Ренан Э. Апостол Павел

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 12. Третье путешествие Павла - Основание Эфесской церкви

Будь Павел менее велик, владей им меньше священное пламя, вселившееся в него, эти бесплодные раздоры забрали бы его целиком. Чтобы возражать мелочным людям, ему бы самому пришлось стать мелочным; и он весь погрузился бы в эти жалкие споры. Но Павел, как подобало уму высшего порядка, презрел их. Он пошел прямой дорогой и предоставил времени решить, он ли прав, или его враги. Первое правило для человека, посвятившего себя великому делу, - не давать ограниченным людям отвлекать его от прямого пути. He вступая в пререкания с посланцами Иакова, хорошо ли, худо ли поступал он, проповедуя язычникам и обращая их, Павел только о том и думал, чтобы продолжать свое дело, с риском подвергнуться снова проклятиям. Проведя несколько месяцев в Антиохии, он отправился на третью миссию. Ему хотелось посетить милые ему Галатские церкви. Случалось, что он сильно тревожился за эти церкви; он жалел, что огорчил их суровыми словами; он хотел переменить тон и ласковой речью поправить строгость своего письма. Особенно же хотелось Павлу провести некоторое время в Эфесе, где он при первом проезде только остановился; он желал основать там центр проповеди, как в Фессалонике и Коринфе. Таким образом, театр этой третьей миссии был приблизительно тот же, что и во второй. Малая Азия, Македония и Греция были провинциями, которые Павел, так сказать, взял на свою долю.
Он отправился из Антиохии в сопровождении, по всей вероятности, Тита. В начале он следовал маршруту своего второго путешествия и в третий раз посетил церкви центральной Малой Азии, Дервию, Листры, Иконию, Антиохию Писидийскую. Он быстро возвратил себе влияние, и скоро изгладил всякий след неприязненных мыслей, которые старались вызвать против него его враги. В Дервии он взял себе Нового ученика по имени Гай, который пошел за ним. Добрые Галаты были очень покорны, но слабы. Павел, всегда выражавшийся очень твердо, обращался с ними так сурово, что иногда сам опасался, как бы эта суровость не была принята за жестокость. У него были сомнения; он боялся, что говорил с детьми своими так, что они, быть может, не поняли, как сильно, всем сердцем, он любил их.
Так как основания, помешавшие Павлу во время второй миссии просветить проконсульскую Азию Евангелием, уже больше не существовали, он, покончив свою поездку по Галатии, отправился в Эфес. Дело было в середине лета. Из Антиохии Писидийской самый прямой путь в Эфес должен был привести его в Апамею Киботос, а отсюда по бассейну Лика, в три соседние друг с другом города: Колоссы, Лаодикею, Пераполис. Через несколько лет эти три города стали представлять деятельный центр христианского дела, и Павел находился с ними в непрерывных сношениях. Но теперь он не остановился в них, и ни с кем там не познакомился. Обойдя массив Кадма, он вышел в долину Меандра, к постоялым дворам Каруры, узлового пункта азиатских дорог. Оттуда прекрасная и ровная дорога привела его в три дня через Низу, Траллу и Магнезию к вершинам цепи, представляющей водораздел между Меандром и Кайстрой. По лощине, тесноту которой оспаривают друг у друга древняя дорога и поток, он спустился в "Азийские луга", воспетые гомеридами, т. е. в равнину, где Кайстр, перед впадением в море, образует лагуну. Это - прекрасная греческая местность, со светлыми горизонтами, образованными то пятью или шестью ярусами гор, то резко выделяющимися вершинами. Лебеди и прекрасные птицы, встречавшиеся там тогда так же, как и теперь, очаровывали древность во все времена. Там, частью в болотах, частью лепясь по склонам Коресса или прислонившись к Приону, а предместьями - к другому одиноко стоящему холму, воздымался огромный город, которому суждено было стать третьей столицей христианства, после Иерусалима и Антиохии.
Мы уже несколько раз имели случай замечать, что в таких банальных, если можно так выразиться, городах римской империи, которые так размножились в последней, городах, стоящих вне национальностей, чуждых любви к отечеству, где жили рядом все народности и все культы, христианство находило наиболее осмысленную почву. Наравне с Александрией, Антиохией и Коринфом, к городам этого типа принадлежал и Эфес. Их можно представить себе на основании того, на что и посейчас похожи большие восточные города. Что поражает путешественника, наблюдающего эти лабиринты грязных рынков, тесных и вонючих дворов, временных и не рассчитанных на прочность построек, это полное отсутствие благородства, политического и даже муниципального духа. В этих человеческих муравейниках лицом к лицу сталкиваются низость и хорошие инстинкты, лень и деятельный дух, дерзость и приветливость; все есть, кроме того, что образует старинную местную аристократию, т. е., кроме совместно хранимых доблестных воспоминаний. К этому прибавляется масса сплетен, болтовни, суетности, т. к. почти все друг друга знают и постоянно друг другом занимаются; что-то в них есть легкомысленное, страстное, подвижное; какое-то суетное любопытство суетных людей, жадно схватывающих всякую новость, необычайная легкость в следовании моде, в соединении с полной неспособностью влиять на последнюю. Христианство явилось плодом того рода брожения, которое нередко происходит в подобной среде, где человек, свободный от расовых и родовых предрассудков, с гораздо большей легкостью становится на точку зрения так называемой космополитической и гуманитарной философии, нежели крестьянин, горожанин, городской или поместный дворянин. Подобно современному социализму, подобно всем новым идеям, христианство зародилось на почве так называемой городской распущенности. На самом деле эта распущенность нередко есть просто более полная, более свободная жизнь, большее пробуждение внутренних сил человечества.
В то время, как и теперь, евреи в таких городах с смешанным населением занимали вполне определенное положение. Положение это за незначительными изменениями сходно было с тем, которое они и по сей день занимают еще в Смирне или Салониках. В особенности в Эфесе еврейство было очень многочисленным. Языческое население было в порядочной степени фанатично, как во всех городах-центрах паломничеств и знаменитых культов. Поклонение Аргемиде Эфесской, распространенное по всему свету, питало несколько значительных промыслов. Тем не менее, значение города, как столицы Азии, оживленная деловая жизнь, стечение людей всех национальностей, все это делало Эфес очень благоприятным, в общем, пунктом для распространения идей христианства. Нигде эти идеи не находили себе более благодарной почвы, как в городах густонаселенных, торговых, переполненных иностранцами, кишащих сирийцами, евреями и тем неопределенного происхождения населением, которое с древних времен хозяйничает во всех гаванях Средиземного моря.
Уже целые века Эфес не был больше чисто греческим городом. Некогда он блистал в первом ряду последних, по крайней мере, в деле искусств; но понемногу он дал себе увлечься азиатскими нравами. Эфес всегда пользовался у греков дурной славой. Распущенность, распространение роскоши были, по мнению греков, следствием влияния изнеженных нравов Ионии; а Эфес был в их глазах центром Ионии, - ее воплощением. Господство лидян и персов убило там энергию и патриотизм: Сарды и Эфес были самыми близкими к Европе пунктами азиатского влияния. Чрезвычайное значение, которое получил там культ Артемиды, заглушило склонность к науке и способствовало широкому развитию всяких суеверий. Город носил почти теократический характер; празднеств было много, и великолепных; благодаря праву укрывать преступников, которое принадлежало храму, город был переполнен ими. Существовали постыдные жреческие учреждения, которые с каждым днем должны были казаться все более и более лишенными смысла. Блестящая родина Гераклита, Парразия, быть может, и Апеллеса, превратилась в город портиков, ристалищ, гимназий, театров, в город банально-пышный, несмотря на все еще принадлежавшие ему дивные произведения скульптуры и кисти.
Хотя порт был испорчен неумелостью инженеров Аттала Филадельфа, город быстро рос и становился главным emporium области, лежавшей за Тавром. Тут выходило и выгружалось на берег все, что шло из Италии и Греции; город был как бы гостиницей или Складочным магазином, стоявшим на пороге Азии. Тут теснились люди всевозможного происхождения, что делало Эфес городом всеобщим, где социальные идеи занимали то место, которое утеряли идеи патриотизма. Местность была чрезвычайно богата, торговля огромна; но духовная жизнь нигде не стояла так низко. Надписи дышат самой низкой лестью, самым низкопоклонным подчинением римлянам.
Эфес можно было бы принять за международный сборный пункт публичных женщин и кутил. Он был переполнен колдунами, прорицателями, мимами и флейтистами, евнухами, ювелирами, продавцами амулетов и талисманов, беллетристами. "Эфесские повести" наравне с "милетскими баснями" были определенным родом литературы, т. к. Эфес был одним из городов, которые охотнее всего избирались местом действия любовных романов. Мягкость климата, действительно, отклоняла от серьезных вещей, единственным занятием оставались танцы и музыка; общественная жизнь упала до состояния вакханалии; научные занятия были заброшены. Самые невероятные чудеса Аполлония произошли, якобы, в Эфесе. Самым знаменитым эфесянином того времени, о котором идет речь, был астролог, по имени Балбилл, пользовавшийся доверием Нерона и Веспасиана и, по-видимому, негодяй. Около того же времени воздвигался прекрасный, в коринфском стиле храм, развалины которого можно видеть и по сей день. Возможно, что храм этот был посвящен несчастному Клавдию, которого Нерон и Агриппина только что "крюком втащили на небо", по остроумному выражению Галлиона.
Эфес уже был затронут христианскими идеями, когда Павел поселился там. Мы видели, что там остановились Аквила и Присцилла после того, как ушли из Коринфа. Эта благочестивая чета, которой странный рок судил присутствовать при основании церквей и в Риме, и в Коринфе, и в Эфесе, составила небольшое ядро учеников. В числе их был, конечно, и тот Эпенет, которого Павел называет "начатком Азии для Христа", и которого он очень любил. Другой случай обращения, гораздо более важный, касался одного еврея по имени Аполлоний или Аполлос, происходившего из Александрии, который, по-видимому, прибыл в Эфес вскоре после первого краткого посещения этого города Павлом. В египетских еврейских школах он почерпнул солидное знакомство с греческой версией Писания, искусность в толковании его, возвышенное красноречие. Это было нечто в роде Филона, искавшего новые идеи, которые повсюду возникали в это время в еврействе. Во время своих странствий, он имел случай познакомиться с учениками Иоанна Крестителя, и принял от них крещение. Слышал он также и об Иисусе, и, по-видимому, с тех пор давал последнему название Христа; но сведения его о христианстве были скудны. По прибытии в Эфес, он пошел в синагогу, где имел большой успех, благодаря своим горячим, вдохновенным речам. Аквила и Присцилла слушали его и с радостью приняли такого пособника. Они отвели его в сторону, восполнили его учение и сообщили ему более точные мысли относительно некоторых пунктов. Но, не будучи сами очень искусными богословами, они, по-видимому, и не подумали о том, чтобы перекрестить его во имя Иисуса. Аполлос собрал вокруг себя небольшую группу, которой разъяснял свое учение, исправленное Аквилой и Прасциллой, но которую он крестил только Иоанновым крещением, единственным, ему известным. По истечении некоторого времени, он пожелал перейти в Ахайю, и эфесские братья дали ему очень горячую рекомендацию к коринфским.
Вот при каких обстоятельствах прибыл в Эфес Павел. Он поселился у Аквилы и Присциллы, как прежде в Коринфе, снова вошел к ним в дело, и стал работать в их лавочке. Эфес как раз славился своими палатками. Ремесленники, делавшие их, жили, вероятно, в тех бедных предместьях, что лежали от горы Приона до утесистого холма Айа-Солук. Там, несомненно, и был первый очаг христианства; там находились апостольские базилики, гробницы, почитаемые всем христианским миром. После разрушения храма Артемиды, когда Эфес, прежде знаменитый в язычестве, стал таким же знаменитым в христианстве и занял перворазрядное место в воспоминаниях и легендах новой религии, весь византийский Эфес сосредоточился вокруг холма, которому выпало на долю быть местом драгоценнейших памятников христианства. Древнее местоположение превратилось в зловонное болото, как только деятельная цивилизация перестала регулировать течение вод, и старый город был постепенно оставлен; его гигантские памятники стали, вследствие выгодного своего расположения вблизи от судоходных каналов и моря, эксплуатироваться в качестве мраморных ломок, и город, таким образом, переместился более, чем на милю. Возможно, что первоначальной причиной этого перемещения было поселение в другом месте нескольких бедных евреев в царствование Клавдия или Нерона. Древнейшее турецкое завоевание явилось продолжением византийских традиций; место христианского города занял большой мусульманский город и так оставалось до тех пор, пока не воцарились над всеми этими воспоминаниями разрушение, лихорадка и забвение.
Здесь Павел не оказался лицом к лицу с синагогой, ничего не знавшей о новом таинстве, которую предстояло еще привлечь на сторону евангелия, как то бывало в первых его миссиях. Перед ним была церковь, образовавшаяся самым своеобразным и самостоятельным образом, при содействии двух добрых еврейских купцов и иноземного ученого, только полухристианина. Группа Аполлоса состояла из около двенадцати членов. Павел расспросил их и заметил, что вера их неполна; в частности, они никогда не слыхали о св. Духе. Павел пополнил их сведения, перекрестил их во имя Иисуса и возложил на них руки. Тотчас же на них сошел св. Дух; они стали говорить на разных языках и пророчествовать, как совершенные христиане.
Вскоре апостол стал стараться увеличить этот маленький кружок верующих. Ему нечего было бояться здесь того философского и научного духа, который стал на его пути в Афинах. Эфес не был крупным умственным центром. Суеверия царили там неограниченно, все проводили жизнь в безрассудных заботах о демонологии и теургии. Эфесские магические формулы (Ephesia grammata) были знамениты; колдовских книг было изобилие, и масса людей тратила свое время на эти глупые ребячества. Около этого времени в Эфесе мог находиться Аполлоний Тианский.
Павел по своему обыкновению произнес проповедь в синагоге. И в течение трех месяцев он, не переставая, каждую субботу возвещал царствие Божие. Успех был незначительный. До возмущения и строгих мер против него дело не дошло; но учение его было встречено бранью и презрением. Тогда он решил отказаться от синагоги, и стал собирать своих учеников особо, в месте, носившем название ????? ????????, Быть может, это было общественное место, одна из тех scholae или полукруглых амфитеатров, которых так много было в древних городах, и которые служили, подобно крытым галереям, для бесед и свободного преподавания. Возможно, что тут, наоборот, речь идет о частной зале, принадлежащей кому-нибудь, напр., грамматику, носившему имя Тиранна. Вообще христианство редко пользовалось схолами, которые почти всегда были частью термов или гимназий; излюбленным местом христианской пропаганды, после синагоги, был частный дом, домашний очаг. В обширной метрополии, Эфесе, проповедь, однако, могла осмелиться выйти под открытое небо. В течение трех лет Павел неустанно проповедовал в Schola Tyranni. Эта долгая проповедь в публичном, или почти публичном, месте стала довольно известной. Кроме того, апостол часто посещал дома обращенных или заинтересовавшихся. Слово его одинаково обращалось и к евреям и к язычникам. Вся проконсульская Азия прослышала об имени Иисуса, и в округе образовалось несколько церквей, подчиненных Эфесской. Много разговоров вызвали также несколько совершенных Павлом чудес. Его слава чудотворца дошла до того, что старались усердно достать платки и рубашки, прикасавшиеся к его коже, чтобы прикладывать их к больным. Создалось убеждение, что его личность изливала врачебное свойство, которое передавалось таким образом.
Склонность Эфесян к волшебству не могла не привести к еще более поразительным случаям. Павел прослыл за имеющего великую власть над духами. По-видимому, еврейские заклинатели пытались похитить у него чары и изгонять духов "именем Иисуса, которого проповедует Павел". Рассказывали о неудаче, постигшей некоторых из этих обманщиков, которые называли себя сыновьями или учениками некоего первосвященника Скева. Стараясь изгнать помощью вышеуказанной формулы очень злого духа, они услышали грубую брань из уст бесноватого, который, не довольствуясь этим, бросился на них, разорвал в клочья их одежды и осыпал их ударами. Духовное развитие стояло так низко, что некоторые евреи и язычники уверовали в Иисуса из-за одного этого ничтожного случая. Эти случаи обращения произошли, главным образом, среди тех, кто занимался магией. Пораженные высокой степенью действительности формул Павла, любители сокровенных знаний явились к нему и доверили ему свои обряды. Были даже такие, которые принесли свои колдовские книги и сожгли их; Ephesia grammata, сожженные при этом, были оценены в 50.000 серебряных драхм.
Отвратим свои взоры от этих грустных теней. Все, что делается невежественными народными массами, запятнано противными чертами. Самообман, химера суть непременные условия великих дел, совершенных народом. Только творения мудрецов чисты, но мудрецы обыкновенно бессильны. Наши медицина и физиология стоят гораздо выше Павловых, мы свободны от многих заблуждений, которые он разделял, и, увы, можно вполне основательно опасаться, что мы никогда не совершим и тысячной доли того, что совершил он. Только когда все человечество будет просвещено и дойдет до известной ступени позитивной философии, только тогда дела человеческие пойдут разумно. Нельзя было бы ничего понять в истории прошлого, если бы отказывать в признании благотворными и великими движений, к которым примешано не мало двусмысленных и мелочных черт.