Ренан Э. Евангелия и второе поколение христианства

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 12. Христиане семьи Флавиев - Иосиф-Флавий

Неизбежный закон цезаризма начал сказываться. Законный король становится лучше по мере того, как стареет, цезарь начинает хорошо, а оканчивает плохо. Каждый год ознаменовался увеличением дурных страстей Домициана. Он всегда был скверным человеком, его неблагодарность к отцу и брату была чем-то ужасным. Однако, первоначально он не был дурным правителем. Но мало помалу мрачная зависть ко всему достойному, утонченное вероломство и низкая хитрость, заключавшиеся в его натуре, прорвались наружу. Тиберий был страшно жесток, но по некоторого рода философскому озлоблению против человечества, имевшему своеобразное величие, и которое не помешало ему быть, во многих отношениях, самым развитым человеком своего времени. Калигула, мрачный шут, одновременно смешной и ужасный, но забавный и малоопасный для тех, кто не приближался к нему. В правление Нерона, воплощенной сатанинской иронии, некоторого рода вид оцепенения держал мир в ожидании; ясно сознавали, что присутствуют при окончательной борьбе добра и зла. После его смерти все вздохнули свободно; зло представлялось скованным, распущенность мира смягченной. Какой же ужас должен был охватить всех честных людей при виде возродившегося зверя, когда поняли, что самоотвержение всех хороших людей империи предало мир в руки властителя, заслуживающего больших проклятий, чем те чудовища, которых считали отошедшими в прошлое.
Домициан, вероятно, наиболее злой человек из всех существовавших. Коммод более отвратителен, так как он сын прекрасного отца; но он не более, как простое животное; Домициан же человек вполне разумный, сознательно злой. Для него не могло быть оправданием сумасшествие; он имел вполне здоровый, холодный и ясный ум. Он был человек политически серьезный и логический. У него не было воображения, и хотя одно время он упражнялся в литературе и писал недурные стихи, он делал это только с целью показать, что не интересуется делами; но скоро он бросил литературу и перестал думать о ней. Он не любил искусства, был равнодушен к музыке и при своем меланхолическом темпераменте чувствовал себя хорошо только в уединении. Целыми часами видели его гуляющим в одиночку; и тогда ожидали проявления какого-нибудь из его злых умыслов. Жестокий без фраз, он почти всегда улыбался перед убийством. Чувствовалось проявление низкого происхождения. Цезари из дома Августа, расточительные и жаждущие славы, были скверны, часто абсурдны, но очень редко вульгарны. Домициан - буржуа в преступлении; он извлекал из него выгоду. Небогатый, он стремился всяким способом добывать деньги и поднял налоги до последних пределов. Его зловещее лицо никогда не смеялось сумасшедшим смехом Калигулы. Нерон, тиран-литератор, постоянно желавший вызвать к себе любовь и восторг всего мира, понимал шутки и вызывал их; Домициан не поддавался насмешкам, он был слишком трагичен. Его нравы были не лучше нравов сына Агриппины; но к низости он присоединял угрюмый эгоизм, лицемерную показную строгость, вид сурового цензора (sanctissimus censor), служившие только поводом убийству невиновных. Очень тяжело переносить тон суровой добродетели, который принимают его льстецы, Марциал, Стаций и Квинтилиан, когда стараются возвысить наиболее дорогой для него титул спасителя богов и исправителя нравов.
Тщеславие не господствовало над ним в такой степени, как над Нероном, которого оно вынуждало делать столько печальных безрассудств; у Домициана тщеславие было гораздо менее наивным. Его ложные триумфы, его памятники, полные лживой лести, представляют из себя нечто тошнотворное и гораздо более неприятное, чем тысяча восемьсот венков и периодические процессии Нерона.
Прежде пережитые тирании были менее обдуманы. Наступившая же теперь была административной, осторожной и организованной. Тиран сам выполнял роль начальника полиции и следственного судьи, Это был юридический террор. Действовали, согласно шутовской законности революционного трибунала. Флавий Сабин, двоюродный брат императора, был казнен за промах глашатая, провозгласившего его императором вместо консула; греческий историк казнен за некоторые места в описаниях, казавшиеся неясными; а все переписчики его сочинения были распяты; один знатный римлянин казнен за свою привычку повторять речь Тита Ливия, за имевшиеся у него географические карты и за то, что дал двум своим рабам имена Магона и Ганнибала; уважаемый воин Саллюстий Луцилий за разрешение назвать его именем копья нового образца, изобретенного им. Никогда шпионство не развивалось до таких размеров; провокаторы и шпионы проникали повсюду. Нелепая вера императора в астрологов увеличивала опасность. Помощниками Калигулы и Нерона были низкие люди из жителей Востока, чуждые римскому обществу, успокаивавшиеся, достигнув богатства. Агенты же Домициана - род Фукье Тенвиля, с зловещими и бледными лицами, - наносили удары наверняка. Император заранее сговаривался с обвинителями и лжесвидетелями о том, что они должны были говорить; затем он лично присутствовал при пытках и наслаждался бледностью окружающих лиц и, казалось, считал вздохи, вызываемые состраданием. Нерон избегал быть свидетелем преступлений, совершаемых по его приказанию. Этот же хотел все видеть, у него была невероятная утонченность в жестокости. Его крайне подозрительный ум одинаково оскорблялся, когда ему льстили и когда ему не льстили; его недоверчивость и зависть не имели границ. Всякий уважаемый, всякий благородный человек представлялся ему соперником. Нерон, по крайней мере, завидовал только певцам, а не считал каждого государственного деятеля и каждого выдающегося военного своим врагом.
Ужасная тишина господствовала в то время. Сенат в течение нескольких лет находился в угрюмом оцепенении. Ужаснее всего было то, что не предвиделось выхода из этого положения. Императору было всего тридцать шесть лет. Прошлые периоды лихорадочных припадков злобы были коротки; чувствовалось, что это только кризисы, которые не могут долго продолжаться. Теперь же не имелось никаких оснований рассчитывать на скорый конец. Армия была довольна, народ равнодушен. Правда, Домициан никогда не достиг популярности Нерона, и в 88 году самозванец надеялся низвергнуть его, выдав себя за обожаемого властелина, который доставлял народу такие веселые дни. Тем не менее, не все было потеряно. Представления давались такие же чудовищные, как и прежде. В амфитеатре Флавиев (Колизее) даже были сделаны успехи в отвратительном искусстве развлекать народ. Так что с этой стороны не грозило никакой опасности. Император, между тем, читал только мемуары Тиберия. Он презирал поощрявшуюся его отцом Веспасианом фамильярность; он называл ребячеством доброту своего брата Тита и его иллюзию править миром при помощи доброты и тем заслужить любовь. Он считал, что лучше всех знает требования неограниченной власти, вынужденной постоянно обороняться и формироваться.
В происходивших ужасах сказывались политические причины, а не каприз бешеного. Вызванный потребностями времени отвратительный образец новой власти, подозрительной, боящейся всего и всех, приводящая в оцепенение от ужаса голова Медузы, явилась отвратительной личиной, которой прикрыл свое лицо ученый террорист в защиту от стыда.
Первыми жертвами его бешенства пали члены его собственной семьи. Почти все его двоюродные братья и племянники погибли. Все, напоминавшее Тита, уничтожалось. Эта оригинальная семья, не имевшая предрассудков, не имевшая хладнокровия аристократов и глубокого разочарования римского высшего общества, представляла удивительные контрасты.
Ужасные трагедии разыгралась в ней. Какова, например, судьба Юлии Сабины, дочери Тита, переходившей от преступления к преступлению и окончившей жизнь героинею романа подонков общества в мучениях при выкидыше! Подобная распущенность вызывала странные противоположности. Сентиментальная и нежная сторона натуры Тита проявлялась и у некоторых других членов этой семьи, особенно в ветви Флавия Сабины, брата Веспасиана. Флавий Сабина, будучи долгое время префектом Рима, мог, в особенности в 64 году, узнать христиан; этот мягкий и гуманный человек уже заслужил упрек в низости души, погубившей впоследствии его сына. При римской жестокости низость души была равнозначима человечности. Многие евреи, принятые в интимный круг семьи Флавиев, могли найти именно в этой ее части подготовленных и внимательных слушателей.
Несомненно, что христианские и иудео-христианские идеи проникли в императорскую семью, особенно в ее боковую ветвь. Флавий Клеменс, сын Флавия Сабины, следовательно, двоюродный брат Домициана, женился на Флавии Домицилле, своей двоюродной племяннице, дочери другой Флавии Домициллы, дочери Веспасиана, умершей ранее, чем отец ее стал императором. Неизвестно, каким образом, вероятно, благодаря связи Флавиев с евреями, Клеменс и Домицилла приняли еврейские обычаи, но, по всей вероятности, ограниченный иудаизм, отличавшийся от христианства только значением, которое последнее приписывало Иисусу. Иудаизм прозелитов, ограничивающийся предписанием noachiques, был тот, который проповедовал Иосиф, клиент семьи Флавиев, установленный, как говорили, по соглашению всех апостолов в Иерусалиме. Клеменс был увлечен этим иудаизмом. Домицилла, может быт, пошла дальше и заслужила имя христианки. Но, однако, не следует преувеличивать. Флавий Клеменс и Флавия Домицилла не были настоящими членами церкви Рима. Как и многие другие знатные римляне, они сознавали пустоту официального культа, недостаточность моральных законов, вытекающих из идолопоклонства, и отвратительное безобразие нравов и общества того времени. Очаровательность иудео-христианских идей подействовала на них.
Они видели в этих идеях жизнь будущего, но они не были положительными христианами. Далее мы увидим Флавию Домициллу действующей более, как римлянка, нежели как христианка, и не останавливающейся перед убийством тирана. Принятие консульства Клеменсом означало согласие на жертвоприношение и церемонии вполне языческие. Клеменс был вторым лицом в государстве. Он имел двух детей, которых Домициан предназначал себе в наследники и которым дал имена Веспасиана и Домициана. Воспитание детей Клеменса было поручено одному из наиболее приличных людей, всаднику Квинтилиану, которому Клеменс выхлопотал почетные знаки консульства. Квинтилиан с таким же ужасом относился к еврейским идеям, с каким он относился к идеям республиканским. Рядом с Гракхами, он помещал "автора иудейского суеверия" среди наиболее зловредных революционеров. Кого предполагал Квинтилиан: Моисея или Иисуса? Может быть, он и сам хорошо не знал этого. Выражение "иудейское суеверие" в то время еще охватывало евреев и христиан. Христиане не одни в те времена придерживались еврейского образа жизни, не употребляя обрезания. Многие из тех, кого привлекал закон Моисея, довольствовались только соблюдением субботы, Та же чистота жизни, то же отвращение к многобожию объединяли все эти маленькие: группы благочестивых людей, о которых поверхностные язычники говорили: "они ведут еврейский образ жизни". Если Клеменс и Домицилла были христианами, то очень неопределенными христианами. Публика могла заметить мало из того, что могло касаться обращения этих знаменитых лиц в христианство. Окружавший их веселый мир не знал хорошенько, чем они были: христианами или евреями. Подобные перемены сказывались только двумя путями: во-первых, плохо скрытым отвращением к национальной религии, уклонением от всех внешних обрядов, причем думали, что уклоняющиеся придерживаются тайного культа Бога неосязаемого, неизреченного; во-вторых, кажущейся беспечностью, полным пренебрежением обязанностями и почестями гражданской жизни, тесно связанными с идолопоклонством. Стремление к уединению, к тихой спокойной жизни; отвращение к театру, спектаклям и сценам жестокости, на каждом шагу встречавшимся в римской жизни; братские отношения с людьми низшего ранга, не имевшими в себе ничего военного, которых римляне презирали; удаление от общественных дел, казавшихся пустяками в глазах тех, которые верили в скорое пришествие Христа; мечтательность и отчужденность, - вот что римляне называли одним словом ignavia. Согласно духу времени, каждый должен был иметь столько самолюбия, сколько допускали его происхождение и состояние. Высокопоставленный человек, равнодушный к жизненной борьбе, избегающий проливать кровь, мягкий и гуманный, считался ленивым, опустившимся человеком, неспособным ни на какое дело. Нечестивец и трус служили ему кличками, которые в тогда еще энергичном обществе должны были рано или поздно погубить его.
Клеменс и Домицилла были не единственными, которые в царствование Домициана склонились к христианству. Ужас и грусть потрясали души. Многие лица из римской аристократии прислушивались к учениям, которые среди господствовавшей тьмы указывали чистое небо идеального царства. Мир был так мрачен, так зол! Никогда еврейская пропаганда не была такжеятельна. Может быть, к этому времени надо отнести обращение семидесятилетней римской дамы, Ветурии Паулы, принявшей имя Сары, которая затем в течение шестнадцати лет была матерью синагог Марсова Поля, и Волумнии. Большая часть оживления в обширных предместьях Рима, где волновался низший класс населения, - гораздо более многочисленный, чем аристократическое общество, замкнутое в ограде Сервия Туллия, - происходила от детей Израиля. Поселившись у Капенских ворот, вдоль нездорового ручья фонтана Егерии, скапливались евреи, нищие, занимавшиеся контрабандными ремеслами, выполнявшие роль цыган, предсказывавшие судьбу, собиравшие плату за вход в егерийский лес, сданный им в наем. Впечатление, производимое этим странным племенем, было сильнее, чем когда бы то ни было. "Тот, кому судьба дана отцом, соблюдающим субботу, не довольствуется поклонением Богу неба и приравниванием мяса свиньи к мясу человека, - он еще спешит избавиться от крайней плоти. Привыкший презирать римский закон, он изучает и со страхом выполняет еврейский закон, написанный Моисеем в таинственной книге. Там он научился указывать дорогу только своим единоверцам; если его спросят, где фонтан, он туда приведет только обрезанного. Виноват в этом его отец, признавший отдых в седьмой день и решивший в этот день прекращать все житейские дела".
Действительно, суббота, несмотря на все неудовольствие настоящих римлян, не походила на другие дни. Мелкий торговый люд в обыкновенные дни наполнявший общественные места, как будто уходил под землю. Эта неправильность более, чем их легко узнаваемый тип, привлекала внимание и делала этих странных чужеземцев предметом праздных разговоров.
Евреи, как и все остальные, много терпели от тяжелых времен. Жадность Домициана побудила его увеличить все налоги и в особенности подушную подать, называвшуюся fiscus judaicus, которой подвергались евреи. Ранее ее взимали с тех, кто признавал себя евреем, но многие скрывали свое происхождение и не платили ничего. Дабы это устранить, прибегли к гнусному способу установления принадлежности к еврейству. Светоний вспоминает, как в своей молодости он видел совершенно голого девяностолетнего старика, представленного перед большим собранием для определения, совершен ли над ним обряд обрезания. Эти строгости повели к тому, что очень многие стали прибегать к операции натягивания; число recutiti в это время было весьма значительно. С другой стороны, подобные розыски привели римские власти к открытию, очень их удивившему: многие люди вели еврейский образ жизни, не будучи обрезанными. Решено было обложить этих лиц, improfessi, как их называли, той же податью, как и обрезанных. Таким образом, "еврейская жизнь", a не обрезание, облагалась налогом. Поднявшиеся по этому поводу жалобы тронули даже государственных людей, наименее симпатизировавших евреям и христианам; либералы были возмущены подобными телесными освидетельствованиями и различиями между гражданами, которые государство установило по названию их религиозных учений, и включили в свою программу уничтожение в будущем подобных злоупотреблений.
Стеснения, введенные Домицианом, содействовали уничтожению еще существовавшей тогда неопределенности характера христианства. Рядом со строгим правоверием ученых Иерусалима и Явнеи существовал иудаизм аналогичных с христианством школ, не бывших, однако, тождественным с ним. Аполлос, на лоне церкви, служил примером евреев, искавших и испробовавших много сект, не пристав ни к одной. Иосиф, когда писал для римлян, сводил свой иудаизм к некоторого рода деизму, признавая, что обрезание и еврейские обряды годны только для евреев по происхождению, а что истинным культом должен быть тот, который каждый сам свободно себе выберет. Был ли Флавий Клеменс христианином в полном значении этого слова? Можно сомневаться. Ему нравилась "еврейская жизнь", он придерживался еврейских нравов: только это и поражало современников. Они не разбирались дальше, да и сам Клеменс навряд ли знал, к какой категории евреев он принадлежал. Все стало выясняться, когда вмешался государственный налог. Обрезание получило смертельный удар. Жадность Домициана распространила налог на евреев, fiscus judaicus, даже на тех, которые, не будучи евреями по происхождению и не будучи обрезаны, придерживались только еврейских нравов. Тогда определились разные категории евреев: чистых евреев, определяемых телесным освидетельствованием, и почти евреев, improfessus, бравших от иудаизма только его чистую нравственность и очищенный культ.
Наказания, установленные специальным законом за обрезание не-евреев, содействовали тем же результатам. Неизвестно точное время издания этого закона, но, очевидно, он принадлежит эпохе Флавиев. Всякий римский гражданин, принявший обрезание, наказывался вечной ссылкой и потерей всего своего состояния. Господин подвергался такому же наказанию, если позволял своим рабам принять обрезание; доктор-оператор наказывался смертью. Еврей, совершивший обрезание над своими рабами не-евреями, также подвергался смертной казни. Это вполне согласовалось с римской политикой, относившейся к чужим религиям терпимо, пока они не выходили из своей национальности, и строго, когда начиналась пропаганда вне своей среды. Можно понять, насколько эти меры имели решительное влияние в борьбе обрезанных евреев с необрезанными или improfessi. Только эта последние могли свободно заниматься прозелитизмом. По законам империи, обрезание не должно было выходить за узкие пределы семьи Израиля.
К тому времени Агриппа II, и, вероятно, Вереника уже умерли, что было огромной потерей для еврейской колонии, которую эти высокопоставленные лица поддерживали своим влиянием у Флавиев. Что касается Иосифа, то он, среди этой пылкой борьбы, удвоил свою деятельность. Он обладал той поверхностной восприимчивостью, которая дает возможность еврею, перенесенному в чуждую ему цивилизацию, с удивительной точностью ознакомиться с ходом идей в той среде, в которую забросила его судьба, и понять, каким образом он может лучше этим воспользоваться. Домициан покровительствовал ему, но, по всей вероятности, относился равнодушно к его писаниям. Императрица Домиция осыпала его милостями. Кроме того он был клиентом некоего Епафродита, важного лица, который предполагается тождественным Епафродиту Нерона, взятому Домицианом к себе на службу. Епафродит был человек любознательный, либеральный, поощрявший изучение истории и интересовавшийся иудаизмом. Не зная по-еврейски и плохо понимая греческое изложение Библии, он заказал Иосифу написать историю еврейского народа. Иосиф с горячностью ухватился за эту идею. Она соответствовала его литературному честолюбию и его либеральному иудаизму. Лица, проникнутые красотами греческой и римской истории, ставили евреям в укор, что они не имеют истории, что греки не интересовались их существованием, что известные авторы не упоминали их имени, что они никогда не имели сношений с благородными народами, и что в их прошлом не было героев, подобных Сцеволе. Доказать, что еврейский народ тоже имел высокую древность, что у него были воспоминания о героях, равных греческим героям, что в течение веков он вел равноправные прекрасные сношения с народами и что о нем говорили многие греческие ученые, - вот цель, которую поставил и выполнил протеже Епафродита в своем труде, разделенном на двадцать книг и озаглавленном Иудейская археология. Библия, конечно, послужила основанием; Иосиф сделал к ней дополнения, не имеющие цены для античных времен, так как он не имел других документов, помимо тех, которые имеются и у нас. Но для более современных периодов его дополнения имеют очень важное значение, заполняя пробел в последовательности священной истории.
К этому любопытному произведению Иосиф прибавил, в виде приложения, автобиографию или скорее апологию своего собственного поведения. Его старые галилейские враги, правильно или нет, называвшие его изменником, были еще живы и не давали ему покоя. Юст Тивериадский, описывая историю гибели своего отечества, обвинял Иосифа во лжи, изображал его поведение в Галилее в самом непривлекательном виде. Нужно отдать справедливость Иосифу: он не сделал ни одной попытки погубить этого опасного соперника, что для него было весьма легко, благодаря покровительству, которым он пользовался в высших сферах. Иосиф слабо защищается от обвинений Бюста, ссылаясь на официальные одобрения Тита и Гриппы. Очень жаль, что история еврейской войны, написанная Юстом с точки зрения революционера, потеряна для нас. По-видимому, свидетели катастрофы чувствовали потребность описывать ее. Так Антоний Юлиан, один из помощников Тита, написал рассказ, послуживший основанием для Тацита, но также не дошедший до нас.
Плодовитость Иосифа была неистощима. Многие высказывали сомнение по поводу написанного им в Археологии и возражали, что если еврейский народ настолько древний, каким он его изображает, то греческие историки непременно говорили бы о нем; на эти возражения Иосиф ответил оправдательной запиской, которую можно считать первым памятником апологетической литературы еврейства и христианства. Еще около половины второго века до Рождества Христова, Аристобун, еврей перипатетик, утверждал, что поэты и философы Греции были знакомы с еврейскими писаниями и заимствовали из них те места своих сочинений, которые носят характер монотеизма. Для доказательства он, не стесняясь, выдумывал цитаты из Гомера, Гесиода и Лина, которые, по его утверждению, они заимствовали из Писания. Иосиф Взялся за дело с большей добросовестностью, но с таким же отсутствием критики. Надо было опровергнуть таких ученых, как Лисимах Александрийский и Аполлоний Молон (около ста лет до Рождества Христова), отозвавшихся неблагоприятно о евреях. Следовало разрушить авторитет ученого египтянина Апиона, который, за пятьдесят лет до того, в своей истории Египта или в отдельном сочинении, развернул громадную эрудицию, оспаривая древность еврейской религии. В глазах египтянина или грека это было равносильно отнятию у нее всякого права на благородство. Апион имел в Риме связи с императорским домом; Тиберий называл его "цимбалами мира"; Плиний же находил, что более подходящим было бы назвать его там-там. Его книга могла еще читаться при Флавиях.
Ученость Апиона - высокомерного педанта - была легковесна, но ученость, которую ему противоставлял Иосиф, стоила не больше. Греческая ученость была для него новостью, так как первоначальное образование он получил чисто еврейское и специально предназначенное к познанию Закона. Его книга не была и не могла быть ничем иным, как защитительной речью без критики: на каждой странице чувствуется предвзятость адвоката, пользующегося всем попадающимся под руку. Иосиф не подделывает текстов, но он берет отовсюду; ложные историки, подкрашенные классики еврейской школы в Александрии, не имеющие значения документы, сваленные в книгу "о евреях", циркулировавшие под именем Александра Полигистора, - все с жадностью принималось Иосифом; подозрительная литература Еполема, Клеодема, так называемых Геката Абдерского, Димитрия Фалерского и проч., благодаря Иосифу вступила в науку и серьезно потрясла ее. Апологеты и христианские историки Юстин, Климент Александрийский, Евсевий, Моисей Коренский последовали за ним по этому плохому пути. Публика, для которой писал Иосиф, была весьма поверхностной в научном отношении; ее нетрудно было удовлетворить; рациональная культура времен Цезаря исчезла; развитость человеческого ума быстро понижалась, и он легко делался добычей шарлатанизма.
Такова была литература образованных и либеральных евреев, окружавших главных представителей династии, либеральной по самому своему происхождению, но в ту минуту пожиравшуюся бешеным. Иосиф без конца составлял проекты литературных трудов. Ему в это время было пятьдесят шесть лет. При своем искусственном стиле, испещренном разнообразными лоскутьями, он серьезно считал себя великим писателем; воображал, что знает греческий язык, владел им только для заимствования. Он хотел сократить свою "Войну в Иудее" и сделать из нее продолжение своей "Археологии", хотел рассказать все произошедшее с евреями после окончания войны до данного момента. В особенности он мечтал составить в четырех томах философский труд о Боге и его сущности, согласно еврейским взглядам, о Моисеевых законах, о целью дать понятие о запретах, предписываемых этими законами и так удивлявших язычников. Несомненно, смерть помешала ему выполнить эти новые проекты. Вероятно, если бы он написал проектированные им сочинения, то они сохранились бы до нашего времени, как и прежде им написанные; странная литературная судьба постигла Иосифа. Он остался вполне неизвестен еврейской талмудической традиции, но он был принят христианами, как свой, почти как священный писатель. Его писания пополняли священную историю, которая, если следовать только библейскому тексту, ничего не говорит о нескольких веках. Его писания могли служить некоторого рода комментариями для Евангелий, исторический ход которых был бы непонятен без данных, сообщаемых еврейским историком об эпохе Иродов. В особенности, они благоприятствовали одной из любимых теорий христиан и давали основание для христианской апологии своим рассказом об осаде Иерусалима.
Действительно, предсказания Иисуса о разрушении города, не покорившегося его призыву, были одной из идей, которых наиболее придерживались христиане. Что же могло служить большим подтверждением буквального исполнения пророчества, как не рассказ еврея об отвратительных зверствах, сопровождавших разрушение храма? Таким образом, Иосиф сделался основным свидетелем и дополнением к Библии. Его усердно читали и переписывали христиане. Было сделано, если смею так выразиться, христианское издание, в котором себе позволили сделать изменения мест, не нравившихся переписчикам. Особенно три места вызывают сомнения, еще не совсем рассеянные критикой: это места, относящиеся к Иоанну Крестителю, Иисусу и Иакову. Возможно, что эти места, особенно относящиеся к Иисусу, вставки, сделанные христианами в книге, до известной степени ими присвоенной. Однако, мы предпочитаем считать, что в вышеупомянутых параграфах действительно говорилось об Иоанне Крестителе, Иисусе и Иакове, a работа христианского редактора ограничилась только исключением тех или других слов из фраз, говоривших об Иисусе, и в изменении выражений, соблазнительных для христианского читателя.
Что касается ограниченного кружка аристократических прозелитов с ничтожным литературным вкусом, для которого Иосиф написал свою книгу, он, вероятно, был удовлетворен, трудности старого текста были искусно скрыты. Еврейская история приняла ход греческой истории, перемешанной с увещаниями, составленными по правилам светской риторики. Благодаря шарлатанской выставке эрудиции, подбору сомнительных и слегка подделанных цитат, имелся ответ на все возражения. Сдержанный рационализм набрасывал вуаль на все слишком наивно-чудесное древних еврейских книг, так что, прочтя рассказ о величайших чудесах, могли свободно думать о них, что угодно. Только бы признали историческое благородство его племени, и Иосиф будет удовлетворен. На каждой странице мягкая философия, симпатизирующая всякой добродетели, признающая ритуальные предписания Закона обязательными только для одних евреев и громко провозглашающая право каждого праведного человека стать сыном Авраама. Простой метафизический и рациональный деизм, чисто природная мораль заменяют мрачную теологию Иеговы. Библия, представленная, таким образом, более гуманной, стала более приемлемой. Он ошибался; его книга, ценная для ученого, в глазах людей со вкусом была не выше вялых Библий XVII века, в которых самые ужасные древние тексты переводились академическим языком и украшенные виньетками в стиле рококо.