Гуревич А. Категории средневековой культуры

ОГЛАВЛЕНИЕ

“На дар ждут ответа...”

Средневековое отношение к собственности и богатству сложилось под воздействием нескольких факторов. Христианство, несомненно, оказало огромное влияние и на эту сторону средневековой цивилизации. Но оно не было единственным источником развития, и наряду с ним, пожалуй, не меньшую роль в определении специфики представлений средневекового человека о богатстве и его назначении сыграла та система ценностей, которая существовала у варваров, расселившихся на территории Европы в период падения Римской империи.

Общественный строй варваров - германцев, славян - во многом напоминает общественные отношения у других народов на стадии доклассового или раннеклассового общества. Поэтому и социальные представления, верования, идеалы европейских варваров также подчас очень сходны с системой верований и мышления у так называемых примитивных людей. В доклассовом обществе существуют специфические социальные учреждения, которые в различных вариантах встречаются под самыми разными широтами. Эти институты и представления отчасти изживаются при переходе от варварства к цивилизации, ибо в классовом обществе изменяются мораль и идеология, складывается новая религиозная система, происходят коренные сдвиги во всех отраслях социальной жизни. Тем не менее и в классовом обществе наряду с новыми системами связей, идей и верований сохраняются архаические отношения, которые не исчезают полностью, а подчас продолжают играть большую роль в иной социальной структуре.

Именно так произошло в Европе. Христианизация, глубоко изменившая миро отношение человека, не вытравила

195

до конца те представления, которые господствовали в эпоху варварства. Результатом этого столкновения был сложный синтез варварских, христианских и античных отношений.

Цивилизованные соседи варваров в один голос жаловались на них за то, что они были чрезвычайно охочи до чужого добра. Богатые страны привлекали их сосредоточенными там сокровищами. Главнейшей целью воинских предприятий варваров был захват добычи. Они предпочитали силою добыть себе богатство, нежели создать его собственным трудом. Молодежь объединялась вокруг знатных вождей в дружины, надеясь на скорую и обильную добычу, которую после удачного похода вождь делил между всеми воинами.

Но как употреблялись награбленные богатства? Еще Тацит рассказывал о дружинниках у древних германцев: когда они не уходят в воинскую экспедицию, то проводят время в пирушках. Захваченное прежде всего потреблялось, причем проедалось и пропивалось демонстративно, публично на многолюдных пирах. Добыча была не простым источником прокормления дружинников, но важнейшим средством сплочения их в коллектив и утверждения авторитета вождя. Воинские подвиги, о которых не становилось широко известно, мало ценились у варваров. Они должны были быть воспеты в песнях дружинных певцов и тем самым сохранены в памяти воинов и всех соплеменников. Захваченные богатства - драгоценности, одежды, оружие- превращались в свидетельства героической жизни, становились важнейшими знаками высокой доблести вождя и его дружины. Ими похвалялись, выставляя напоказ. Золото и серебро еще не играли у варваров роли денег, - преобладал обмен в непосредственной натуральной форме, поэтому монеты, захваченные у более развитых народов, переплавляли в слитки, разрубали, превращали в кольца, запястья, брошки и другие украшения. Так же нередко поступали и с драгоценными сосудами, ювелирными изделиями.

Следовательно, богатство, полученное от войны, приобретало значение социального отличия. В варварском обществе оно было не средством товарного обмена и не источником накопления, не столько пускалось в оборот, сколько выполняло важную знаковую .функцию.

Но не противоречит ли этому заключению тот факт, что у варваров был широко распространен обычай прятать

196

захваченные сокровища? На всей территории расселения древних германцев находят клады римских монет. Особенно обильны клады в скандинавских странах эпохи викингов, - некоторые ученые даже говорят о “серебряном веке” в Северной Европе той поры - столь многочисленны находки сасанидских, византийских, германских, англосаксонских монет, в огромном большинстве серебряных; их найдено уже несколько сотен тысяч, и все время обнаруживаются новые клады. Можно ли на этом основании считать, что в Скандинавии в Х-XI веках была развита денежная торговля и что деньги использовались в качестве платежного средства? Такая точка зрения высказывалась в науке; иные ученые писали даже о “высокой коммерческой конъюнктуре”, создавшейся в странах Севера в результате активности норманнов. Запрятывание же монет в землю объясняют тем, что в моменты военных нападений жители спешили скрыть от грабителей свои богатства, да так и не выкапывали их, после того как опасность миновала 1.

Однако эта точка зрения вызывает ряд возражений. Во-первых, исландские саги более позднего времени, неоднократно рассказывая о людях, прятавших свои денежные сокровища, не только ничего не говорят о том, что впоследствии они их изымали из земли, но и не порождают сомнения: богатства запрятывались навсегда, так чтобы никто из живущих не мог ими воспользоваться. Владельцы часто прятали деньги перед своей смертью, заботясь о том, чтобы не осталось свидетелей: рабов, помогавших им зарыть монеты, убивали. Археологические находки свидетельствуют о распространенном обычае погребения богатства в болотах; это “болотное серебро” вообще невозможно было вернуть для употребления. Во-вторых, известно, что обмен в Скандинавии периода массового создания кладов был преимущественно натуральным; в качестве платежного средства употреблялись некоторые товары, например домотканое сукно, стоимость подчас выражалась в числе голов крупного рогатого скота. Монеты, захваченные во время грабительских экспедиций или полученные в виде контрибуции и дани, не употреблялись скандинавами в качестве платежного средства. Норманны не могли не знать, как высоко ценились серебро и золото в других странах, и сами придавали им особое значение, - недаром они прятали драгоценные монеты и иные предметы из благородных металлов, - но в товарный оборот они их, как правило, не пускали.

197

Итак, с одной стороны, норманны дорожили драгоценными металлами и стремились всеми возможными путями их приобрести, с другой же стороны, они не применяли их в торговле, прятали монеты в землю, в болота, даже топили в море. В то время как изделия из золота и серебра - подвески, броши, гривны - они носили, кичась украшениями (мужчины не в меньшей степени, чем женщины), монеты они употребляли способом, совершенно чуждым народам, которые знали коммерческую роль денег, и непонятным для многих современных ученых.

Отношение древних германцев и скандинавов к драгоценным металлам можно понять лишь при условии, что мы откажемся подходить к этому вопросу с узко экономической точки зрения и рассмотрим его в плане духовной жизни народов, переходивших от варварства к цивилизации. Согласно представлениям, бытовавшим у этих пародов, в сокровищах, которыми обладал человек, воплощались его личные качества и сосредоточивались его счастье и успех. Лишиться их значило погибнуть, потерять свои важнейшие свойства и боевую удачу. Вспомним борьбу, развернувшуюся из-за “золота Рейна”- наследственных богатств, потопленных легендарными Нифлунгами (нем. Нибелунгами) и в конечном счете их погубивших 2: в золоте, по верованиям скандинавов и германцев, материализовалось счастье его обладателей. Руководствуясь этими представлениями, норманны старались спрятать накопленные ими монеты, не рассчитывая на то, что впоследствии они их выкопают: клад, пока он лежал нетронутым в земле или на дне болота, хранил в себе удачу своего хозяина и поэтому был неотчуждаем. Серебро и золото обладали сакраментальной силой в глазах варваров.

Обладали они этой силой и тогда, когда из них изготовлялись запястья и украшения. Но их не прятали, а, наоборот, выставляли напоказ - это были важные знаки общественного положения и доблести. Дружинники домогались от своих вождей гривен и колец, - вместе с даром воин получал заключенную в кольце частицу “удачи” вождя и приобщался к его сущности. “Раздающий кольца”, “щедрый на гривны”-таковы обычные прозвища вождей и конунгов, которыми их награждали поэты-скальды в благодарность за дары. Вождь, не раздающий колец и украшений, скупой на дары, был попросту немыслим, ему не стали бы служить, ибо он не передавал своим приближенным

198

магической силы и счастья, которыми обладал сам. Щедрость - определяющее качество вождя, не менее существенное, чем военная удача. Щедрость считалась признаком благородства, неизбежно присущим всякому знатному человеку. В одной из песен цикла “Старшей Эдды” о скандинавском герое Хельги говорилось:

“Начал расти

на радость друзьям

вяз благородный 3,

радости свет;

щедро давал он

верной дружине

жаркое золото,

кровью добытое” 4.

Обильная добыча, достававшаяся варварам во время войн и грабительских экспедиций, не превращалась в средство накопления богатств, не использовалась па покупку скота, земель и иного имущества: она раздаривалась, потреблялась, превращалась в сокровища, имевшие сакральное значение и оказывавшие магическое действие па их обладателей.

С христианизацией и с распространением товарно-денежных отношений среди бывших варваров подобное понимание сокровищ постепенно изживается. Люди уяснили себе земную роль денег, материальную ценность серебра и золота. Но и для средневековых феодалов богатство было прежде всего орудием социального общения, средством поддержания и укрепления общественного авторитета.

Особое отношение варваров к деньгам можно обнаружить и в таком важном институте их общественного строя, каким был вергельд. Вира обычно заменяла кровную месть и уплачивалась за убийство или изувечение человека, за другие тягчайшие преступления. Судебники -“варварские правды”- содержат подробную таксацию возмещении, которые следовало платить родичам убитого или самому пострадавшему. При этом учитывались социальный статус, пол и возраст жертвы (иногда и преступника), обстоятельства преступления и ряд других моментов. В германских “правдах” размеры вергельда выражаются, как правило, в известной сумме денег, и эту сумму, если судить по предписаниям “правд”, нужно было уплачивать всякий раз, когда совершалось аналогичное преступление против человека, принадлежавшего к данному общественному разряду (знать, свободные,

199

полусвободные). Однако есть основания полагать, что в действительности размеры вергельда не устанавливали только на основании зафиксированной в судебниках шкалы. В каждом конкретном случае производили особую оценку, определявшую величину вергельда. Принципы, которыми руководствовались оценщики, остаются неясными. Можно предположить, что сумма возмещения в немалой мере зависела от соотношения сил и общественного влияния искавших примирения родов. Потерпевшие, естественно, добивались максимальной компенсации. Но в ряде случаев лица, которые должны были платить виру, также настаивали на том, чтобы уплатить повышенное возмещение. Это на первый взгляд кажущееся странным обстоятельство объясняется, очевидно, особой природой вергельда и его пониманием людьми того времени. Величина вергельда была показателем общественного положения как получавших его, так и плативших, и поэтому чем выше был вергельд, тем в большей мере он выявлял социальный престиж этих индивидов, семей и родов. Следовательно, вергельд не представлял собой просто суммы (притом довольно изрядной), которой домогались в качестве материальной компенсации за причиненный ущерб.

Хотя в “варварских правдах” размеры вергельдов и всех других платежей выражены в деньгах, на самом деле они уплачивались в значительной мере имуществом, - денег в обращении было не так много. Но не всякое имущество принималось в уплату вергельда. Охотно брали скот. В ряде судебников устанавливается, какое количество животных (обычно коров) следовало отдать вместо денег в уплату вергельда. Наряду с этим можно было отдавать рабов, оружие, кольчуги, землю, ткани. Все шедшее в качестве компенсации должно было быть доброкачественным и без изъяна. Но встречаются и некоторые иные ограничения. Так, у норвежцев полагалось отдавать при уплате вергельда только одаль - наследственную землю, в течение ряда поколений находившуюся в обладании семьи и являвшуюся практически неотчуждаемым владением. Вновь приобретенную, “купленную землю”, в отношении которой не имели силы ограничения в распоряжении одалем, нельзя было отдавать в счет вергельда 5. По-видимому, здесь проявляется особая связь между семьей и вергельдом. Полученная за убитого сородича компенсация не превращалась в объект отчуждения, входившие в ее состав земля

200

и движимое имущество оставались в постоянном обладании семьи.

Вергельд был знаком примирения враждовавших семей. Вместе с тем он служил наглядным показателем социального положения лица, за которое был уплачен, и его рода. Поскольку сумма денег или иных богатств, уплаченных в момент примирения убийцы с сородичами убитого, выполняла столь важную знаковую функцию, вряд ли полученная вира подлежала распоряжению и свободно тратилась. Иногда люди, умирая, завещали церкви наряду с другим имуществом свой вергельд. В этих случаях ничего не известно об убийстве или ином преступлении, караемом уплатой вергельда. Поскольку в завещании особо выделяется сумма, соответствовавшая вергельду, можно предположить, что этому платежу придавалось особое значение, - он каким-то особым образом был связан с человеком, выражая его общественное достоинство и статус6. Землевладельцы, делавшие вклады в монастыри в виде земель, иногда выкупали их по истечении некоторого времени, уплачивая свои вергельды. Здесь ясно наблюдается связь платежа, защищавшего жизнь индивида, с его наследственным владением 7.

Огромную роль в жизни варварского общества (как и всякого доклассового общества) играл обмен дарами. Установление дружеских связей, заключение брака, посещение гостей, успешное завершение торговой сделки или мирных переговоров, поминки по умершему, принятие под покровительство и многие другие общественные акты неизменно сопровождались подарками, которыми обменивались стороны. Любой дар предполагал взаимность. Подарок вождя служил вознаграждением за верность и залогом преданности дружинника в дальнейшем. Подарок же со стороны равного нуждался в ответном подарке. “Дар всегда ждет вознаграждения”, гласил один из афоризмов в “Речах Высокого”- поэтическом сборнике жизненных поучений древних исландцев 8. Этот принцип запечатлен и в древнегерманском праве: дарение не имело силы, если не было вознаграждено равноценным со стороны получившего его. У лангобардов дар должен был быть возмещен особым ответным платежом - launegild, хотя у них это возмещение имело уже чисто символический характер в.

Таким образом, варварам было чуждо представление об одностороннем дарении, - они признавали только обмен

201

подарками. Любопытно, что в индоевропейских языках понятия “давать” и “брать” первоначально обозначались одним и тем же словом. То или иное значение глагол do приобретал в зависимости от грамматической конструкции, в которой употреблялся 10. Так было и у древних скандинавов: глагол fa имеет оба эти значения, которые можно дифференцировать лишь по контексту и словосочетанию. По-видимому, идея близости актов получения и передачи была знакома многим народам на архаической стадии, ибо обмен имуществом, пирами и услугами, выражавший и скреплявший верность и дружбу, являлся универсальной формой социального общения п.

В основе обмена дарами лежала уверенность в том, что вместе с даримым имуществом переходит некая частица сущности дарителя и получающий дар вступает в тесную связь с ним. Если же дар не возмещен, то получивший его оказывается в зависимости от подарившего. Приобретая дар от своего предводителя, воин не опасался этой зависимости, - наоборот, он стремился укрепить свои узы с вождем, надеясь получить вместе с подарком и “удачу”, которой был богат вождь. В ответ на дар могущественного человека платили верной службой или хвалебной песнью. Подарок же другого человека, если он оставался неотплаченным, мог быть чреват большой опасностью для его получателя. Духовная зависимость от такого человека грозила утратой личной целостности и свободы, могла привести к деградации и даже к полной гибели получившего дар, оставшийся не возмещенным. Поэтому спешили отдарить того, кто первым сделал подарок, либо уклонялись от его получения.

Собственно, нам уже очень трудно, если вообще возможно, понять природу тех опасностей, которые подстерегали человека, получившего дар и не отплатившего тем же. По-видимому, то, что мы называем “духовной зависимостью” (имея в виду нематериальный ее характер), осознавалось древними скандинавами как-то иначе. Четкое разграничение между идеальным и материальным, доминирующее в современном сознании, чуждо сознанию варваров. Выше мы видели, что время воспринималось ими как нечто вполне материальное. “Счастье”, “удача”, которые дружинник мог получить от богатого ими вождя через посредство дара, обладали такою же реальностью, как и самое кольцо или другая драгоценность, врученные ему этим вождем. Объект дара и человек, его совершивший, были сопричастны,

202

поэтому получивший дар оказывался под воздействием дарителя.

В варварском обществе происходил постоянный обмен дарами. Эти дары могли быть очень скромными и не иметь значительной материальной ценности. В уже упомянутых “Речах Высокого” указано:

“Подарок большой

не всюду пригоден,

он может быть малым;

неполный кувшин,

половина краюхи

мне добыли друга” 13.

Дело не в покупательной стоимости дара, а в установлении дружеских отношений между лицами, обменивавшимися подарками. Поэтому автор “Речей Высокого” говорит:

“Не знаю радушных

и щедрых, что стали б

дары отвергать;

ни таких, что, в ответ

на подарок врученный.

подарка б не приняли.

Добра не жалей,

что нажито было,

не скорби о потере;

что другу обещано,

недруг возьмет –

выйдет хуже, чем думалось.

Оружье друзьям

и одежду дари –

то тешит их взоры;

друзей одаряя,

ты дружбу крепишь,

коль судьба благосклонна.

Надобно в дружбе

верным быть другу, одарять за подарки..

203

.“Если дружбу ведешь,

и в друге уверен,

и добра ждешь от друга, -

открывай ему душу,

дары приноси, навещай его часто” 11

Прямая и тесная связь между дружбой и обменом дарами несомненна и очевидна. Подарки - важнейшее и обязательное средство установления и поддержания общественных связей. Щедрость - залог жизненного преуспеяния и общественного уважения, скупость же губит людей, ставит их вне человеческих отношений:

“Щедрые, смелые

счастливы в жизни,

заботы не знают;

а трус, тот всегда

cпасаться готов,

как скупец от подарка” 1а.

Щедрость, смелость и счастье идут рядом так же естественно, как трусость и скупость. Моральная оценка противоположности этих качеств совершенно ясна. Скупец боится подарка и уклоняется от него, зная, что необходимо сделать ответный дар. Человек, ничего не дарящий другим, рискует своим благополучием:

“...кольцо подари,

не то пожеланья

плохие получишь”

Это опасно, ибо слово может иметь магическую силу, и злое пожелание, колдовство вполне способно, по убеждениям варваров, навести порчу и погубить того человека, против которого оно направлено. Ведь и слово столь же реально и “материально”-действенно, как и дело. Мы вновь возвращаемся к вопросу об отсутствии в понимании варваров различия между материальным и духовным. Бытие не расчленено на дух и тело, на природное и сверхприродное, все активно, все способно принять участие в человеческих делах и оказать на них воздействие, и поэтому любой поступок, совершаемый варваром, слово, им высказанное, могут иметь далеко идущие последствия, затронуть весь порядок вещей, - и, следовательно, надобно быть

204

очень осмотрительным в своем поведении. Это существенно иметь в виду при чтении “Речей Высокого”: в них много поучений, призывающих к осторожности и предостерегающих от опрометчивых действий, и в литературе нередко высказывались суждения о том, что такого рода поучения отражают “крестьянскую хитрость”, мировоззрение “маленького человека”, его ограниченность и боязнь, в противоположность “большому стилю” знати и викингов, которые ведут героическую, широкую жизнь.

Разумеется, нормы, которыми руководствовались в жизни простые бонды - сельские хозяева, мирные земледельцы, существенно отличались от воинственных устремлений знати и викингов. Осмотрительность в поведении и в речах, в особенности вне дома - на сходках, в гостях, на пирушках, с незнакомыми или богатыми людьми, не многословие, недоверчивость, хитрость и изворотливость, стремление сохранить независимость и в то же время избежать ссор и вражды, трезвость, умеренность в питье и еде, восхваление ограниченности и скромности во всем, в том числе и в знаниях; трудолюбие и расчетливость - таковы качества, предписываемые в “Речах Высокого”. Но, на наш взгляд, было бы неоправданной односторонностью видеть в подобных поучениях лишь проявление мелочной житейской мудрости хозяйчика “себе на уме”. Афоризмы “Речей Высокого” зародились не в классовом обществе, а в среде социально слабо дифференцированной, и классификация этих сентенций на “крестьянские” и “аристократические” искусственна и вряд ли отвечает исторической действительности. “Прозаичность” и “утилитарность” “эгоистической” морали “Речей Высокого”- выражение особого положения человека в мире, в котором его все может непосредственно затронуть, в мире, исполненном опасностей. В этом мире все явления и стихии связаны между собой таинственными и непонятными узами, и не быть осторожным и хитрым в нем попросту невозможно. Поэтому требования благородства, смелости, честности соседствуют в поучениях этой песни “Старшей Эдды” с эгоистическими и циничными советами, и вряд ли есть основания противопоставлять их в качестве выражения двух разных мировоззрений.

Одно из главнейших средств благополучного существования - поддержание с людьми дружеских отношений. Необходимо постоянно встречаться с друзьями, посещать их и приглашать к себе, обмениваясь при этом подарками.

205

Связь гостеприимства с обменом дарами в древних представлениях ряда европейских народов подтверждается лингвистическим анализом ". Участие в пирах и обмен дарами - важнейшие средства социального общения у варваров. У многих народов обмен дарами был настолько развит, что вырастал в целую систему так называемого церемониального обмена: определенные изделия или плоды постоянно переходили из рук в руки в обмен на другие, причем эти предметы не потреблялись, а передавались дальше либо накапливались, с тем чтобы их можно было публично демонстрировать. Их ценность заключалась не в их потребительской стоимости, а в том, что в них как бы овеществлялись, зримо воплощались социальные связи людей, обменивавшихся этими предметами. Церемониальный обмен связывал людей, принадлежавших к разным родовым и племенным группам.

Взаимные посещения пиров подчас переходят у первобытных народов в своеобразные состязания в щедрости: пригласившие гостей стремятся подавить их гостеприимством. Приглашенные в свою очередь затем должны пригласить на пир бывших хозяев и отплатить им не менее богатым и обильным угощением. Это гостеприимство граничит с враждой, а подчас в нее перерастает: угощение преследует целью не сделать гостям приятное, а продемонстрировать перед ними свое превосходство. Бывало, что хозяева просто уничтожали на глазах гостей свои продовольственные запасы, рубили на куски лодки, стремясь превзойти их в щедрости и не заботясь о собственном пропитании по окончании пиршества. Подобные пиры и празднества должны были утверждать моральное благополучие победителей, а оно было для них несравненно важней благополучия материального 18.

Церемониальный обмен и пиршественные состязания в столь обнаженной форме не встречаются у европейских варваров периода раннего средневековья. Однако представление об огромной роли пиров и обмена дарами в общественной жизни в полной мере присуще и германцам 19. В тех же “Речах Высокого” мотив посещения пиров и необходимости достойного поведения на них является одним из ведущих.

Пир принадлежит к важнейшим учреждениям общественной жизни скандинавов. Управление племенем или союзом племен вожди - конунги, ярлы - осуществляли . во время поездок по подчиненной им области и посещения пиров, которые устраивали для них местные жители.

206

На пирах обсуждались все дела, совершались жертвоприношения и возлияния в честь языческих богов. С объединением страны под властью одного короля роль пиров нисколько не уменьшилась '20. Этот старинный патриархальный институт остался краеугольным камнем политической системы, складывавшейся у скандинавов. Государь систематически разъезжал по стране во главе дружины, численность которой возрастала, а следовательно, увеличивалась и потребность в провианте. В разных областях страны у короля имелись усадьбы, где он останавливался во время своих разъездов; сюда бонды - сельские жители - свозили продукты, необходимые для угощения короля и его свиты.

По мере укрепления королевской власти характер пиров изменился - они утрачивали первоначальный добровольный характер, и теперь все бонды были обязаны поставлять угощение королю. Но по-прежнему пир был главным средством прямого общения бондов со своим вождем.

Исландские саги подробно описывают эти пиры. В больших пиршественных горницах норвежских конунгов собирались их приближенные и наиболее влиятельные из бондов. Хозяин восседал на возвышении во главе трапезы; хозяйское сиденье опиралось на деревянные столбы, украшенные резными изображениями языческих богов, под защитой которых находился дом. По стенам на скамьях сидели гости и приближенные. В центре горницы горел очаг. Пир длился обычно по многу часов, а то и несколько дней. На пиру конунг узнавал все местные новости, принимал решения, отдавал приказания. В беседах его со знатью и бондами выяснялось, на кого он может положиться, а кто ему враждебен. Нередко пир прерывался столкновением и даже пролитием крови, - оружие было тут же, подле участников пира, либо висело по стенам. Нарушение мира в то время и в том месте, где люди вместе пьют, жестоко наказывалось. Восседая на почетном сиденье, государь раздавал свои милости дружинникам и союзникам, жаловал им кольца и оружие, разрешал конфликты и определял виры. Непременным или, во всяком случае, желанным участником пира был скальд, произносивший песнь (иногда тут же импровизируемую), в которой восхвалял короля и просил у пего награды или благодарил за полученный подарок. “Сага об Эгиде” рассказывает о поведении знаменитого исландского скальда на пиру у английского короля

207

Этельстана (Адальстейна, как его именуют исландские источники): “ В то время как он сидел там, в палате конунга Адальстейна, одна бровь у него опустилась до скулы, а другая поднялась до корней волос. У Эгиля были черные глаза и сросшиеся брови. Он не пил, когда ему подносили брагу, и то поднимал, то опускал брови.

Конунг Адальстейн сидел на возвышении. Он, как и Эгиль, положил меч себе на колени, а после того как они просидели так некоторое время, конунг вынул меч из ножен, снял с руки большое дорогое запястье и надел его на конец меча. Затем он встал, подошел к очагу и над огнем протянул меч с запястьем Эгилю. Эгиль встал, обнажил меч и пошел по палате навстречу конунгу. Он продел меч в запястье и притянул его к себе, а затем вернулся на свое место. Конунг снова сел на возвышение. Эгиль тоже сел, надел запястье на руку, и тогда его брови расправились. Он отложил меч и шлем, взял олений рог, который ему поднесли, и осушил его. Он сказал: Путы рук звенящие

В дар мне отдал воин,

Чтоб украсить ими

Ветвь - гнездовье ястреба 22.

Я ношу запястье

На руке и славлю

Конунга могучего

За подарок щедрый.

После этого Эгиль каждый раз выпивал свою долю и беседовал с другими”.

Кроме того, Этельстан послал отцу Эгиля Скаллагриму два сундука, полных серебра, в качестве виры за его убитого сына, и обещал Эгилю виру за брата в виде земель или денег, как он пожелает.

“Эгиль взял серебро и поблагодарил конунга за подарки и дружеские слова. Он повеселел и сказал:

Брови хмурил горько,

Но от доброй встречи

Разошлись морщины –

Лба нависшие скалы.

Конунг их раздвинул,

Подарив запястье.

208

Хмурый взор мой ныне Снова ясным станет”23.

В данном случае обмен ценностями происходит в наглядно ясной форме: конунг дает Эгилю драгоценности и деньги, а скальд благодарит его песней. Такой обмен считался вполне эквивалентным, так как поэзия у скандинавов и англосаксов ценилась очень высоко. В песне скальда вождь находил не только удовлетворение тщеславия, но и нечто большее: поскольку слово, в особенности поэтическое слово (“связанная речь”), обладало, по тогдашним представлениям, магической силой, хулительная речь была способна причинить вред, а хвалебная песнь укрепляла благополучие и удачу воспеваемого вождя.

Но дары получали и другие участники пира. В обычае было, чтобы все присутствовавшие на пиру ушли с него с подарками. На качество и ценность подарков обращали большое внимание и очень болезненно реагировали в случаях, когда другой человек такого же статуса получал лучший подарок. В сагах о норвежских королях приведен рассказ о богатом бонде Аки, который пригласил к себе на пир сразу двух конунгов - норвежского и шведского. Конунга Швеции он принимал в старой пиршественной горнице, а для норвежского конунга приказал выстроить новое помещение, украсив его новыми коврами. Шведский конунг и его люди должны были пить из старых сосудов и рогов, тогда как в честь норвежского государя были выставлены новые, оправленные золотом, блестящие, как стекло. При расставании с гостями Аки просил норвежского конунга, которому он поднес “большие дары”, взять к себе на службу его сына, а шведскому конунгу он предложил “добрые подарки”. Швед не скрыл своей обиды и спросил Аки, почему он, будучи его человеком, проявил разную меру гостеприимства по отношению к нему и к конунгу Норвегии, предоставив тому все лучшее. Аки отвечал, что он дал все старое шведу, потому что он и сам старый, тогда как норвежский конунг - юноша и ему подобает все новое. Кроме того, Аки отрицал свою подвластность конунгу Швеции: “Но что касается твоего напоминания о том, будто я - твой человек, то, я полагаю, не менее верно и то, что ты - мой человек”. Это было прямым оскорблением, и шведский конунг убил Аки. Мстя за Аки, норвежский конунг в свою очередь убил нескольких людей

209

шведского конунга 24. Вся эта история не кажется очень достоверной, но представляет интерес, поскольку в ней отразились взгляды средневековых скандинавов на правила и символику гостеприимства.

Угощение на пиру, как и предоставление даров, требовало вознаграждения. Короли, которых принимали бонды и знать, в свою очередь делали им подарки. В Норвегии существовал обычай: в благодарность за устроенный для него пир король жаловал земельное владение, которое так и называлось drekkulaun, от drekka -“пить”, “пировать” и launa -“вознаграждать”, “отплачивать”, “благодарить” 25. На пирах происходил не только обмен подарками. Приношения и угощения, которые устраивались бондами в честь государя, имели более глубокий смысл. Пир и сопровождавшие его возлияния были средством обеспечения благополучия народа, которое зависело от конунга. На пиру поднимались кубки, посвященные языческим богам и конунгу. От конунга, его качеств и отношений с богами зависело, будет ли в стране урожай, приплод скота, приплывут ли к берегам косяки сельдей. Как мы видели выше, варвары верили, что на время, на его содержание, реальную наполненность, можно было влиять. Пир и был главным средством воздействия на время, но для этого необходимо было личное общение бондов с конунгом, в котором воплощались “счастье”, “удача” страны и народа.

Социальные связи у варваров носили прямой, непосредственно личный характер. Таковы были и отношения между бондами и конунгом. С наибольшей наглядностью и ощутимостью эти отношения проявлялись во время пиров.

Когда королевская власть укрепилась, а христианизация сделала излишней и невозможной роль конунга в отправлении религиозного культа, характер пиров изменился. Из важнейшей формы общения бондов с вождем пиры превратились в инструмент эксплуатации населения королем и его дружинниками, принуждавшими бондов платить им дань продуктами. Короли стали жаловать своим приближенным право присвоения этих угощений и даней. Кормление сближалось с леном 26.

Но пиры остались важнейшим средством социальных связей. По норвежскому праву, признаком правомочного свободного человека было то, что он мог самостоятельно вести хозяйство, ездить верхом и участвовать в пирах:

210

такой бонд мог беспрепятственно владеть своим имуществом 27. Много времени спустя после победы христианства над язычеством сохранялся обычай обязательного устройства пиров каждый год; все хозяева, кроме неимущих, должны были под угрозой наказания наварить к празднику определенное количество мер пива 28. На пирах заключались имущественные и брачные сделки; формальное вступление в права наследника совершалось во время пира; пир сопровождал примирение враждующих; “введение в род” незаконнорожденного сына, то есть признание за ним личных и наследственных прав свободного сородича и члена семьи также производилось на специально с этой целью устраивавшемся пиру.

Не меньшую роль, чем у скандинавов, пир и угощения играли и у других германских племен. Англосаксонские короли, подобно скандинавским конунгам, разъезжали по стране, посещая пиры своих приближенных и знати. При первой записи английского права, “Законов Этельберта” (в конце VI века), король прежде всего заботился об установлении кары за проступки, которые могли быть совершены против него в то время, когда он пирует в чьей-либо усадьбе 29. Драки и кровопролития на пирах, по-видимому, не были редкостью, и “древнее право” предписывало, чтобы виновные платили компенсацию не только потерпевшему, но и хозяину дома, где происходила пирушка, и королю 30. Позднее, в Х веке, люди, ответственные за соблюдение порядка на местах, должны были регулярно собираться на пиры, во время которых они обсуждали текущие дела и проверяли, не нарушается ли право31.

Гильдии, объединения населения или людей, имевших общие политические или экономические интересы, также устраивали пиры; самое их название происходит от слова gildi -“пир”.

Совместное поглощение пищи и напитков имело в сознании этих людей глубокий общественный, религиозный и моральный смысл; между сотрапезниками устанавливались дружественные связи, изглаживалась вражда. В сохранившемся в исландских сагах тексте умиротворительной формулы сказано о врагах, которые достигли соглашения и уплатили виру: “Вы оба должны примириться и договориться за питьем и едой, на тинге и в собрании народа, в церкви и в доме конунга и везде, где только происходят

211

сборища, и тогда вы должны быть так умиротворены, как если бы никогда между вами ничего и не происходило. Вы должны обменяться ножами и кусками мяса и всеми вещами как сородичи, а не как враги” 32.

Угощение гостей было первейшей обязанностью всякого хозяина, и этот закон гостеприимства был нерушим. О легендарном конунге Гейррёде ходил слух, что он “так скуп на еду, что морит голодом своих гостей, если ему кажется, что их слишком много пришло”. В подлиннике употребляется термин matnioingr. Но niQingr значило “злодей”, “негодяй”, “бесчестный преступник”, этот термин имел сильнейший негативный смысл как в правовом, так и в моральном отношениях, его применяли к изменникам, нарушителям договора или мира, к людям, совершившим коварное убийство или иное злодеяние, к трусам и другим людям, считавшимся совершенно ничтожными и непригодными для общения. Таким образом, matnioingr- это не скупец в современном понимании, лишенном сильной отрицательной эмоциональной окраски, а “негодяй, злодей, отказывающий людям в гостеприимстве, в угощении”. Это обвинение было страшным оскорблением, и в рассказе о Гейррёде далее сказано: “Что Гейррёд скуп на еду, было действительно величайшей неправдой” 33.

О необходимости внимательного отношения к гостям неоднократно упоминается в “Речах Высокого”: щедрость, заботливость и - более всего - подарки обеспечат дружбу.

“Дающим привет!

Гость появился!

Гостю вода

нужна и ручник,

приглашенье учтивое,

надо приветливо

речь повести

и выслушать гостя”

Перед нами общество, в котором регламентированы и ритуалнзованы все стороны социальной жизни, в том числе и потребление за.

Мир, в представлении варвара, очевидно, равноценен пиру. Недаром эйнхерии - герои, павшие в битве и взятые Одином в свой чертог - Валхаллу, делят свое время между сражениями, в которые они ежедневно вступают, и мирными

212

пирами, сменяющими кровопролитие . Таков, по крайней мере, был идеал воина.

Для бонда военные походы и грабежи не могут быть источником средств к существованию, так же как не может он рассчитывать на подарки конунга. Его благосостояние создается его собственным трудом.

“Рано встает,

кто без подмоги

к труду приступает,

утром дремота

работе помеха –

кто бодр, тот богат”37.

Конечно, таким способом трудно приобрести очень обширные богатства. Однако:

“Пусть невелик

твой дом, но твой он,

и в нем ты владыка;

пусть крыша из прутьев

и две лишь козы, это лучше подачек,

Пусть невелик

твой дом, но твой он,

и в нем ты владыка;

кровью исходит

сердце у тех, кто просит подачек” 38.

Этические нормы в варварском обществе расплывчаты и не сформулированы с той четкостью и категоричностью, какая присуща библейским заповедям. Поэтому нелегко реконструировать и отношение варваров к труду. Известно, что немалую роль в их хозяйстве играли рабы, которым поручались наиболее тяжелые и грязные работы: уход за скотом, вывоз навоза на поля и т. д. Рабыни прислуживали в доме, воспитывали хозяйских детей. Но главнейшими сельскохозяйственными работами, в частности пахотой, занимались и сами хозяева свободные общинники. В исландской “Песни о Риге”, представляющей собой своеобразную мифологическую социологию варварского общества, о занятиях рабов говорится так:

“Удобряли поля,

строили тыны,

213

торф добывали,

кормили свиней,

коз стерегли” 39.

Кроме того, Трэль - основатель “рода рабов” - “вил лыко, делал вязанки и целыми днями хворост носил”. Свободный человек - Карл

“быков приручал

и сохи он ладил.

строил дома, возводил сараи, делал повозки и землю пахал”

Его жена занималась прядением и следила за домом. Очевидно, в сельскохозяйственных занятиях авторы этой песни не видят ничего зазорного для свободного человека. Пахотой и постройкой хозяйственных сооружений не будет заниматься знатный, - он поглощен развлечениями, воинскими подвигами, дающими ему и славу и добычу. Ярл в “Песни о Риге” - лихой воин, совершающий завоевательные походы, владелец большого количества сельских дворов, охотник, любитель конных состязании и соревнований в метании копья. Он живет в богато обставленном доме, ест изысканные блюда, пьет вино. Вместе со своею женой знатного происхождения Ярл живет “в довольстве, достатке и счастье”, умножая свой род. Он щедро раздаривает людям сокровища, поджарых коней и дорогие уборы, разбрасывает кольца и рубит золотые запястья. Но для рядового соплеменника труд - основной источник средств, необходимых для жизни.

Представление о том, что труд порождает собственность, обнаруживается в записях варварских обычаев. Право владения считалось производным от факта обработки земли. Поэтому крестьянин мог производить заимку в общинных землях в таких размерах, в каких был в состоянии возделать ее. По норвежскому праву, на альменнииге - общей земле - можно было расчистить под пашню участок, до дальней границы которого бонд был в состоянии докинуть свой серп или нож, стоя у изгороди, отделявшей его собственный надел 41. Точно так же и луг разрешалось занять тому, кто первым положит на него косу42. В лесу дозволялось взять столько дров, сколько один человек сумеет нарубить и вывезти до захода солнца.

214

За хозяином, который в течение длительного времени возделывал землю, не встречая ни с чьей стороны притязаний на нее, признавалось право владения. Напротив, собственник, не использовавший земли, в конце концов утрачивал свои права. Право собственности не мыслилось варварами абстрактно: владением считали то, что подвергалось обработке.

Но одни лишь трудовые затраты сами по себе еще не создавали собственности на землю, - было необходимо освятить владение, совершить определенные сакральные процедуры, в результате которых общиной только и могли быть признаны права индивида. У скандинавов, юридическая терминология которых особенно интересна, так как непосредственно отражает систему их понятий (в отличие от латыни исторических памятников континента), установление прав на землю обозначалось словом helga -“освящать”, “посвящать”, “делать неприкосновенным”. Ритуалы, при посредстве которых совершалось освящение владения, ставили его под защиту и покровительство высших сил, а равно и права, и вместе с тем теснейшим образом связывали это владение с личностью того, кто совершал ритуал. Важнейшим средством присвоения - освящения был огонь. Исландец, желавший занять ничью землю, пустошь, должен был в течение дня (от восхода до заката) обойти ее границы, зажигая на определенном расстоянии ряд костров. Можно было выстрелить из лука стрелой с горящей паклей, - огонь опять-таки освящал участок, на который упала стрела ". Захваченное земельное владение нередко посвящали богу, обычно Тору, и тем самым лишали силы притязания на него всех других лиц. В исландском языке до сих пор выражение helga ser означает “объявлять своей собственностью”. Земли и иное имущество, по отношению к которым была произведена церемония освящения, находились под охраной права, и нарушение неприкосновенности владения каралось штрафами.

Таким образом, обладание владением опосредовалось божеством, приобретало сакральный характер. Труд и религия, правовые нормы и магические процедуры были между собою связаны и переплетались. Фактические отношения должны были получить не только юридическое признание, но и религиозную санкцию; поэтому они неизбежно приобретали символическое значение. Возделывая землю, человек вступал в сакрально-магическое взаимодействие с

215

природой и божественными силами. Знаковое оформление производственной деятельности придавало ей дополнительный смысл и высокое достоинство.

Судя по афоризмам, заключенным в “Речах Высокого”, и по исландским родовым сагам, идеал бонда сводился к безбедному существованию. Стремление к роскоши, присущее знати, не характерно для простых свободных. Но и для тех и для других богатство, создано ли оно собственным трудом или захвачено в битвах, не представляет самоцели. Оно не получает высокой оценки в рамках мировоззрения, господствовавшего в этом обществе. В строфах “Речей Высокого”, по-видимому, резюмирующих взгляды дофеодальной эпохи, подчеркивается эфемерность богатства и несущественность, незначительность его по сравнению с высшими ценностями, стоящими в центре внимания общественной морали. Богатство преходяще:

“Лучше живым быть,

нежели мертвым;

живой - наживает;

для богатого пламя,

я видел, пылало,

но ждала его смерть”.

“У Фитьюнга 44 были

сыны богачами

и бедность изведали;

может внезапно

исчезнуть достаток

-друг он неверный” 4Э.

Богатство не увеличивает достоинств человека и может оказаться даже вредным для его личных качеств:

“Иной не постигнет,

что вреден подчас

достаток рассудку;

один - богатей,

другой же – бедняк

и в том невиновен”.

“Если глупцу

достается в удел

любовь иль богатство,


216

не добудет ума он,

но чванство умножит

и спесью прославится”46

. Главное же - не богатство возвышает человека, но слава, - она остается в памяти людей и после смерти человека:

“Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но смерти не ведает

громкая слава

деяний достойных.

Гибнут стада,

родня умирает,

и смертен ты сам;

но знаю одно,

что вечно бессмертно:

умершего слава” 47.

Последние из цитированных слов не передают всех оттенков смысла подлинника. “Domr um dauoan hvern” буквально значит: “Суд (суждение) о каждом из умерших”. С. Пекарчик справедливо полагает, что в этих словах отразилось давление общественного мнения на индивида 48.

Противопоставление славы богатству в высшей степени характерно для мировоззрения людей варварского общества. В плане этого противопоставления богатство может цениться лишь постольку, поскольку оно способствует достижению славы и общественного уважения. Но, как мы видели выше, для этого надобно не накапливать богатства, а расточать, раздаривать, расходовать на пиры, короче говоря, превращать в знак личной доблести. Дар и пир оказываются ключевыми понятиями, связующими воедино хозяйство и культуру варваров.