Николаева И., Карначук Н. Культура варварского мира

ОГЛАВЛЕНИЕ

Гренландская песнь об Атли

Смерть Атли

Гудрун, дочь Гьюки, отомстила за своих братьев, как об этом много рассказывалось: она убила сначала сыновей Атли, а потом самого Атли и сожгла его палаты и всю его дружину. Об этом сложена такая песнь:

Атли когда-то

отправил к Гуннару

хитрого мужа

по имени Кнефрёд;

в вотчину Гьюки,

к Гуннару прибыл он,

в дом, к очагу,

к вкусному пиву.

Дружинники пили

в вальгалле вино

и гуннам не верили,

молчали предатели;

Кнефрёд воскликнул

недобрым голосом,—

на высокой скамье

сидел южанин.

“Атли я послан

сюда с порученьем,

верхом проскакал я

сквозь чащу Мюрквид

просить вас с Гуннаром

к Атли в гости,

в дом свой зовет он

вас, шлемоносные!

Дадут вам щиты

и пики на выбор,

в золоте шлемы,

попоны расшитые,

множество гуннов,

рубахи червленые,

стяги на копьях,

ретивых коней!

Широкое даст

Гнитахейд поле,

пики звенящие,

челны златоносные,

золота груды,

и Данда земли,

и лес знаменитый,

что Мюрквид зовется!”

Гуннар тогда

повернулся к Хёгни:

“Что скажешь,

брат младший?

Не знаю я золота

с полей Гнитахейд,

что нашей добычей

давно бы не стало!

У нас семь палат,
полных мечами,
их рукояти
в резьбе золотой,
конь мой, я знаю,
копей всех ретивей,
острее мой меч,
красивей мой шлем
из Кьярова дома,
кольчуги из золота,
и лук мой лучше
всех гуннских луков!”

[Хёгни сказал:]

Почему нам жена

кольцо прислала

в волчьей одежде?

Остеречь нас хотела?

Волос вплетен был

волчий в кольцо —

по волчьей тропе

придется нам ехать!”

Не подстрекали

родичи Гуннара,

молчали советчики,

воины смелые;

велел тогда Гуннар,

как должно владыке

от щедрой души,

на пиршестве княжьем;

“Фьёрнир, вставай!

Пусть вкруговую

ковши золотые

пойдут по рукам!

Пусть волки наследье

отнимут у Нифлунгов —

серые звери,—

коль я останусь!

Пусть мирные хижины

станут добычей

белых медведей,

коль я не поеду!”

Простились люди

с конунгом, плача,

когда уезжал он

из гуннского дома;

сказал тогда юный

наследник Хёгни:

“Путь свой вершите,

как дух вам велит!”

Рысью пустили
резвых коней
по горным склонам
сквозь чащу Мюрквид;
Хунмарк дрожал
от топота конского,
гнали покорных
по травам зеленым.

Атли владенья

они увидели,

воинов Бикки

на стенах высоких;

в палатах южан

скамьи поставлены,

на стенах тарчи,

щиты и доспехи,

стяги на копьях;

Атли там пил

в вальгалле вино;

стража была

наготове снаружи,

чтоб Гуннара встретить,

когда бы затеял

он с конунгом битву.

Первой сестра

братьев приметила —

хмельной не была она —

у входа в палату:

“Гуннар, ты предан!

Гунны коварны,

не справишься с ними,—

спасайся скорее!

Лучше б тебе
кольчугу надеть,
а не шлем, окованный
кольцами золота,
ясные дни

проводил бы в седле,

дал бы бледные трупы

норнам оплакивать,

дев гуннских воинственных

впряг в борону бы,

вверг бы ты Атли

в ров змеиный,

а ныне вы сами

в него попадаете!”

[Гуннар сказал:]

“Не успеть мне, сестра,

Нифлунтов кликнуть,

далеко искать

удалую дружину,

с холмов красных Рейна

воинов храбрых!”

Схвачен был Гуннар,

накрепко скован,

друг бургундов,

связан надежно.

Хёгни сразил

мечом семерых,

восьмого спихнул

в огонь пылавший.

Так должен смелый

сражаться с врагом,

как Хёгни бился,

себя защищая.

Спросили, не хочет ли

готов властитель

золото дать,

откупиться от смерти.

[Гуннар сказал:]

“Пусть сердце Хёгни

в руке моей будет,

сердце кровавое

сына конунга,

острым ножом

из груди исторгнуто".

Вырвали сердце

у Хьялли из ребер,

на блюде кровавое

подали Гуннару.

Гуннар воскликнул,

владыка дружины:

“Тут лежит сердце

трусливого Хьялли,

это не сердце

смелого Хёгни,—

даже на блюде

лежа, дрожит оно,—

у Хьялли в груди

дрожало сильнее!”

Вождь рассмеялся —

страха не ведал он,—

когда грудь рассекли

дробящего шлемы

и сердце на блюде

подали Гуннару.

Гуннар сказал,

славный Нифлунг;

“Тут лежит сердце

смелого Хёгни,

это не сердце

трусливого Хьялли,

оно не дрожит,

лежа на блюде,

как не дрожало

и прежде, в груди его!

Атли, ты радости

так не увидишь,

как не увидишь ты

наших сокровищ!

Я лишь один,

если Хёгни убит,

знаю, где скрыто

сокровище Нифлунгов!

Был жив он — сомненье

меня донимало,

нет его больше —

нет и сомненья:

останется в Рейне

раздора металл,—

в реке быстроводной

асов богатство!

Пусть в водах сверкают

вальские кольца,

а не на руках

отпрысков гуннских!”

[Атли сказал:]

“Готовьте повозку,

пленник закован!”

Атли могучий

Ехал на Глауме,
[непонятное место]
Гудрун богов

. . . . . . . . . . . . . . . . .

слез не лила,

войдя в палату.

[Гудрун сказала:]

“Клятвы тебя

пусть покарают,

которые Гуннару

часто давал ты,

клялся ты солнцем,

Одина камнем,

ложа конем и

Улля кольцом!”

И стража сокровищ,

Одина битвы,

поводья рвущий

на гибель повез.

I

Воины конунга
взяли живого,
в ров положили,
где ползали змеи;
в гневе один
Гуннар остался,
пальцами струн
на арфе касаясь;
струны звенели;
так должен смелый —
кольца дарящий —
добро защищать!

Атли направил

в путь обратный

коня своего

после убийства.

С топотом кони

теснились в ограде,

звенели доспехи

дружины вернувшейся.

Вышла Гудрун,

чтоб Атли встретить

с кубком в руках

золотым, как пристало:

“Конунг, прими

в палатах твоих

от Гудрун зверенышей,

в сумрак ушедших!”

Звенели чаши,

от пива тяжелые,

когда собрались

гунны усатые,

в палате толпились

храбрые воины.

Плавно вошла

с питьем яснолицая,

еду подала

побледневшему Атли,

сказала ему

слова оскорбленья:

“С медом ты съел

сердца сыновей —

кровавое мясо,

мечи раздающий!

Перевари теперь

трупную пищу,

что съедена с пивом,

и после извергни!

Не подзовешь,

не возьмешь на колени

Эйтиля с Эрпом,

веселых от пива;

не увидишь, как дротики

крепят на древки,

гривы стригут,

скачут верхом!”

Вопили неистово

люди в палате,

коврами увешанной,

плакали гунны;

одна только Гудрун

не стала оплакивать

братьев смелых

и милых сынов,

юных, немудрых,

от Атли рожденных.

Золото сеяла

лебяжьебелая,

челяди кольца

дарила червонные;

судьбе покорясь,

раздавала сокровища,

капищ она

не жалела, щедрая.

Атли беспечный

пьян был от пива,

меча не схватил,

не противился Гудрун:

иными бывали

их прежние встречи,

когда он при всех

обнимал ее нежно!

Постель она с лезвия

кровью насытила

рукой, в Хель ведущей,

выгнала псов,

дверь заперла,

подняла домочадцев,

дом запалила

в отплату за братьев.

Всех предала

огню, кто вернулся

из Мюркхейма вспять

после Гуннара смерти;

рушились балки,

дымилось капище,

Будлуигов двор,

щитоносные девы

падали мертвые

в жаркое пламя.

Довольно об этом!

Жены другие

кольчуг не наденут

для мести подобной!

Трем конунгам смерть

она принесла,

прежде чем гибель

ее постигла!