыслив его достоинств. Обычная закономерность: каждый понимает гения на свой лад, по своему разуму и масштабу.
Впрочем, байронистами бывали разные, нередко весьма достойные люди. Не их вина, что настало нелегкое время для тех, кого
тяготила, возмущала, душила атмосфера условностей, лицемерия, пустословия, которая установилась в образованном европейском обществе той поры. Не случайно в России причастны к байронизму были Пушкин и Лермонтов. Но дело не только в этом.
«Байрон и байронизм, — писал Гилберт К. Честертон, — были куда лучше, чем нам кажется. Прежде всего, мы ошибаемся, когда зовем Байрона пессимистом. Правда, он и сам так думал, но мало-мальски знакомый с Байроном критик знает, что, пожалуй, никто из умных людей не ошибался так на свой счет, как он...
Вряд ли можно серьезно считать, что байроническая страсть к пустынным местам и диким силам природы говорит о скепсисе и упадке духа. Если человек гуляет один на берегу бушующего моря, если он любит горы, ветер и печаль диких мест, мы можем с уверенностью сказать, что он очень молод и очень счастлив...
Новые пессимисты ничуть на них не похожи. Их влекут не древние простые стихии, а сложные прихоти современной моды. Байронисты стремились в пустыню, наши пессимисты — в ресторан...»
Несколько позже Вячеслав Иванов в статье «Байронизм как событие в жизни русского духа» перевел проблему в другую плоскость. По его мнению, «для Запада байронизм означал по преимуществу пессимизм философский и общественный, мировую скорбь», плач и рыдание и неукротимый ропот на тризне надежд Великой французской революции. Для славянства он был огненным крещением Духа, первою врезавшеюся в сердце, как раскаленная печать, вестью об извечном праве и власти человеческой личности на свободное самоопределение перед людьми и Божеством».
Приведенные высказывания показывают, каким значительным социальным явлением стала начиная с конца XVIII века литература (вспомним хотя бы Шиллера). Но конечно же личность и творчество Байрона были несравненно сложней, чем их отражение в общественной жизни. Тем более что он, как всякий человек, менялся
со временем. В 1809 году в сатире на английских бардов и шотландских обозревателей он признавался:
Ведь я из этой шайки озорной, Едва ль не самый член ее шальной, Умеющий в душе ценить благое, Но в жизни часто делавший другое. Я, помощи не ждавший никогда, Столь надобной в незрелые года, Боровшийся с кипучими страстями, Знакомый с теми чудными путями, Что к наслажденью завлекают нас, Дорогу там терявший каждый раз...
А завершая свой опус, дважды двадцатиоднолетний лорд, словно умудренный опытом старец, заключает:
Я зачерствел . теперь не тот уж я, Бесследно юность канула моя; Я научился думать справедливо ¦,
И говорить хоть резко, но правдиво...
Увы, это у него получилось слишком резко, а потому и не вполне справедливо. Вскоре он постарался скупить как можно больше экземпляров язвительной и недостаточно отточенной сатиры, предваряя которую высказал верную мысль: «Злоупотребление талантом для низких целей заслуживает самого решительного порицания».
Байрон не был байронистом (как не был дарвинистом Дарвин, марксистом — Маркс). Подлинный гений, он не укладывался в прокрустово ложе какого-то одного направления. Кстати, он не столько в жизни, сколько в поэтическом воображении бродил угрюмо средь суровых скал и наслаждался гордым одиночеством в пустыне. В одном из писем с полной убежденностью утверждал, что великие творения архитектуры «не уступают по красоте ни Монблану, ни Этне, да, пожалуй, и превосходят их, будучи непосредственными воплощениями ума... они заключают в себе некие свойства самой жизни, неведомые неодушевленной природе, если, конечно, не принять систему Спинозы, согласно которой мир есть божество». Или такой пассаж' «Но уберите пирамиды — и что останется от пустыни?» Как творцу культуры, а не исследователю природы, поэту близки и дороги великие создания людей, а дикие и страшные стихии представляются «демонами глухонемыми» (великолепный образ Ф. Тютчева, позже дополненный М. Волошиным).
Или вот еще один пример «небайронизма» Джорджа Ноэля Гордона:
В полночь месяц чуть колышет
Воды в глубине;
Лоно моря еле дышит,
Как дитя во сне
Так душа, полна мечтою,
Чутко дышит красотою;
Нежно в ней растет прибой,
Зачарованный тобой.
Спору нет, для иноязычных стихов огромное значение имеет искусство переводчика (в данном случае — Константина Бальмонта). Но и без того очевидно, что гениальный поэт создает многообразный, одухотворенный сильными чувствами и неожиданными мыслями воображаемый мир. И мир этот должен просветлять человечную душу.
«По моему убеждению, — писал Байрон, — нет выше поэзии, чем поэзия, проникнутая этическим началом; как нет на земле ничего достойнее правды, в основе которой лежат высокие нравственные принципы». И еще: «Если смысл поэзии сведется ко лжи, останется только швырнуть такую поэзию собакам или изгнать ее за пределы республики, как это сделал бы Платон. Лишь тот, кто способен внести в поэзию правду и осмысленность, является «поэтом» в истинном значении этого слова, «создателем» «творцом», — разве данные понятия означают «лгун», «притворщик», «выдумщик»? Человек способен на большее». По его словам, «в наши дни стало модным превозносить то, что зовется «воображением» и «фантазией» и, по сути, является даром вполне заурядным; любой ирландский крестьянин, хлебнув немного виски, сочинит и нафантазирует вам куда больше, чем какой-нибудь современный поэт».
Итак, он стремился к правде, искренности, осмысленности, тогда как салонный «байронизм» быстро выродился в нечто прямо противоположное. В этом, конечно, не вина поэта, а беда общества.
Противоречий много в человеке Источник правды чист, но мутны реки
При всей своей приверженности к творениям человека, культуре, более или менее благоустроенной жизни, он воспринимал все это частью несравненно более великого целого. И если в его поэмах действуют титаны, мифические герои и буйствуют природные стихии, то все это, в конце концов, остается частью поэтического мира, в котором есть место не только «вселенской скорби», индивидуализму, разочарованности, но и очарованию, нежности, любви, чувству единения с людьми и природой
Нет, одиноким быть не может тот, Чей дух с природою один язык найдет.
Не все, далеко не все в этом мире устраивает поэта. И он не только возмущается и протестует — мужественно вступает в ряды борцов за свободу. Что делать, если титанические духовные силы сокрыты в теле не сказочного гиганта, а человека?
Восстание против несовершенства мироздания обречено на позорный провал. Остается анархический бунт личности, отстаивающей свое достоинство, духовную свободу, право на бунтарство. А еще присутствует сознание непостижимости бытия. Оно дает надежду на то, что все наши труды и страдания не напрасны, и есть скрытый смысл в этом мире и в нашем скоротечном существовании:
Меж двух миров, на грани смутной тайны Мерцает жизни странная звезда Как наши знанья бедны и случайны! Как многое сокрыто навсегда!