Успенский Л. Слово о словах

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 7. ПОСТУПЬ ВЕКОВ

Когда мы с вами рассматривали слова человеческого языка, мы встречались и с медленным изменением их состава внутри отдельных языков и с пережитками давнего времени, которыми так богат наш "словарный фонд". Но ведь и только что, обратив внимание на "внутреннее устройство" слова, мы в нем самом подсмотрели явления неодинакового возраста. Не все наши суффиксы - ровесники: среди них есть такие, которые, прожив бурную и деятельную жизнь, ушли на покой, уступив место другим. Есть такие, которые именно теперь образуют большое число новых слов. Сравните хотя бы то "-ль", которое века назад означало принадлежность в слове "Ярославль", с теми "-ов" или "-ев", какими мы пользуемся с этой же целью во множестве наших современных слов сегодня. Что же? Значит, в языке изменчив не только его словарный состав, но и управляющая словами грамматика?
Да, так оно и есть. Грамматический строй языка претерпевает с течением времени изменения, совершенствуется, обогащается новыми правилами, но основы грамматического строя сохраняются в течение очень долгого времени.
Раз грамматический строй языка изменяется еще более медленно, чем его основной словарный фонд, значит, мы можем указать на такие явления грамматики, которые когда-то были свойственны нашему языку, а затем перестали существовать в нем, так же как умерли некоторые слова этого языка.
Раз это изменение медленно, и даже очень медленно, мы наверняка можем, изучая его, наткнуться на случаи, когда грамматическое правило уже перестало иметь неотменимую силу всеобщего закона, но еще сохраняется кое-где и кое в чем, когда то или иное из явлений грамматики для своего объяснения требует такого же глубокого исследования истории языка, какого требуют, как мы видели, для их понимания некоторые наши слова и даже некоторые звуки наших слов.
Попробуем на одном-двух примерах познакомиться с такими явлениями.

ЧТО ЭТО ЗА ПАДЕЖ?
Вероятно, каждый из читателей считает себя способным без затруднения установить в любом русском предложении, в каком числе и падеже стоят входящие в него имена существительные. Было бы просто стыдно, если бы кто-либо из нас не умел этого сделать.
Если так, позвольте предложить вашему вниманию вот такую, довольно простую на вид, фразу:
"Ровно в два часа пополудни эскадроны, построившись в четыре ряда, начали движение на высоту. В пять часов, однако, от этих рядов ничего не осталось..."
Я просил бы вас определить, в каком числе и падеже стоят слова "час" и "ряд" там, где они выделены шрифтом? Боюсь, однако, что простой вопрос этот вызовет у вас неожиданные споры и разногласия.
Действительно: речь в обоих случаях идет о двух или о четырех, а не об одном предмете. Было бы крайне странно, если бы мы о нескольких вещах попытались говорить в единственном числе. Надо думать, перед нами число множественное.
Но, просклоняв во множественном числе слово "ряд" или слово "час", вы вряд ли найдете там подобные формы: "часа", "ряда"... Вот формы "часов" и "рядов" - точь-в-точь такие, какие мы видим во втором предложении нашего примера, - там присутствуют. Это бесспорные родительные падежи.
"Я не вижу чего"? - "Я не вижу часов".
"Сколько тут - чего?", "Сколько тут рядов?" - "Десять рядов". И вдруг совершенно неожиданно: "Сколько рядов?" - "Два ряда"!
Положение осложнится, если вы обратите внимание на то, что и в единственном числе самая близкая к нашей падежная форма - родительный падеж "ряда" - имеет несколько иной вид, чем наше "ряда". Никто ведь не говорит: "Из ряда вон выходящий случай" или: "У меня билет первого ряда".
Откуда же, спрашивается, взялось у нас в языке это странное "ряда"?
Прежде всего: существительные "ряд" и "час" стоят здесь не сами по себе, а в связи с именами числительными: "два часа", "четыре ряда".
Между тем в наших русских числительных вообще довольно много загадочных свойств для человека наблюдательного.
Возьмите такие из них, как "один" и "два". Оба они изменяются по родам. Можно сказать: "один танк", "одна пушка", "одно орудие". А вот формы среднего рода от слова "два" никак не произведешь.
Сказать "два человека" можно. Сказать "две птицы" также можно. Но если речь заходит "о двух растениях" или "двух животных", то вам приходится употреблять при этих существительных имя числительное в той же форме, как и при "человек", "зверь", "дом", то есть в форме мужского рода: "два окна", "два насекомых". А почему не "две окна"? Попробуйте объяснить1.
Нельзя, естественно, от числительного "два" образовать и формы множественного числа. Вот я сказал "естественно", но если вдуматься, так никакой "естественности" в этом нет.
Можно допустить, что множественное число от "два" не образуется просто по ненадобности; и без того ясно: слово это означает не "один" предмет, а больше.
Да. Но ведь слово "тысяча" означает в пятьсот раз большее число, нежели "два", а мы спокойно говорим "тысячи", "многие тысячи", "десятки тысяч". Говорим мы и "пятьсот", "тремястами".
Пожалуй, объяснить это можно только тем, что числительное "два" почти совсем утратило все свойства "имени", тогда как слово "тысяча", хотя и стало названием числа, всё еще продолжает оставаться именем существительным. К слову "тысяча" можно без труда присоединить определение: "моя тысяча", "полная тысяча", "добрая тысяча". Можно от него образовать уменьшительное: "тысчонка".
А попробуйте сделать что-нибудь подобное со словом "два". Ведь "двойка" не есть уменьшительное к "два"; это совсем другое слово, очень далекое от значения "маленькая пара". "Двойка" - название цифры, а не числа.
Вот со словом "один" дело обстоит совершенно иначе. Не говоря уже о том, что "один" имеет все три родовые формы: "один, одна, одно", слово это, казалось бы воплощающее наше представление об "единственности", совершенно спокойно принимает формы множественного числа:
Мы - одни: из сада в стекла окон
Светит месяц...
А.Фет
Или:
Навстречу мне
Только версты полосаты
Попадаются одне...
А.С. Пушкин
Попробуйте вдуматься в эти выражения; они поразят вас своей противоречивостью; тот, кто не является знатоком русского языка, поймет их с трудом.
"Я один" - казалось бы, значит: "я нахожусь в единственном числе". А "мы одни" означает, что каждый из н.ас именно "не один"; нас, по меньшей мере, - двое, а может быть - и множество; ведь много же "полосатых верст" насчитал на своей ночной дороге Пушкин!
Получается, что слово "одни" здесь уже почти утратило значение числительного, перестало отвечать на вопрос "сколько" и сделалось близким по смыслу к таким наречиям, как "втроем", "всемером", или даже как "много", "несколько". "Одни" стало значить: "без посторонних", "только они".
Довольно поучительно приглядеться, как пользуются словами такого же значения другие - не наш - языки.
Нашему слову "один" в смысле "единица" будут соответствовать такие слова:
по-английский - one
по-французски - un
по-немецки - ein.

А вот нашему "один" в смысле "в одиночестве" приходится подбирать уже совсем другие переводы. "Я один" будет звучать:
по-французски: по-английски: по-немецки:
je suis seul (же сюи сель) (я нахожусь в одиночестве) I am by myself (ай эм бай май-селф) (я у самого себя)
или
I am alone (ай эм элоун).
Последнее выражение связано с one (уан). Ich bin allein (их бин аллейн).
И тут "аллейн" связано с "ейн".
Наше же "мы одни", если его прямо перевести на эти языки, покажется французу или англичанину просто немыслимым2.
Невольно вспомнишь слова знаменитого французского писателя П. Мериме:
"Русскому языку достаточно одного слова, чтобы соединить в нем множество мыслей, для выражения которых другими языками потребовались бы длиннейшие предложения..."
Следующее числительное - "три" - уже совершенно не изменяется по родам; идет ли речь о трактористах, доярках или полях, мы одинаково скажем о них - "три"3. И, собственно, это как раз неудивительно: так именно ведут себя и все остальные числительные - "пять", "восемь", вплоть до "двадцати".
Однако тут-то и всплывает вновь то странное расхождение, с которого мы начали эту главу.
Мы говорим:
один цыпленок 5, 6, 20, 100, 10 000 007 цыплят Но: 2, 3, 4, 33, 1234 цыпленка
одна кисть 8, 17, 2937 кистей 2, 3, 4 кисти
одно поле 5, 70, 1100 полей 2, 4, 723 поля

В чем дело? А в том, что тут в левом столбце перед вами именительный падеж единственного числа, в среднем - родительный множественного, а вот в правом - как раз тот загадочный падеж числа неведомого: "2 рядА, 3 часА..."
В языке ничто или почти ничто не случается просто так, без причины. Если из всех числительных "два", "три", "четыре" ведут себя резко отлично от остальных, это что-нибудь да обозначает.
Сейчас у нас в русском языке, как вы очень хорошо знаете, имеется только два различных "числа" - единственное и множественное. Несколько же столетий назад их было три: единственное, множественное и двойственное. Это странное для каждого из нас "третье число" употреблялось первоначально всюду там, где речь шла о парных предметах, вроде человеческих глаз, рук, ног, рогов животных и т. п. Каждое существительное такого типа могло склоняться еще и в двойственном числе, отличном и от единственного и от множественного; падежи там имели совсем иные окончания.
Представить себе, как это делалось, без образчика почти невозможно. Чтобы облегчить вам задачу, я приведу несколько примеров старинного употребления творительного падежа. Они взяты из замечательного памятника древнерусской речи, из "Поучения Владимира Мономаха". "Поучение" это написано на том великолепном, выразительном русском языке, на каком говорили наши предки лет восемьсот назад.
Вот перед вами творительный падеж множественного числа:
"И вынидохом на святого Бориса день из Чернигова, и ехахом сквозе полкы половечьскыя не с 100 дружины, и с детьми и с женами"4.
Тут слова, выделенные курсивом, склоняются точно так, как мы склоняли бы их сейчас.
Вот творительный падеж числа единственного:
"И седе в Переяславли 3 лета и 3 зимы, и с дружиною своею..."5
Здесь в употреблении творительного падежа тоже нет ничего удивительного для нас с вами. Так же склоняем и мы.
Но вот, наконец, перед вами тот же творительный падеж, но уже двойственного числа:
"А се в Чернигове деял семь: конь дикых своима рукама связал есмь в пущах по 10 и 20 живых конь, а кроме того еже по Роси ездя имал есмь своима рукама те же кони дикыя. Тура мя 2 метала на розех. А 2 лоси один ногами топтал, а другой рогома бол"6.
Вот теперь разница, вероятно, бросается вам в глаза: одно дело - "с детьми и с женами", и совсем другое дело - "рогома и ногама"!
Другие падежи двойственного числа тоже имели свою особую форму7. Само же число это мало-помалу стало употребляться не только в связи с парными предметами, но всюду, где речь шла о двух, трех или четырех предметах счета. Затем, также постепенно, оно начало исчезать из языка нашего народа: язык совершенствовал, улучшал и упрощал свои правила и законы. Но изменения эти медленны, так медленны, что кое-где остатки прошлого, как бы окаменев, дожили до наших дней.
Так, например, склоняя числительное "два", вы, сами того не зная, спокойно употребляете древний "родительный падеж двойственного числа" от этого слова: "двух" = "дв+у+х"; в творительном же добавляете к нему еще и столь же древнее окончание творительного двойственного: "дв+у+мя". Ученые узнают окончания этого числа в наших числительных "дв-е-надцать" и "дв-е-сти". Его же встречаем мы в таких странных по форме наречиях, как "воочию" ("очию" было некогда местным падежом двойственного числа от слова "око"), которое означает "в двух глазах", или в таких, как "между".
И в тех примерах, в которых мы начали ("два ряда", "четыре часа"), перед нами действительно появилась таинственная форма, не узнать которую вы имели законное право: это винительный падеж двойственного числа.
Судите сами, сколь сложен бывает порою путь, которым должен идти языковед, если он хочет ответить на вопросы, скрытые в самом, казалось бы, простом на вид нашем современном предложении.

ЗАГАДКА ГРАММАТИЧЕСКОГО РОДА
Помните у Пушкина:
Татьяна на широкий двор
В открытом платьице выходит,
На месяц зеркальце наводит,
Но в темном зеркале одна
Дрожит печальная луна...
Что случилось? Бедная Татьяна ошиблась и направила свое волшебное стекло вместо одного светила на другое? Ничего подобного: месяц это и есть луна...
"Позвольте, - вправе сказать каждый, кто считает, что человеческий язык подчиняется правилам человеческой же логики, - как же так? Разве это не абсурд? Один и тот же предмет, небесное тело, именуется в русском языке двумя различными именами. Это куда ни шло: может быть, они отражают разные, но одинаково присущие ему черты, как их отражают слова "животное" и "позвоночное", "членистоногое" и "насекомое". Но что странно: слова-то эти разного рода: одно - мужского, другое - женского. Это, по меньшей мере, так же нелепо, как если бы у вас появился приятель, претендующий на то, чтобы его звали то Петей, то Аннушкой!"
Впрочем, столь ли уж это удивительно? Может быть, и в других языках та же картина? Нет: по-французски луна - "la lune" - женского рода, и конец;8 по-немецки месяц - мужчина, и только: "der Mond".
Мы же привыкли к этой странности нашей речи и просто не замечаем ее, самым спокойным образом изображая в слове луну то в виде мужчины, то в виде женщины:
И сказало солнце брату:
Месяц, брат мой золотой!.. -
читаем мы в стихотворении Полонского. А Фет о том же месяце пишет, так сказать, совсем наоборот:
Долго еще прогорит Веспера скромная лампа,
Но уже светит с небес девы изменчивый лик...
Или:
...медлительной царицей
Луна двурогая обходит небеса...
Здесь "дева", "царица" - опять-таки луна, то есть тот же брат-месяц. Это не мешает тому же Фету в других стихотворениях восклицать:
О, этот месяц-волшебник!
и вообще явно не считаться с родом существительных, обозначающих как-никак один и тот же предмет...
А обращали ли вы когда-нибудь внимание на такую совершенную бессмыслицу: если всерьез принимать наши грамматические "роды", то получается, что "стул" чем-то мужественней "табуретки" и гибкий, нежный хмель больше похож на мужчину, чем та могучая береза, вокруг которой он обвился. Помните, в главе, посвященной словарям, я обращал ваше внимание на то, что у А. С. Пушкина в разные времена его творчества "тополь" ("топол") играет роль то влюбленного юноши, то нежной девушки. В одном случае "с тополом" сплетается младая ива, в другом - хмель литовских берегов пленяется "немецкой тополью". Да и удивляться тут нечему: "слива" в наших глазах почему-то "она", "персик" - он, а "яблоко" так и вообще - "оно", среднего, не существующего в жизни рода.
Даже самое поверхностное размышление об этом приводит к мысли, что основания такого распределения не могут лежать ни в прямой природе вещей, ни в логике нашего внутреннего отношения к ним. Они, очевидно, таятся где-то во внутренних законах языка, в самой их глубине, и вскрыть их не так-то просто.
В самом деле: если бы распределение различных предметов по грамматическим родам основывалось на качествах, присущих им самим, на их собственных и существенных свойствах, тогда в языках всех народов "мужской" и "женский", "женский" и "средний" роды имели бы одинаковое распределение. А на деле - возьмите хотя бы то же "яблоко".
Оно называется
по-русски: по-французски: по-немецки: по-английски:
яблоко ля помм дер апфель эппл
(la pomme) (der Apfel) (apple)
(среднего рода) (женского рода) (мужского рода) (никакого рода)

Не кажется ли вам, что величайшей бессмыслицей было бы спрашивать: а какого же рода настоящее яблоко, то, которое качается на ветке дерева, а не звучит в языке? Никакого рода у него нет и быть не может, и ничем оно в этом отношении не отличается от груши или граната. Ничему реальному в природе вещей наши грамматические роды явно не соответствуют. Но значит ли это, что они как бы "высосаны из пальца", сочинены народами без всяких оснований и причин? Само собой разумеется, нет.

УДИВИТЕЛЬНЫЙ СПОР
Как-то совершенно случайно мне пришлось присутствовать при весьма забавном и вместе с тем поучительном споре.
За обеденным столом небольшого кавказского ресторана сидели три уже немолодые женщины - русская, немка и армянка. Они спокойно ели борщ. Внезапно на пол со звоном упала большая суповая ложка.
- Ага! - проговорила русская женщина, вспомнив смешную старинную примету. - Какая-то дама собралась к нам в гости. Ложка упала!
- Почему "дама"? - удивилась немка. - Ложка - "дер лёффель"! Ложка - мужского рода. Должен какой-нибудь мужчина прийти...
Русская возмутилась:
- Ну вот еще! Это если бы ножик упал, тогда это значило бы мужчину. Ножик - мужского рода...
- Ха-ха-ха!. - засмеялась немка. - Ножик мужского рода? Да ведь если ножик упадет, это ничего не значит. Он - "дас мессэр" - рода среднего.
Армянка сидела молча и с недоумением смотрела то на ту, то на другую из спорящих. Наконец она наклонилась ко мне.
- Простите, - шепнула она, - но я ничего не понимаю... Я вижу, тут какое-то забавное суеверие. Но на чем оно основано? Почему "ножик" может чем-то напоминать мужчину или ложка женщину? Мне это непонятно.
И на самом деле, разъяснить ей, на чем основано это нелепое суеверие, было невозможно: в армянском языке (как и в английском) вообще не существует никаких родов: ни мужского, ни женского, ни среднего. Ни в Англии, ни в Армении, ни в Турции такая примета не могла даже и образоваться.
Это отсутствие "родовых различий" во многих языках мира еще раз подтверждает, что между ними и свойствами самих вещей нет ничего общего.
Однако я не удивлюсь, если вы с трудом поймете, как же армяне или англичане обходятся без понятия рода. Слово "дом" у нас мужского рода, у французов - женского, а у англичан "house" (дом) - никакого (не "среднего", а именно - "никакого").
Слово "птица" у нас рода женского, а у них - опять-таки "никакого". Нам с этим трудно освоиться. Им же (так же как китайцам, узбекам, татарам и очень многим другим народам), наоборот, непонятны наши родовые различия. И, пожалуй, придется признать, что у них немало оснований для недоумения: вам никак не удастся объяснить ни англичанину, ни турку, ни китайцу, почему для нас, русских, "чёлн" мужчина, а "лодка" женщина, или почему у французов одно и то же понятие, одна вещь - день - может быть названа и словом мужского рода - "le jour" (лё жур) и женского - "la journee" (ля журнэ)...

ТЕРЗАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКОВ
Для нас с вами странная нелепость, разделение слов на "грамматические роды", не представляется ни в каком отношении огорчительной. В самом деле: мы, русские, превосходно понимаем друг друга, когда говорим "солнце взошло", невзирая на то, что слово, "солнце" у нас относится почему-то к среднему роду. Понимают свою речь и немцы, а ведь у них "солнце" - рода женского: "ди зоннэ". Не хуже нас объясняются французы, хотя для, них "солнце" - мужчина, "лё солей". Да и англичане, у которых "солнце" ни к каким родам не принадлежит, потому что они просто говорят о нем "сан", или китайцы, именующие его точно таким же, совершенно безродовым словом "тайан" (или "житоу", или "жи"), и они не испытывают от этой "безродовости" ни малейших неудобств.
Другое дело - чужой язык. Люди, говорящие на разных языках, подчас готовы считать престранным и прекурьезным все то, что им кажется непривычным и что они с удивлением замечают в языках соседей.
Вот, например, в английском языке, как я уже сказал, имена существительные не различаются по родам, если говорить о внешних формальных отличиях. Возьмите любое английское слово: "бук" - книга, "дог" - собака, "грэпнэл" - крюк, "уиндоу" - окно; вы никак не можете распределить их по нашим родам. В то же время в английской грамматике вы найдете местоимения всех трех родов: "хи", "ши" и "ит" - "он", "она", "оно". Разве это не противоречие?
Пожалуй, да. И чтобы разрешить возникающие из него затруднения, английский язык прибегает сплошь и рядом к самым, на наш взгляд, неожиданным и не всегда понятным хитростям и уловкам, которые, впрочем, носят скромное название "правил".
Так, например, хотя слово "sun" (солнце) формально ничем не отличается от множества других слов и, скажем, от слова "ship" (корабль), его полагается в случае надобности заменять местоимением "он" ("he") а слово "корабль" местоимением "она" ("she"). Выходит, что первое из них рода мужского, второе - женского. Почему?
Английские языковеды разъясняют, что "солнце" некогда в представлении древних англов было богом, и этот бог был мужчиной; именно поэтому повелось о солнце говорить в мужском роде. Английским же морякам казались живыми существами важные и близкие для них предметы. Естественно, что их приходилось относить к тому или другому роду; в частности, корабли - к женскому. Про любой корабль англичанин скажет "она", "ши"; корабли однотипные он назовет "систер-шипами" (sister-ships) - "кораблями-сестрами", а не "кораблями-братьями" (brother-ships).
Но в самом слове, в его звуковой форме, никаких оснований для этого не содержится. Да и в грамматических отношениях это ничего не меняет: любое прилагательное, например "рэд" ("red", "красный"), останется неизменным, к которому из слов вы бы его ни отнесли: "красное солнце" - "рэд сан" (red sun), "красный корабль" - "рэд шип" (red ship).
Не так-то просто поэтому положение англичанина, желающего как-то передать на своем языке, с самцом или с самкой данного животного мы имеем дело.
В известной сказочке о "Трех поросятах" упоминается "биг бэд вулф". Переводя эти слова на русский язык, вы, собственно, имеете право передать их и как "большой злой волк" и как "большая злая волчица". У нас, русских, слова "волк" и "волчица" явно и внятно с первого взгляда отличаются друг от друга именно по своей принадлежности к двум различным родам, и это впечатление дополняют согласованные с ними слова: "волк - большой, злой", а "волчица - большая, злая". Тут ничего этого нет, поскольку в английском языке и "cat" (кот) и "sparrow" (воробей) и "wolf" (волк) - никакого рода. Иногда для говорящего это совершенно безразлично (ну, скажем, в предложении "домашний кот отличается от дикого кота своими размерами" или: "что волки жадны, всякий знает"), иной же раз может причинить известное затруднение. По-русски очень просто выразить мысль: "кошка обычно бывает ласковее, чем кот", а вот как вы передадите ее на английском языке, если там и кот - "кэт" и кошка - тоже "кэт".
Чтобы справиться с этим, в английском языке возник целый ряд забавных, на наш взгляд, приемов косвенного указания пола животных.
Так, например, желая дать понять, что сидящий на пороге домашний зверек является именно котом, а не кошкой, англичанин хитроумно выражается: "на пороге восседал он - кот", "хи - кэт". Если речь пойдет о кошке, будет сказано "ши - кэт", "она - кошка". Так сказать, "котодяденька" и "кототетенька".
Иногда, впрочем, применяется и другой прием. Кота по-английски можно наименовать "том-кэт", а кошку "пусси-кэт". В применении к нашим обыкновениям это могло бы звучать как "котоваська" и "котомашка". Следует заметить, что не одни англичане додумались до этого: у турок кот важно зовется "эркек-кэди", "кот-мужчина", а кошка - "диши-кэди", "кот-женщина". И наши туркмены зовут кота "эркек-пишик", так сказать "господин кот" (точнее: кот-самец)9.
Английское слово "спэрроу" тоже означает "воробей вообще", без указания на его пол. Если же нужно назвать воробья-самца, его почтительно именуют "кокспэрроу", "петух-воробей", самочку - "воробей-курица". Воробья-петуха означают местоимением "он" (хи). Получается, что мы с нашими удобными суффиксами мужского и женского рода имеем в этом смысле некоторое преимущество по сравнению с английским языком.
Однако и у нас возможны свои странные неожиданности. Так, целый ряд русских слов, имеющих явную форму существительных женского рода, означает, непонятно почему, несомненных "мужчин" и сочетается с прилагательными и глаголами в мужском роде. Вспомните насмешливые стишки, которые у Гоголя в "Майской ночи" распевают озорные парубки:
... у кривого головы
В голове расселись клепки,
Голова наш сед и крив...10
"Голова наш сед"?! Странное сочетание слов! Как же не сопоставить его с такими, например, пушкинскими строчками:
А она мне возразила:
Голова твоя седа!
"Судья", "воевода", "староста"11, старшина - все это слова такого же "противоречивого" рода: женские по форме, мужские по смыслу и значению.
Бывают случаи, когда, буквально на наших глазах, слово вдруг меняет свой род; при этом оно сохраняет старую форму, но приобретает новое значение.
Вас не удивит, например, такое предложение:
"Мы с Пятницей вернулись в мою крепость, и я принялся обшивать его. Прежде всего я надел на него штаны. Он, Пятница, сначала чувствовал себя очень стесненным в новой одежде..."
А между тем попадись оно на глаза какому-нибудь русскому человеку лет двести назад, тот подумал бы, что автор не в своем уме.
Да и вообще трудно себе представить, чтобы русскому человеку пришло в голову назвать мужчину "Пятницей". Для нас "Пятница" скорее должна была бы означать женщину. Этому немало способствовало и то, что в религиозных преданиях день "пятница", канун древнееврейского праздника "субботы", или "шабаша", именовался греческим словом "параскевэ", "приготовление". А в христианской религии слово "Парасковия" (русское "Прасковья"), то есть "Пятница", стало женским именем. По городам и селам Руси существовало много храмов в честь "святой Параскевы-Пятницы". Назвать "Пятницей" мужчину стало немыслимо и по этим причинам. "Вторником" или "Четвергом" - это пожалуйста: ведь эти слова - мужского рода.
Англичанину же все равно: по-английски "Пятница" - "Friday" (фрайди). Слово "фрайди" - никакого рода... Так почему бы ему не стать, если нужно, и именем мужчины? Как видите, всё это еще больше подкрепляет наши рассуждения.
Но перед тем, кто знакомится не с одним только русским, а и с другими языками, открываются в вопросе о роде слов и еще более неожиданные вещи.
Если бы вам как скульптору предложили изобразить статую Рима, вы наверняка изваяли бы какого-нибудь сурового центуриона или важного сенатора: мужчину-римлянина. А сами итальянцы неизменно изображают Рим в виде прекрасной женщины, современной итальянки или древней матроны. Почему? По той простой причине, что по-итальянски "Рим" - "Рома"; это существительное женского рода.
Наоборот, столицу Австрийской республики Вену мы представляем себе в женском облике: "Вена" - она! А сами ее жители говоря про свой город: "Наше прекрасное Вин". На их языке "Вена", как и все названия городов в немецком языке, - среднего рода.
Всё это не представляет значительных неудобств в общежитии. Но вот писателям, которые переводят с одного языка на другой художественные произведения, нередко из-за подобных расхождений приходится решать презапутанные головоломки.
Всем известно, что великий наш баснописец И. А. Крылов заинтересовался басней французского поэта Лафонтена "Цикада и муравей". Надо сказать, что сам "Ванюша Лафонтен", в свою очередь, позаимствовал сюжет этой басни у великого грека Эзопа; от Эзопа к Лафонтену в стихи пробралось вместо обычного европейского кузнечика (по-французски "грийон") другое, особенно характерное для Средиземноморья, певучее и громкоголосое насекомое - цикада (la cigale, "ля сигаль" по-французски). Задумав перевести, или, точнее, переложить на русский язык эту басню, Крылов столкнулся с некоторыми затруднениями.
Лафонтен был француз. Он говорил и думал пофранцузски. Для него "муравей" был "ля фурми"; слово это во Франции женского рода. К женскому роду относится и слово "ля сигаль", означающее южную неумолчную певунью цикаду. Муравья (или "муравею") французы, как и мы, испокон веков считают образцом трудолюбия и домовитости. Поэтому у Лафонтена очень легко и изящно сложился образ двух болтающих у порога муравьиного жилища женщин-кумушек: хозяйственная "муравея" отчитывает легкомысленную певунью цикаду.
Чтобы точнее передать всё это на русском языке, Крылову было бы необходимо прежде всего сделать "муравья" "муравьицей", а такого слова у нас нет. Пришлось оставить его муравьем, и в новой басне изменилось основное: одним из беседующих оказался "крепкий мужичок", а никак не "кумушка". Но это было еще не все.
Слово "цикада" теперь существует в нашем литературном языке, но оно проникло в него только в XIX веке, когда Россия крепко встала на берегах Черного моря, в Крыму и на Кавказе. До того наш народ с этим своеобразным насекомым почти не сталкивался и названия для него не подобрал. Народной речи слово "цикада" неизвестно, а ведь И. А. Крылов был великим мастером именно чисто народных, понятных и доступных каждому тогдашнему простолюдину, стихотворных произведений. Сделать второй собеседницей какую-то никому не понятную иностранку "цикаду" он, разумеется, не мог.
Тогда вместо перевода Крылов написал совсем другую, уже собственную, свою басню. В ней все не похоже на Лафонтена: Разговор происходит не между двумя кумушками, а между соседом и соседкой, между "скопидомом" муравьем и беззаботной "попрыгуньей" стрекозой.
"Не оставь меня, кум милый!" - пищит она.
"Кумушка, мне странно это!" - отвечает он.
Понятно, почему Крылов заставил беседовать с муравьем именно стрекозу: он вовсе не желал, чтобы разговаривали двое "мужчин" - "муравей" и "кузнечик". В результате же в басне появился странный гибрид из двух различных насекомых. Зовется это существо "стрекозой", а "прыгает" и "поет" "в мягких муравах", то есть в траве, явно как кузнечик. Стрекозы - насекомые, которые в траву попадают только благодаря какой-нибудь несчастной случайности; это летучие и воздушные, да к тому же совершенно безголосые, немые красавицы. Ясно, что, написав "стрекоза", Крылов думал о дальнем родиче южной цикады, о нашем стрекотуне-кузнечике. Это и естественно: через несколько десятилетий после него другой, менее известный, русский поэт К. Случевский недаром говорил в одном своем стихотворении:
Вышла Груня на леваду,
Под вербою парень ждал.
Ионийскую цикаду
Им кузнечик заменял...
Видимо, ближе кузнечика к цикаде у нас ничего и не подберешь.
Таких примеров можно найти множество.
Вот в известном стихотворении Генриха Гейне "Сосна и пальма"12 изображается мужественный и грустный поклонник прекрасной пальмы, разлученный с нею навеки. По-немецки это получается очень хорошо, потому что у немцев рядом со словом женского рода "ди фихте" (die Fichte - сосна) есть слово мужского рода "дер фихтенбаум" (der Fichtenbaum), означающее то же самое "сосновое дерево", то есть сосну.
"Дер фихтенбаум", стоя на скалистой вершине на далеком севере, вздыхает по прекрасной возлюбленной, имя которой "ди пальме".
М. Ю. Лермонтов, переводя это чудесное стихотворение, оказался лицом к лицу с хитроумной загадкой. По-русски и "сосна" и "пальма" - женского рода. Нельзя было, пользуясь образами этих двух великанш растительного мира, нарисовать картину печальной разлуки юноши и девушки.
Поэтому пришлось совершенно переменить смысл стихотворения. Правда, и у него в знойной пустыне
Одна и грустна, на утесе горючем
Прекрасная пальма растет...
Но если в подлиннике речь идет о страстной любви к ней "существа другого пола", далекого "фихтенбаума", то в переводе вместо этого появилась дружба двух женщин. Там говорилось о разлуке любящих сердец, а тут вместо этого выплыла совсем другая тема - тема горького одиночества. И эти перемены обусловлены, собственно, тем, что по-русски слово "сосна" иного рода, чем в немецком языке.
Другим русским поэтам эта необходимость переменить самое содержание показалась нежелательной. Но, чтобы избавиться от нее, им ничего не оставалось, как заменить сосну каким-либо другим, более "мужественным" деревом.
Так они и поступили. У Ф. И. Тютчева вместо нее появился близкий ее родич - кедр:
На севере мрачном, на дикой скале
Кедр одинокий под снегом белеет...13
А в переводе А. А. Фета его место заняло совсем уже далекое растение - дуб:
На севере дуб одинокий
Стоит на пригорке крутом...
Легко заметить, что Фету пришлось в связи с этим заменить и "дикий утес далекого севера" более южным и мирным "крутым пригорком": дубы-то на полярных утесах не растут!
Вот к каким сложностям и хитросплетениям приводит поэтов то, казалось бы, невинное обстоятельство, что род имен существительных не совпадает в различных языках.
Все это еще раз показывает нам, что вопрос о грамматическом роде труднее и сложнее, чем мы обычно думаем. Понять, почему один и тот же предмет может одним людям казаться "мужчиной", другим - "женщиной", а третьим представляться "ни тем, ни тем", было немыслимо, пока языкознание не стало на прочный научный фундамент.
Зададим себе вопрос: что означает термин "средний род"?
Роды мужской и женский все-таки как будто имеют какое-то право на существование и какой-то смысл. Довольно понятно, что у нас слово "петух" мужского рода, а "курица" женского. Чаще всего слова мужского рода, когда речь идет о живых существах, относятся к мужскому полу, а женского - к женскому.
Правда, исключений немало: такие русские названия животных, как "ласка", "курица", "росомаха", "чайка", "кукушка", будучи словами женского рода, относятся одинаково и к самцам и к самкам. От слова "лисица" еще можно с грехом пополам образовать "мужское" название: "лис". А уж от "ласки" придется производить его, так же как и в английском языке, от "кота" или от "воробья": "он - ласка" или "ласка - кобель"14.
Бывает и наоборот: у нас есть слова "ворон" и "ворона", но означают они двух птиц совершенно различных пород: самка ворона вовсе не называется вороной.
Но, как бы то ни было, эти два рода более или менее естественны, средний же род непонятен совершенно.
В древнем латинском языке средний род назывался "генус нэутрум" (или "нёйтрум). По-русски это слово означает: "ни тот ни другой" (сравните слово "нейтралитет").
А вот в немецком языке он и сейчас носит название "вещного рода" (зэхлихес гешлехт). Что это может значить?
По-видимому, говорят ученые, в древнее время словами "вещного рода" древние германцы означали не живые существа, а предметы, и именно такие предметы, которые составляли чью-либо собственность, кому-либо принадлежали, были чьими-то "вещами".
Всё то, что существовало "само по себе", независимо, не было ничьей "собственностью", в "вещный род" входить не могло.
Но люди в разные времена своей истории, так же как и разные народы, живущие в одну эпоху, совершенно по-разному расценивают окружающие предметы.
В одни эпохи деревья, горы, источники, реки представлялись людям живыми существами, богами и богинями; ничьей собственностью они не были и быть не могли. В эти эпохи они очень легко могли попасть в разряд "живых и независимых существ", получить названия мужского или женского рода.
Наоборот, в другие времена тот или иной народ начинал на некоторых людей, например на рабов в рабовладельческом обществе, смотреть не как на настоящие живые свободные и независимые существа, а как на вещи, как на собственность других людей, "полноправных господ".
"Полноправные" получали имена "живых", "полноправных" родов, а рабы - имена рода "вещного", то есть, по нашим понятиям, среднего.
Они ведь "принадлежали", как вещи, своим господам!
Совершенно так же в жестокие времена древности смотрели многие племена и народы на женщин и детей. К ним относились как к бессловесной собственности, как к "имуществу" отца или мужа. Они были "почти вещами". Не поэтому ли и доныне в немецком языке слова "женщина" (das Weib) и "ребенок" (das Kind), а в русском языке "дитя" сохраняют свой средний, то есть "вещный", род?
Что это - только кабинетные, теоретические рассуждения о далеком прошлом, которое удобно тем, что его никто своими глазами не видел и не может опровергнуть нас, или можно привести этому какие-нибудь: примеры и доказательства и сейчас?
Такие примеры наблюдаются.
И поныне в грамматиках некоторых народов встречаются сложные, и для нас непонятные, "грамматические классы". Один из ученых обнаружил в языке негров Африки роды "одушевленный" и "неодушевленный", или "род существ" и "род предметов". Бывает и так, что все предметы разделяются на "род сидячих", "род стоячих" и "род лежачих" предметов или на "водяной", "каменный", "глиняный", "пенистый", "мясной" и другие роды.)
Вероятно, и в языке наших, очень далеких предков существовало немало таких своеобразных "классов", на которые они делили, по уже неясным для нас основаниям, известные им предметы и называющие их слова.
Затем, по мере развития и человеческого языка и той способности людей, которая, как мы знаем, с ним тесно связана, - способности логически думать, мыслить, - многие из этих классов стали ненужными. Они исчезли, как гораздо позднее в русском языке исчезло двойственное число.
Но исчезли они не везде, не всюду в одно время и не всегда с одинаковой полнотой. Есть языки, где от них ничего не осталось. Есть такие языки, в которых сохранились следы грамматических классов.
Они - одно из тех удивительных ископаемых, в которых наш язык доносит до нас свидетельство о том, как жили, мыслили и пользовались языком наши далекие-далекие пращуры15.
Удивительно не то, что такие отпечатки давно прошедшего сохранились; удивительно, что мы и сейчас, спустя много веков, пользуемся в нашей речи приемами и грамматическими правилами, которые были выработаны в совершенно другом, давно исчезнувшем мире.
Но это так: основные принципы грамматического строя любого языка живут, не видоизменяясь заметно, целыми веками, и общество иногда в течение ряда долгих эпох спокойно подчиняется им, несмотря на их бросающуюся в глаза нелогичность и нелепость.
________________________________________
Примечания:
1Стоит обратить внимание на то, что и производное слово "двое" имеет очень определенную родовую окраску. Мы можем сказать "двое парней", но только "две девушки". Однако "там пришли какие-то двое" можно сказать, если хоть один из пришедших мужчина. Говорим мы и "двое часов", "двое брюк".
2Правда, по-французски можно употребить слово "un" и во множественном числе: "les uns et les autres" - "одни и другие", но в этом словоупотреблении есть такой же привкус искусственности, как у нас, когда мы употребляем междометия или предлоги в качестве существительных: "ахи и охи"; "критик называл сии частицы "ужами", и т. п.
3Впрочем, "трое" ведет себя точно так же, как "двое": можно сказать "трое мушкетеров", а "трое дам" - нельзя.
4"И вышли мы с сотней дружинников и с женщинами и с детьми на день святого Бориса из Чернигова, и ехали сквозь половецкие полчища..."
5"И находился я в Переяславле со своею дружиною 3 лета и 3 зимы..."
6"А вот что делал я в Чернигове: своими руками связывал в лесах по 10 и 20 живых коней, да кроме того, ездя по реке Роси, ловил своими руками таких же диких лошадей. 2 тура метали меня на рогах... да 2 лося - один ногами топтал, а другой рогами бодал".
7В двойственном числе существовали всего три падежные формы. Именительный совпадал с винительным и звательным, родительный - с предложным, дательный - с творительным.
8Во французском языке есть выражение croissant ("круассан") мужского рода, но оно означает "полумесяц", "лунный серп", то есть уже нечто иное.
9Аналогичное положение и в китайском языке, где "кот" именуется "мао", но только безотносительно к полу. Кот же в смысле "кот-самец" будет "гунмао", "кошка" - "пиньмао".
10Сравните у А. П. Чехова (Собр. соч., т. V, ст. 18): " - Ба, жив Курилка! - засмеялся губернатор. - Господа, поглядите, наша городская голова идет. Сюда идет. Ну, беда, заговорит он нас теперь".
11Теперь студенты говорят "наш староста" и в тех случаях, когда этот староста - девушка.
12В стихотворении Г. Гейне говорится о дереве, которое по-немецки называется "фихтенбаум", или "фихте". В различных немецко-русских словарях это название переводится по-разному: то "сосна", то "ель", то "пихта". Ознакомление с толковыми словарями немецкого языка показывает, что вопрос этот не так-то прост. "Фихте" и действительно в некоторых наречиях немецкого языка означает пихту, в других - сосну, в третьих - ель. В свою очередь, "сосна" в различных местах Германии носит наименования "фихте", "фёрэ" и "кифер". По-видимому, народный язык вообще не слишком резко разграничивал там когда-то эти три древесные породы, и их названия смешиваются и до сих пор. Лермонтов вслед за большинством переводчиков принял для "фихтенбаум" значение "сосна", и у нас нет никаких оснований отказываться от его точки зрения.
13К слову сказать, с точки зрения ботаников-систематиков поэт допустил тут существенную неточность: кедр (Cedrus) - дерево южное, растущее только на Средиземноморье. На севере (в особенности у нас в сибирской тайге) растет совсем не кедр, а так называемая кедровая сосна (Pinus cembra), от которой мы получаем наши кедровые орешки.
14В одном из рассказов А. К. Толстого яицкий казак, держа за хвост суслика, на вопрос о том, самка это или самец, отвечает важно; "Жеребец, ваше благородие!"
15Чтобы хоть немного намекнуть на удивительное разнообразие принципов, по которым разные языки делят названия вещей, то есть имена существительные, на разряды, упомяну вот о чем. Китайскому языку чуждо наше деление существительных на три рода. Зато они делятся им на две группы: слова, означающие единицы измерения, и слова, не могущие означать их. Оставляя в стороне первую группу, укажу только на деление, существующее внутри второй. Эти существительные распадаются на разряд "вещество" и разряд "не вещество". В первый попадают такие слова, как "шуй" (вода), "жоу" (мясо); во второй "жень" (человек), "шань" (гора) и т. п. Существительные, относящиеся к "не веществам", опять-таки делятся на множество подклассов, совершенно неожиданных для европейца. Так, к одному классу принадлежат слова "стол", "билет", "лицо": это группа предметов, обладающих плоской открытой поверхностью. Другой класс охватывает существительные, означающие предметы, которые схватываются за ручку или которые можно представить себе, как схватываемые за нее: скажем "веер", "чашка", "нож". Такие слова, как "виноградная лоза", "пулемет" и "радиоприемник", попадают в один разряд, потому что они означают предметы, связанные с подпоркой или опирающиеся на нее. Слова "тигр", "крыса", "чулок" и "петух" входят, как это нам ни странно слышать, в класс существительных, означающих "предметы средней величины". Вы скажете, что у вас ум за разум заходит от такой классификации: тигр и крыса - средней величины! Виноград и радиоприемник - в одной группе! Но китаец резонно ответит вам: это ничуть не более нелепо, чем относить "козла", "пароход" и "микроба" к одному мужскому роду, а "козу", "шхуну" и "бактерию" - к другому роду, женскому, объединяя их по этой совершенно непонятной линии. Но раз это так, раз принципы распределения могут быть столь различными, не приходится сомневаться, что на протяжении веков они могут изменяться и внутри одного языка, у одного народа. То, что когда-то имело смысл и значение, может постепенно его полностью потерять или сменить на совершенно новый. Так, безусловно, было и с нашим разделением на роды.