Ваш комментарий о книге

Баландин Р. Сто великих гениев

ЛОБАЧЕВСКИЙ
(1792—1856)

Ряд факторов свидетельствует, что его отцом следует считать не Ивана Максимова (Лобачевского), как указано в метрике, а Сергея Степановича Шебаршина (Шабаршина), который значился его воспитателем и опекуном. По крайней мере эта версия обоснована в книге математика Д.А. Гудкова «Н.И. Лобачевский. Загадки биографии», Н.Н», 1992.
Как бы то ни было, нет ни нужды, ни смысла менять всемирно известную фамилию творца новой математики. Упомянут биографический казус для того, чтобы стало ясно: с первых лет своей жизни Николай Иванович находился в необычном, можно сказать, двусмысленном положении. Вместе с братьями и матерью жил он в доме Шебаршина, имея фамилию Лобачевский. С Иваном Максимовичем если и виделся, то мельком, постоянно общаясь с Сергеем Степановичем. Правда, этот его второй (по-видимому, родной) отец умер, когда мальчику было пять лет— в 1797 году. Именно такую указывал Николай Иванович дату смерти отца, тогда как в это время Иван Максимович был еще жив.
Воспитывался Николай под влиянием Шебаршина не как безродный нахлебник, а на правах наследника (то же относится и к его братьям). Он не прозябал в бедности, как предполагали его первые биографы, а жил в семье со средним достатком, вполне обеспеченно. Все три брата официально считались «воспитанниками» землемера капитана Шебаршина, что в те времена частенько относилось к «незаконнорожденным» детям.
«Черты характера Николая Ивановича, — писал Д.А. Гудков, — целеустремленность, воля, способность доводить дело до конца; достижение своих целей, несмотря на сопротивление людей и обстоятельств, — все это было характерно и для Прасковьи Александровны, его матери. Она воспитывала эти черты в сыновьях своим примером, а также, видимо, и сознательно».
Негласный отец его был тоже достаточно сильной личностью. «Сергей Степанович Шебаршин, — по сведениям Гудкова, — исключительно талантливый, вспыльчивый
и борющийся за справедливость человек. Будучи по происхождению «из солдатских детей», он окончил университет, был геодезистом Сената, а затем странствовал по городам и весям России в качестве землемера...» На закате жизни он тяжело болел.
Обратим внимание на то, что геометрия Лобачевского, которую он назвал «воображаемой», в полном смысле земная, реальная. Именно мир геометрии Евклида идеален, требует предельно точных прямоугольных координат, не характерных для объектов природы. Реальное искривление координат на земной поверхности вынуждены учитывать, например, создатели глобусов и мелкомасштабных карт, отражающих обширные территории. Как знать, не услышал ли впервые об этом Николай от Сергея Степановича? Не стало ли это первое детское удивление (мы обитаем на поверхности шара, а видим ее плоской) тем исходным рубежом, от которого начался его путь к созданию новой геометрии?
В пять лет Николай Лобачевский остался сиротой. Имея на руках трех сыновей, Прасковья Александровна переехала в Казань и определила их в гимназию за казенный счет. Старший Александр учился отлично, подавал большие надежды, но вскоре после поступления в Казанский университет (только что открытый) утонул, купаясь в реке.
Николай и Алексей отличались смышленностью. Правда, Николай имел чересчур живой нрав. Он проказничал, досаждая учителям. Один из них как-то не выдержал:
— Послушай, Лобачевский, да из тебя со временем выйдет настоящий разбойник!
Николай поступил в 1807 году в Казанский университет, имея пусть и неглубокие, но разнообразные знания (изучал французский, латинский, немецкий и татарский языки, логику, философию, геометрию и тригонометрию, механику, физику, химию, естественную историю, архитектуру, фортификацию). Университет переживал пору становления. Студентов было сравнительно немного. Учились они, как говорится, не за страх, а за совесть. Большинство впервые ощутило радость познания. Перед ними открывался чудесный, необычайный, удивительный мир мысли и знаний.
С приходом в университет известного математика Бартельса уровень преподавания этого предмета резко повысился. Бартельс приучал студентов к творчеству. Тогда-то одним из способнейших его учеников стал Николай Лобачевский, к которому в университете было особое отношение. Сокурсники восхищались его выдумками, лихими проделками, а то и безобразиями. Так, однажды он смастерил ракету и ночью запустил ее на университетском дворе, едва не учинив пожар. Вызвав переполох, не признавался поначалу в содеянном и угодил в карцер. В другой раз привел корову, уселся на нее
верхом и стал потешать товарищей, изображая вольтижировку. Вдруг все смолкли: на крыльцо вышел ректор, изумленно глядя на упражнения студента. Естественно, последовало наказание. Короче говоря, на педагогических советах частенько склонялось его имя: то как ослушника, охальника и безобразника, то как весьма сообразительного, способного ученика.
Инспектор посвятил ему фискальное донесение в педсовет. По его словам, Лобачевский позволяет «мечтательное о себе самомнение, упорство, неповиновение, грубости, нарушения порядка и отчасти возмутительные поступки». Вдобавок еще «явил признаки безбожия». В результате, как гласил один из протоколов заседания педсовета, «Николай Лобачевский по отличным успехам своим и дарованиям в науках математических мог бы быть удостоен звания студента-кандидата, если бы худое его поведение не препятствовало сему, почему он и не одобрен...».
После проволочек Лобачевский получил степень кандидата, однако дисциплинированным так и не стал. Ректор Румовский написал: «Он отличные свои способности получает несоответственным поведением». И все-таки по настоянию нескольких профессоров своенравный студент был удостоен звания магистра. Он написал мемуары «Теория Эллиптического движения небесных тел», высоко оцененные Бартельсом. Этот ученый оказал самое благотворное влияние на Лобачевского, пробудив в нем любовь к математике и наделив соответствующими знаниями. Бартельс был человеком замечательным, талантливейшим ученым и педагогом. Рассказывали, что на вопрос, кто лучший математик в Германии, Лаплас ответил: «Бартельс». «А как же Гаусс?» — спросили его. «О, Гаусс — первый математик в мире».
Кстати, Гаусс тоже был учеником Бартельса. Лобачевскому безусловно посчастливилось иметь выдающегося учителя. Но ведь способных учеников в России Бартельс имел немало, а самым прославленным суждено было стать Лобачевскому. Почему? Прежде всего, благодаря неординарной личности, сообразительности, жажде познания и оригинальному складу ума.
Так в чем же суть научного открытия Лобачевского9 «Сооткры-ватель» специальной теории относительности французский математик Анри Пуанкаре утверждал: «Геометрия — это учение о свойствах, которые имели бы инструменты, если бы они были совершенными». Такое идеальное учение было создано Евклидом. Его геометрию оставалось только заучивать и учитывать Теория окаменела в своем совершенстве.
Математики много раз пытались покушаться на нее. Начинали с наиболее слабого звена — теоремы о параллельных линиях, справедливо сомневаясь в ее убедительности. Однако для успеха таких
«разрушительных» предприятий требовалось предложить что-то не менее убедительное и совершенное. Ректор Харьковского университета Т.Ф. Осиповский в начале XIX века высказал мысль о геометрии без постулата Евклида о параллельных. К тому времени Гаусс, по его позднейшему признанию, уже осмыслил эту идею, хотя выступать с ней публично не решился, остерегаясь общественного мнения. И венгерский математик Янош Бойяи (Больяи) создал не-эвклидову геометрию (хотя и чуть позже Лобачевского). Отец предупреждал его: «Молю тебя, не делай только и ты попыток одолеть теорию параллельных линий... Ради Бога, молю тебя, оставь эту материю, страшись ее не меньше, нежели чувственных увлечений, потому что и она может лишить тебя всего твоего времени, здоровья, покоя, всего счастья твоей жизни». Действительно, для Яноша открытие новых миров геометрии принесло тяжелые переживания, сжигающую ревность к другим первооткрывателям, мучительную меланхолию «непризнанного гения».
Немало неприятностей доставило открытие неевклидовой геометрии и Лобачевскому. Кстати, философская идея в этом случае опередила научную мысль; Кант на полвека раньше высказался о возможности «многоразличных видов пространства»: «наука о них была несомненно высшей геометрией».
Мемуары Я. Больяи «Аппендикс (приложение), содержащий науку о пространстве абсолютно истинную, не зависящую от истинности или ложности XI аксиомы Евклида», были опубликованы в 1832 году как дополнение к труду его отца Фаркаша («Опыт введения учащегося юношества в начала математики — элементарной и высшей»). А первый — 1826 года — доклад Лобачевского о новой теории, произнесенный в Казани и там же незамедлительно напечатанный, назывался. «Сжатое изложение основ геометрии со строгим доказательством теоремы о параллельных».
Лобачевский вернул геометрии ее первозданный смысл: обратился к системам реальных измерений, которые, даже выполненные с безупречной точностью, далеко не всегда подтверждаются аксиомами и теоремами Евклида. Например, для достаточно больших треугольников на земной поверхности (акватории) сумма углов будет меньше 180°, а четырехугольника — меньше 360°. Такова реальность!
Для осуществления подобных измерений на земной поверхности во времена Лобачевского требовалось немалое воображение (отсюда и название мемуаров «Воображаемая геометрия»). Но не мечтательно-фантастическое, а обращенное к действительности. Измерения в системе Евклида, помимо идеальных приборов, предполагают некое идеальное пространство, в частности космическую среду. Однако Лобачевский такое предположение не принял на веру. Он считал, что эту идею «проверить, подобно другим физическим
законам, могут лишь опыты, каковы, например, лишь Астрономические наблюдения».
Приоритет-реальности перед вольной игрой ума, природоведения перед комбинаторикой, — такова была принципиальная позиция Лобачевского. По его словам, в основании математики должны находиться понятия, «приобретаемые из природы». Он высказывался порой еще резче: «Все математические начала, которые думают произвести из своего разума, независимо от вещей мира, останутся бесполезными для математики».
Януш Больяи писал: «Из ничего я сотворил новый мир». И еще, учитывая незавершенность своих мемуаров: «Я уверен, что это доставит мне такую же славу, как если бы я уже дошел в открытии до конца».
Высказывания откровенные, вполне уместные в устах рекордсмена умственной эквилибристики, творца воображаемых миров, исполненного вполне естественного для незаурядной личности честолюбия. Нечто подобное мог бы сказать и Гаусс, хотя его честолюбие и без того было удовлетворено славой первого математика мира.
Для Лобачевского было иначе. Абстрактные умственные игры не слишком его увлекали; не вдохновляло и честолюбие. Подобно Ломоносову, он был патриотом, заботился о славе России, причем не на словах, а в своей деятельности как преподаватель и ректор Казанского университета, библиотекарь, а также и как ученый. Но главное, Лобачевский стремился постичь природу, великую правду Мироздания. Не потому ли он, совершив великое открытие, упорно, твердо, много лет утверждал свою правоту.
Самое замечательное в достижении Лобачевского: оно относится не только к математике, но и к естествознанию, а также к философии. Некоторые его идеи созвучны основным философским представлениям теории относительности. Он считал, что в природе мы познаем лишь движение, а пространство само по себе, вне его не существует. Или другая мысль: «Время есть движение, измеряющее другое движение». Пожалуй, эта формула поныне остается в науке неоцененной по достоинству.
Лобачевский жил и умер как-то очень по-русски. Болея и предчувствуя свой смертный миг, позвал жену:
— Прощай, Варвара Алексеевна, пришло время, в могилу надо, умирать пора, — протянул ей руку и тихо скончался.
...Интересную мысль высказал известный французский математик Таннери, сравнив Лобачевского с Колумбом, открывшим новый мир и не испугавшимся его причудливых очертаний. Английский ученый Клиффорд утверждал: «Чем Коперник был для Птолемея, тем Лобачевский был для Евклида. Между Коперником и Лобачевским существует поучительная параллель. Коперник и Лобачевский — оба славяне по происхождению. Каждый из них произвел революцию в научных идеях и значение каждой из этих революций одинаково велико. Причина громадного значения и той, и другой революции заключается и в том, что они суть революции в нашем понимании Космоса».
Наконец, хотелось бы привести и мнение другого величайшего ученого-творца XIX века, главное открытие которого определило многие черты наук нашего века — Д.И. Менделеева: «Геометрические знания составили основу всей точной науки, а самобытность геометрии Лобачевского — зарю самостоятельного развития наук в России. Посев научный взойдет для жатвы народной...»

ДАРВИН
(1809—1882)

Его имя известно всем со школьной скамьи. Этого нельзя сказать о его сочинениях, хотя некоторые из них интересны, написаны ясно и доступно, к тому же могут обогатить читателя новыми мыслями, фактами, пищей для размышлений. Угасший интерес к его трудам отчасти объясняется их былой популярностью и громким общественным резонансом.
Читающая публика была ошеломлена, возбуждена, а то и воз-мущёена его опубликованной в 1859 году монографией, посвященной естественному отбору как фактору биологической эволюции. Заметим, что книга разошлась в один день! Вскоре появилось второе издание. «Иногда высказывалось мнение, — писал Ч. Дарвин, — что успех «Происхождения...» только доказывал, что вопрос уже носился в воздухе и что умы были к нему подготовлены. Но я не думаю, чтобы это было верно, так как я не раз проверял мнения многих натуралистов и не встретил ни одного, который сомневался бы в постоянстве видов». Однако Дарвин упростил проблему. Он вроде бы забыл, что саму по себе идею естественного происхождения жизни и эволюции высказывал еще его дедушка Эразм — врач, натуралист и автор книги «Храм природы», изданной в 1803 году.
Жизнь организмов зародилась в море... Земная жизнь в безбрежном лоне вод, Среди пещер жемчужных океана Возникла, получила свой исход, Росла и стала развиваться рано; Сперва в мельчайших формах все росло, Невидимых и в толстое стекло,
Которые, киша, скрывались в иле Иль водяную массу бороздили; Но поколенья множились, цвели, Усилились и члены обрели..
У Эразма Дарвина есть даже упоминание о естественном отборе, хотя и очень обобщенное:
Жизнь производит веществам отбор; Все вредное спешит изгнать, как сор..
Но одно дело — более или менее абстрактные мысли о происхождении жизни, эволюции животных, естественного отбора, которые высказывались еще со времен античности, и другое — научные доводы, которые обосновывают идеи. Ко времени выхода книги Дарвина авторитет науки в Англии был уже велик, а потому его теория принималась всерьез. А ведь она шла вразрез с некоторыми библейскими преданиями!
Английский ученый и философ Дж.Д. Бернал в монографии «Наука в истории общества» (1956) отметил, что после дарвиновской работы «...от книги «Бытия», как точного описания истории, осталось весьма немного». Это обстоятельство, по-видимому, удручало некоторых — или даже многих — ученых, потому что заставляло решительно отбросить привычные с детства религиозные догмы о сотворении мира и человека.
Но был еще один важный общественный аспект теории естественного отбора и борьбы за существование (на него указал и Дж.Д. Бернал): появилось естественное «оправдание» капиталистической жестокой конкуренции, закабаления «неприспособленных» и выживания наиболее активных, ловких, предприимчивых... вне всяких моральных норм, ибо таков «закон природы»!
Социодарвинизм оказался созвучным капитализму с его «рыночной экономикой» (в чем Дарвин, конечно, был неповинен). И для революционных кругов идея суровой и беспощадной борьбы за выживание и господство была близка, понятна, приемлема. Недаром дарвинизм сразу же признали марксисты; он был чрезвычайно популярен в СССР. Даже странно, что такое революционное воздействие на общественное мнение и политическую жизнь оказал человек спокойный, рассудительный, гуманный и религиозный.
...Чарлз Роберт Дарвин был сыном врача. После классической школы поступил на медицинский факультет Эдинбургского университета, но бросил учебу; по настоянию отца перешел на богословский факультет в Кембридже. Окончив университет, отправился в кругосветное плавание на корабле «Бигль», длившееся 5 лет; вел разнообразные научные исследования, сделав ряд открытий и проведя ценнейшие наблюдения по зоологии, ботанике, экологии, геологии, антропологии, этнографии. Несколько лет обрабатывал эти богатейшие материалы, публикуя научные труды и дневники.
В его работах содержатся глубокие мысли и обширное собрание фактов. Трудом «Дождевые черви» он обогатил почврведение и экологию. Не менее интересны: «Насекомоядные растения», «Выражение эмоций у человека и животных», «Происхождение человека и половой отбор», «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле "Бигль"».
Ряд ученых и философов не соглашались с дарвинистами. В России убедительно критиковал это учение Н.Я. Данилевский, а П.А. Кропоткин писал о взаимопомощи как более важном факторе эволюции, чем отбор. Да и сам Дарвин не считал свое учение безупречным.
Вот что он писал: «Так как рождается гораздо более особей каждого вида, чем их может выжить, и так как на основании этого постоянно возникает борьба за существование, то из этого вытекает, что всякое существо, которое хотя незначительно изменится в направлении, для него выгодном по отношению к сложным и нередко меняющимся условиям его существования, будет представлять более шансов на сохранение и, таким образом, подвергнется естественному отбору. В силу начала наследственности отобранная разновидность будет стремиться к размножению своей новой измененной формы...
...Многое, касающееся происхождения видов, остается еще необъясненным, если только отдавать себе отчет в глубоком неведении, в котором мы находимся по отношению к взаимной связи живых существ, нас окружающих. Кто объяснит, почему один вид широко распространен и представлен многочисленными особями, а другой мало распространен и редок? И тем не менее эти отношения крайне важны, так как они определяют современное благосостояние и, как я полагаю, будущий успех и дальнейшее изменение каждого обитателя этого мира. Еще менее знаем мы о взаимных отношениях бесчисленных обитателей нашей планеты в течение прошлых геологических эпох ее истории. Хотя многое еще темно и надолго останется темным, но в результате самого тщательного изучения и беспристрастного обсуждения, на какое я только способен, я нимало не сомневаюсь, что воззрение, до недавнего времени разделявшееся большинством натуралистов и бывшее также и моим, а именно, что каждый вид был создан независимо от остальных, что это воззрение неверно. Я вполне убежден, что виды изменчивы и что все виды, принадлежащие к одному роду, непосредственные потомки одного какого-нибудь, большей частью вымершего рода, точно так же как признанные разновидности одного какого-нибудь вида считаются потомками этого вида. И далее я убежден, что естественный отбор был самым важным, хотя и не единственным фактором, которым было осуществлено это изменение».

МЕНДЕЛЕЕВ
(1834—1907)

По линии отца он был причастен к духовной, интеллектуальной прослойке общества: дед — сельский священник, отец — учитель гимназии, преподававший философию, изящные искусства, политическую экономию, логику, русскую словесность (позже стал директором гимназии). По линии матери в его роду были практические деятели — купцы Корнильевы. Они значительную часть своих доходов тратили на просвещение и благотворительность. Мария Дмитриевна, мать Дмитрия Менделеева, была начитана и получила неплохое домашнее образование.
Родился Дмитрий в Тобольске, семнадцатым ребенком в семье. В тот же год отец его ослеп и вышел на пенсию. Пришлось Марии Дмитриевне заботиться не столько о воспитании детей, сколько о том, чтобы прокормить их. Переехали в деревню Аремзянку, в 30 верстах от Тобольска, где был небольшой стекольный завод, принадлежавший ее брату, который жил в Москве и передал ей управление предприятием. Мария Дмитриевна занималась производством и организовала подсобное хозяйство.
«Там, на стеклянном заводе, управляемом моей матушкою, — писал Дмитрий Иванович, — получились мои первые впечатления от природы, от людей и от промышленных дел». В гимназию он поступил рано. Поначалу учился старательно, однако вскоре определились у него предметы нелюбимые. Особенно досаждала латынь, по которой он нередко получал единицы. В начальных классах его не оставляли постоянно на второй год или не исключали за неуспеваемость из уважения к отцу. Затем он заинтересовался физикой, математикой, географией, астрономией, историей. Стал успевающим учеником. В выпускном аттестате у него были только две удовлетворительные оценки: по Закону Божьему и по русской словесности. Первый предмет он не любил из-за необходимости заучивать догмы без размышлений, как зазубривают унылую латынь. А хорошей отметки по русской словесности он не мог получить, потому что плохо знал церковнославянский язык.
И в поздние годы литературное мастерство Менделеева не отличалось изяществом. А ведь в гимназии преподавателем русской словесности был замечательный писатель Петр Павлович Ершов — автор «Конька-Горбунка», умевший раскрыть перед учениками красоту, свежесть и мудрость русского языка. Впрочем, стиль Менделеева хотя и тяжеловесен, однако насыщен мыслями и образами. Просто, он часто в одном предложении старается сказать как можно больше, выразив не только главную мысль, но и ее ответвления, а то и отступления.
Свой первый крупный научный труд, по теории водных растворов, он предварил так: «Это исследование посвящается памяти моей матери ее последышем. Она могла его взрастить только своим трудом, ведя заводское дело, воспитывая примером, исправляя любовью и, чтобы отдать науке, вывезла из Сибири, тратя последние силы и средства. Умирая, завещала: избегать латинского самообольщения, настаивать в труде, а не в словах и терпеливо искать божескую или научную правду, ибо понимала... сколь многое еще должно узнать и как при помощи науки, без насилия, любовью, но твердо устраняются предрассудки и ошибки, а достигаются: охрана добытой истины, свобода дальнейшего развития, общее благо и внутреннее благополучие. Заветы матери считает священными Д. Менделев».
Он окончил гимназию рано, в 15 лет. Перед этим
пришлось пережить серьезные несчастья: умер отец, затем сестра, а в довершение бед целиком сгорел стекольный завод вместе со складом готовой продукции. Мария Дмитриевена, любя своего «младшенького», веря в его ум и трудолюбие, рискнула: ликвидировала все дела в Аремзянке, отправилась с Дмитрием и дочерью Лизой в Москву, к брату. Однако выпускникам Тобольской гимназии разрешалось поступать только в Казанский университет. Мария Дмитриевна привезла его в Петербург для поступления в Медико-хирургическую академию. Но уже после первого пробного посещение анатомического театра он понял, что учиться на трупах не сможет. Пришлось поступать в Главный педагогический институт.
И снова начались несчастья. Осенью 1850 года скончалась мать, а вскоре и ее брат Василий Дмитриевич, материально помогавший Дмитрию. Приходилось едва сводить концы с концами. А тут умерла двадцатипятилетняя сестра Лиза от туберкулеза; ту же болезнь определил доктор и у него. Но Менделеев не пал духом, продолжал учиться, много читал, увлекся химическими исследованиями и даже сумел окончить институт с золотой медалью. В студенческие годы он написал две научные работы учебные: «Человек как тело природы» и «О грызунах Петербургской губернии». Первая была связана с философией и общими проблемами естествознания, вторая — с биологической систематизацией, которая к этому времени достигла немалых успехов.
В чем же заключается главное достижение Дмитрия Ивановича Менделеева, поставившее его в первый ряд научных гениев? Ведь согласно опросам зарубежных авторитетных специалистов он был признан самым замечательным, крупнейшим ученым XIX века. А русские гении не в чести за рубежом, и вряд ли там хорошо знают его прекрасные работы по демографии, экономической географии и развитию производительных сил России; к тому же научных гениев в XIX веке.было необычайно много, но именно его английский ученый и философ Дж.Д. Бернал назвал «Коперником атомистической системы».
Главное достижение Менделеева в том, что из хаоса разрозненных химических элементов он создал стройное здание Периодической системы. Так был внесен свет в химическую картину мира. Это был великолепный творческий акт, великое озарение.
Подобная оценка может кому-то показаться сильно преувеличенной. На первый взгляд его система похожа на удачно разложенный карточный пасьянс. Кстати, история о том и свидетельствует. Дмитрий Иванович взял пачку визитных карточек, записал на них названия и главные свойства известных тогда 63 элементов и стал при каждом удобном случае тасовать и раскладывать так и эдак эту «колоду» элементов. В конце концов столь странный «химический па-
сьянс» сошелся... сначала во сне. Он, проснувшись, быстренько записал увиденное, и тогда же в 1869 году опубликовал соответствующую статью. Вот вроде бы и все.
Нет, не так просто. У него были предшественники, предлагавшие свои варианты периодической таблицы. Наиболее близко к открытию Менделеева подошел немецкий ученый Лотар Мейер, опубликовавший практически в то же время свою систему элементов, сходную во многом с менделеевской. Именно он разложил в относительном порядке «химический пасьянс». Его таблица — пример классификации известных к тому времени элементов. В этом она не отличается от многих других систем упорядочения фактов. Она не вторгается в неведомое, а является продуктом, можно сказать, научной комбинаторики.
Таблица Менделеева была идеальной системой. Кроме тех элементов, которые уже были известны (занесены на карточки), в ней присутствовали и «невидимки», бытие которых предполагалось автором, но никем еще не было доказано. Их существование и свойства определялись единственно волей и разумом творца'системы, его представлением о мировом порядке.
Автор шел на риск, выступив в роли провидца. Помимо всего прочего, он теоретически уточнил атомные веса некоторых известных элементов. Его система могла быть экспериментально проверена и опровергнута. Между прочим, обдумывал он ее не один год. И вдохновляла его вера в существование гармонично устроенного мироздания.
В последующие годы пробелы в таблице постепенно заполнялись. В этих-то пробелах, оставленных для воображаемых элементов, и заключалась гениальная идея автора.
Таблица Менделеева предваряла будущее!
До сих пор ученые продолжают разгадывать подтекст этой таблицы; ежегодно ей посвящают сотни научных статей. И все еще многое в ней остается не только загадочного, но и плодотворного, сулящего новые открытия.
Расцвет творчества Менделеева пришелся на «золотой век» русской культуры. А мировому признанию отечественной науки более всех содействовал Менделеев. Он сделал очень много и для развития русской научной мысли.
«Блестящие лекции Д.И. Менделеева в Петербургском университете, — вспоминал В.И. Вернадский, — остаются незабываемыми... Химический элемент являлся в них не абстрактным, выделенным из космоса объектом, а представлялся облаченным плотью и кровью, составной неотделимой частью единого целого — планеты в космосе... Сколько в это время рождалось мыслей и заключений, нередко шедших совсем не туда, куда вела логическая мысль лектора, дей-
ствовавшего на нас всей своей личностью и своим ярким, красочным обликом».
Не случайно, конечно, ученик Менделеева Вернадский стал одним из основоположников новой науки геохимии и разработал геохимическое учение о биосфере, области жизни.
Чтобы хоть сколько-нибудь полно представить творчество Менделеева, надо учесть, что из 26 томов собрания его сочинений всего лишь один посвящен периодической системе элементов, а экономическим темам — 4. Он, к примеру, проницательно отмечал: «Промышленное развитие есть высшее благо, современностью выработанное, а капитализм есть современное зло... Это сочетание лишь временно, лишь простая эволюция роста человечества...» Он требовал «таможенной защиты от иностранных конкурентов» и предлагал необходимые для этого меры. Его работы по индустриализации сельского хозяйства и развитию промышленности России содействовали экономическому подъему нашей родины.
Менделееву принадлежат оригинальные труды по общей, неорганической и органической химии, минералогии, метеорологии, геофизике, гидродинамике, воздухоплаванию, химической технологии, нефтехимии, метрологии, социологии, экономике сельского хозяйства, спиритизме (он с излишней серьезностью опровергал домыслы спиритов)... Прервем перечень, который можно продолжить.
Это был человек неуемной энергии, неугомонный, способный и осматривать шахты и нефтепромыслы, и подниматься ввысь на воздушном шаре, и изобретать новые приборы и технологии, и участвовать в проекте освоения Северного морского пути...
Что придавало ему силы, вдохновляло, подвигало на творческие подвиги? Жажда познания и любовь к России.
Это чувство утвердилось в нем еще в детстве и было сходным с любовью к матери. Вот его кредо, очень актуальное для нашего века: «Пока мы, своих нужд ради, потребляем или, правильнее, и истребляем и разрушаем так или иначе созданное, — в нас еще нет места высшим началам, человечеству свойственным, и низшее господствует в потребителях, а потому неизбежно проявляется в общем строе жизни... С материального рая на земле началось человечество, а в своей эволюции оно дошло до представления о рае внутреннем и духовном, поставив для его достижения первым условием не свое благо, а благо других и общее».
Для великих русских мыслителей — да и не только для них — таковы принципы творчества: патриотизм, стремление к познанию гармонии природы, сокровенных тайн бытия, нежелание (или неспособность) ограничиваться решением частных задач, ориентация на высшее благо, высшие духовные ценности, а не личное благополучие. И еще — сознание ограниченности своего ума и безгранич-
ной сложности мироздания.
В одной из своих записных книжек Дмитрий Иванович отметил: «Истинное высшее как в науке, так и в художестве, открывая или раскрывая нечто, вводя его в сознание... тотчас ставит нечто новое неясным, требующим такого же дальнейшего уяснения, то есть указывает бесконечность
Галилей, Ньютон, Иванов, Микеланджело, Бетховен, Пушкин. . Умникам — все ясно, все чисто; следовательно, ничего не открыто, все темно, коли нет бесконечного, как главного фона. Как неба — беспредельного».
Его при жизни нередко называли гением (посмертно — еще чаще) Он отшучивался. «Гений9 Какой там гений?! Работал всю жизнь, вот вам и гений».
Но работают, порой долго и плодотворно, многие люди, а таких, как он, слишком мало. Так, может быть, он был особо одаренной личностью?
Нет, он не выказывал никаких сверхъестественных талантов и не противопоставлял себя «массам». Подчеркивал, что не бывает человека самого по себе: «Вместе — только люди». Отвергал эгоистичный индивидуализм: «Гордитесь только тем, что сделано для других».

ВЕРНАДСКИЙ
(1863—1945)

Владимир Иванович Вернадский родился в семье профессора экономики и статистики Окончил Петербургский университет, работал минералогом, как химик стажировался в Западной Европе.
Под руководством В.В Докучаева проводил исследования почв в Центральной России, преподавал кристаллографию и минералогию в Московском университете; в 1906 году был избран академиком Петербургской академии наук. Был одним из крупнейших организаторов научных учреждений в России и СССР, плодотворно занимался историей и философией науки. Утверждал, что в духовной жизни общества одинаково важны философия, наука и религия. Основал геохимию и биогеохимию (изучающую глобальную деятельность живого вещества, совокупности организмов) Предполагал, что благодаря научной деятельности и труду человечество преобразует область жизни в ноосферу, где господствует разум. Вершиной его творчества стало учение о биосфере, которое за последние десятилетия активно разрабатывается в экологическом аспекте, но все еще недооценивается философами.
В XX веке в науке окончательно воцарилась узкая специализация. И лишь Владимир Иванович, верный классическим традициям, осуществлял синтез знаний, хотя был и творцом новых идей
Вспомним: около полувека назад в физике немало споров вы-звало предположение, что в мире элементарных частиц существует отличие правого и левого. Один из создателей квантовой механики, нобелевский лауреат (1945), швейцарец В. Паули тогда писал: «Я не верю, что Бог является левшой... и готов побиться об заклад на очень большую сумму, что эксперимент даст симметричный результат». Того же мнения придерживались едва ли не все авторитетные специалисты, например, один из основателей квантовой электродинамики, нобелевский лауреат (1965), американец Р. Фейнман, который, правда, все-таки рекомендовал провести опыт Вернадский же предвидел возможность различия правого и левого в микромире за 20 лет до того, как физики всерьез поставили эту проблему Он утверждал1 «Пространство-время глубоко неоднородно, и явления симметрии могут в нем проявляться только в ограниченных участках». Что и подтвердилось в 1956 году благодаря работам американских физиков (выходцев из Китая) Ли Цзундао и Янга Чжэньнина (нобелевских лауреатов 1957 года).
Чем объяснить столь замечательную проницательность9 Тем, что Владимир Иванович никогда не ограничивал себя узкими рамками одной научной дисциплины, а стремился понимать природу как целое. Поэтому умел и имел смелость выходить мыслью за пределы известных фактов
Не потому ли он, специалист по наукам о Земле, задолго до Второй мировой войны предупреждал о возможности использования атомной энергии для военных целей? В этой связи он первым — еще в 1910—1911 годах— заговорил о великой ответственности ученых перед обществом.
Предвидя начало «атомной эры», именно Вернадский организовал в 1922 году Радиевый институт (Петроград), затем академические комиссии, благодаря которым у нас развернули разведку радиоактивного сырья, изучали возможности использования нового вида энергии Это позволило нашим ученым в 1954 году создать первую в мире атомную электростанцию (Обнинск, Калужская область) и быстро ответить на появление в США атомной бомбы
Очень интересны и поучительны труды Вернадского, посвященные истории и философии науки, преимущественно — естествозна-
ния. До сих пор они почти не известны на Западе. Возможно, по этой причине около сорока лет назад произвела сенсацию работа американского ученого Т. Куна «Структура научных революций». А ведь значительно раньше, еще в начале XX века, Владимир Иванович не менее глубоко и более полно исследовал те же проблемы (впрочем, он предпочитал говорить не о революциях, а о вспышках научного творчества, рассматривая их не в узкоспециальном, а в широком, прежде всего в мировоззренческом и отчасти социальном аспектах, в связи с общим развитием духовной и материальной культуры).
В частности, Т. Кун, следуя укоренившейся традиции в физико-математических науках, выделял «установление значительных фактов, сопоставление фактов и теории, разработку теории», считая, будто этим исчерпывается «поле нормальной науки». А Вернадский особо подчеркивал важность для познания природы эмпирических обобщений. Кстати, учение о биосфере явилось именно великим эмпирическим обобщением.
Правда, еще до Вернадского английский океанолог,'иностранный член-корреспондент Петербургской АН Дж. Мерей, а также французский географ Ж.Э. Реклю и некоторые другие писали о сфере жизни, но ограничивались общими формулировками. Владимир Иванович окончательно обосновал учение о биосфере во время научной командировки в Париж (1923—1924), где работал в ряде институтов и читал в Сорбонне лекции по геохимии. В книгах «Очерк геохимии» (1927), «Биосфера» (1926) он раскрыл глобальные масштабы, огромное значение живого вещества и человека на планете.
«Живые организмы, с геохимической точки зрения, — подчеркивал ученый, — не являются случайным фактором в химическом механизме земной коры; они образуют его существенную и неотделимую часть. Они неразрывно связаны с косной материей земной коры, с минералами и горными породами». Исходя из этих предпосылок и геологических данных, он обосновал смелую идею о геологической вечности жизни и постоянстве массы живого вещества в истории Земли (точнее было бы сказать, о постоянстве геохимической активности живых организмов). В дальнейшем — до сих пор! — исследователи так и не обнаружили горные породы, существовавшие до появления живого вещества на нашей планете.
Первым о биосфере как особой планетной оболочке, охваченной жизнью, написал в 1875 году австрийский геолог Э. Зюсс. С тех пор это понятие вошло в науку, но только В.И. Вернадский раскрыл планетную и космическую сущность жизни в своем учении. Сначала он писал о «механизме биосферы», затем по отношению к ней стал употреблять определение «организованность», подчеркивая ее подобие организму, а не механической системе. Развивая эти взгляды,
можно предположить, что было бы плодотворно изучать биосферу именно как организм, осуществляющий обмен веществ, частично аккумулирующий лучистую солнечную энергию, обладающий системой памяти и накопления информации (земная кора). Данный подход мог бы, помимо всего прочего, расширить наши представления о сущности и формах жизни.
Другая идея Вернадского, заслуживающая серьезного внимания, относится к представлению о человеке — творении биосферы — не только как о телесном, но и духовном, интеллектуальном существе: «...Человек, являясь частью биосферы, только по сравнению с наблюдаемыми на ней явлениями может судить о мироздании». И еще: «До сих пор историки, вообще ученые гуманитарных наук... сознательно не считаются с законами природы биосферы — той земной оболочки, где может только существовать жизнь. Стихийно человек от нее неотделим».
Владимира Ивановича часто называют творцом учения о ноосфере (сфере разума). В действительности ничего подобного он не создавал, а выдвинул гипотезу, согласно которой человек преобразует природу, используя свой интеллект и руководствуясь научной мыслью. Термин «ноосфера» он заимствовал у своих современников, французских философов Э. Леруа и Т. де Шардена Однако сами они стали разрабатывать концепцию ноосферы под впечатлением сорбоннских лекций Вернадского и последующих бесед с ним...
Впрочем, справедливости ради надо заметить: еще в начале XX века упомянутый Дж Мерей писал: «...В пределах биосферы у человека родилась сфера разума и понимания, и он пытается истолковать и объяснить космос; мы можем дать этому наименование ПСИХОСФЕРЫ». Примерно то же имел в виду Т. де Шарден, говоря о «Духе Земли». В отличие от них, Вернадский исходил прежде всего из глобальной геологической деятельности человека, отчасти в развитие идей американского ученого Г. Марша («Человек и природа, или О влиянии человека на изменение физико-географических условий природы», 1866), немецкой географической школы XIX века (А. Гумбольдт, Ф. Ратцель и др.), а также ряда других исследователей. При этом Владимир Иванович подчеркивал особую роль науки: «Научной мыслью и государственно организованной, ею направляемой техникой, своей жизнью человек создает в биосфере новую биогенную силу».
Ученик Вернадского, замечательный минералог и геохимик академик А.Е. Ферсман называл эту геологическую силу не биогенной, а техногенной, справедливо отмечая принципиально важное значение техники в преобразовании природной среды. Однако Владимир Иванович, оставаясь энтузиастом науки, по-видимому, переоценивал ее роль в жизни людей и природы. Это стало особенно ясно во
второй половине XX века, когда остро встали экологические проблемы, связанные с уничтожением многих видов растений и животных, загрязнением природных вод, почв и атмосферы, обеднением ландшафтов, опустыниванием, истощением минеральных и водных ресурсов, дестабилизацией погоды и климата...
Анализ показывает: техногенез действует на биосферу преимущественно разрушительно, вызывает ее деградацию, а вовсе не переход на более высокий уровень сложности и организации. Она превращается в глобальную область господства техники (техносферу), чья деятельность направляется не столько научной мыслью, сколько системой постоянно растущих материальных потребностей, экономическими принципами, борьбой за власть и прибыль, а также другими факторами, в том числе невежеством.
Впрочем, Вернадский сознавал, что человек отчуждается от создавшей его природы. По его словам, «благодаря условностям цивилизации эта неразрываемая и кровная связь всего человечества с остальным живым миром забывается, и человек пытается рассматривать отдельно от живого мира бытие цивилизованного человечества. Но эти попытки искусственны и неизбежно разлетаются, когда мы подходим к изучению человечества в общей связи его со всей Природой» Он не мог представить, что люди будут и впредь рассматривать окружающую природу лишь как средство для удовлетворения своих материальных потребностей, мало заботясь о ее состоянии, используя научные достижения почти исключительно для экстенсивной эксплуатации ее ресурсов.
Ученый думал о ноосфере, надеялся на ее создание уже в XX веке Действительность опровергла эти мечты. Заблуждение гения9 Вряд ли. Только вот достижение того, что он подразумевал под ноосферой, оказалось необычайно трудной задачей. Ее не решить посредством создания более совершенных технических средств, технологий.
Еще древнегреческий философ Аристотель отметил: «Природа дала человеку в руки оружие — интеллектуальную и моральную силу, но он может пользоваться этим оружием и в обратную сторону; поэтому человек без нравственных устоев оказывается существом самым нечестивым и диким» Следовательно, на пути к ноосфере необходимо духовное обновление человечества, преобразование не столько окружающей среды, сколько внутреннего мира людей. Идея ноосферы обладает эвристическим потенциалом, помогая сопоставлять реальность с тем идеалом, к которому следует стремиться.
Сам Вернадский был, можно сказать, человеком ноосферы. Он старался делать все возможное для развития научных идей и претворения их в жизнь Работал на благо родины, науки и всего человечества, не обращая внимания на то, при какой власти трудится. Еще во времена Российской империи он организовал при Академии
наук Радиевую комиссию (1910) Во время Первой мировой войны стал одним из инициаторов создания и председателем академической Комиссии по изучению производительных сил России. Эти организации плодотворно работали и при советской власти. В гражданскую войну (1918—1920) он основал, став первым ее председателем, Украинскую академию наук. В дальнейшем ему довелось организовать ряд академических комиссий, лабораторий, институтов.
Конечно, Владимир Иванович был патриотом России — СССР. Однако отношение ученого к господствовавшей с 1917 года в стране марксистско-ленинской философии было, мягко говоря, неоднозначным. Не случайно официозные круги подвергали резкой и несправедливой критике его философские взгляды. Вернадский не стал отмалчиваться. Он откровенно признался «Я философский скептик. Это значит, что я считаю, что ни одна философская система... не может достигнуть той общеобязательности, которую достигает (только в некоторых определенных частях) наука». «Я как философский скептик могу спокойно отбросить без вреда и с пользой для дела в ходе моей научной работы все философские системы, которые сейчас живы». Это было сказано в 1932 году.
Преуменьшал ли ученый на самом деле значение философии? Нет. Он писал: «Философская мысль играет огромную, часто плодотворную роль в создании научных гипотез и теорий». Более того, надеялся, что философское осмысление концепции биосферы позволит преодолеть господствующее в науке механистическое мировоззрение, основанное на данных физико-математических и химических наук. По его мнению, разработанные таким образом модели мироздания и Земли демонстрируют механический синтез Космоса: «В сущности, этот мир космоса дает нам совершенно чуждое, нас не трогающее впечатление и, очевидно, представляет схему, далекую от действительности». И верил, что эта формализация будет преодолена: «Есть всегда ученые, которые ярко чувствуют и охватывают живую реальную природу нашей планеты, всю проникнутую вечным биением жизни, и для которых это понимание единой Природы является руководящей нитью всей научной работы».
Увы, и в этом случае он проявил излишний оптимизм. По-прежнему чрезмерно популярны модели мертвой Вселенной, рожденной., нет, взорвавшейся как некая сверхсупербомба (идея, обоснованная с позиций ядерной физики и квантовой механики), а также мертвой Земли, по которой механически перемещаются плиты литосферы (геофизическая теория). Жизнь и разум в подобных моделях остаются частными случайными и ничтожными явлениями в механике Мироздания. Ас позиций Вернадского следовало бы говорить о жизни Земли (не только — на земле) и предполагать возможность биосферы Вселенной.
Преобладание материальных ценностей над духовными, укрепление техносферы — тупиковый путь современной цивилизации. Он ведет к деградации области жизни, культуры и человеческой личности, о чем убедительно писал немецко-французский мыслитель, лауреат нобелевской премии (1952) А. Швейцер. Надо стремиться к тому, чтобы homo sapiens был разумным не по самоназванию, а по верности идеалам ноосферы: добра, справедливости, красоты, разума. И как бы ни были замечательны научные и философские идеи Владимира Ивановича Вернадского, не менее важен опыт и пример его творческой счастливой жизни. У него были ограниченные материальные и безграничные духовные потребности. Только при этих условиях на Земле сохранится великолепная биосфера и достойное ее человечество.

ЭЙНШТЕЙН
(1879—1955)

Во второй половине XX века он стал эталоном научного гения. Это странно. Науки бывают разные; некоторые натуралисты совершили крупные открытия сразу в нескольких из них, создавали новые научные направления. А Эйнштейн был физиком и никакими
другими областями знаний, например науками о Земле и жизни, не интересовался. Выдвинутые им теории относятся к явлениям весьма далеким от обыденной жизни. Они дали обильную пищу писателям-фантастам, журналистам. Возможно, это сыграло немалую роль в популяризации не столько даже его идей и личности, сколько имени. О нем слышали все, и портреты его видели, а вот в чем суть теории относительности или за что он был удостоен Нобелевской премии, каким он был человеком, расскажут немногие.
Не нам судить, достоин ли он своей беспрецедентной для
ученого славы. Споры о его теории относительности не смолкают по сию пору. Это делает честь оригинальности его мысли, но не позволяет дать ей окончательную оценку, хотя и без нее вклад его в физику велик. Что бесспорно — он был очень симпатичным, честным, добрым и мудрым человеком.
Как писал его биограф доктор физико-математических наук Б.Г. Кузнецов, «Эйнштейн никогда не думал о своей гениальности и отвечал характерным, необычайно искренним, совершенно детским смехом на каждую попытку присоединить к его имени этот эпитет. Размышления о собственной личности входят в тот комплекс «только личного», от которого гений освобождается, становясь выразителем «надличного» процесса».
Свой автобиографический очерк Эйнштейн начал нетривиально: «Вот я здесь сижу и пишу на 68 году жизни что-то вроде собственного некролога...» Но сообщает не о житье-бытье, а о том, как его захватывало познание законов Мироздания, выражаемых математическим языком. И пояснил: «Главное в жизни человека моего склада заключается в том, что он думает, а не в том, что он делает или испытывает. Значит, в некрологе можно в основном ограничиться сообщением тех мыслей, которые играли значительную роль в моих стремлениях».
Конечно же складывалась жизнь его не гладко, бывали и трагические моменты, и сильные переживания, и очень интересные встречи. Но все это было для него не самым главным. По его словам, «радость видеть и понимать есть самый прекрасный дар природы».
Как писал Б.Г. Кузнецов, «Эйнштейн рассказывает в своей автобиографии, как в его сознании все обыденное, преходящее, личное, уступало место всеохватывающему стремлению к познанию реального мира в его единстве...
... — Только человек, никогда не думавший о себе, мог с такой отрешенной от всего личного последовательностью разрабатывать теорию, рвавшею с очевидностью наблюдения, с очевидностью логики, с тысячелетней традицией, теорию, «безумную» в самом высоком и благородном смысле этого слова. В этом смысле душевная чистота Эйнштейна кажется нам неотделимой от титанической силы мышления».
Детские годы Альберта Эйнштейна не предвещали появления научного гения. Родился он в германском городе Ульме, на левобережье Дуная у подножия Швабских Альп, в семье владельца электротехнического магазина. В католической школе, а затем в гимназии он, мягко говоря, не блистал успехами в учебе. С шести лет учился играть на скрипке — тоже без особых успехов. Он хорошо усваивал только то, что его волновало и увлекало. Так, разучивая сонаты Моцарта, он ощутил радость гармонии и вскоре стал играть
вполне прилично. Сходным образом на него подействовал... учебник геометрии. Возможно, и здесь его захватило чувство гармонии.
Отличался он замкнутым характером. Писавший о годах его детства А. Мошковский подчеркнул- «Его называли пай-мальчиком за болезненную любовь к правде и справедливости. То, что тогда окружающим казалось болезненным, представляется сейчас выражением исконного, неистребимого инстинкта. Кто знает Эйнштейна как человека и ученого, тому ясно, что эта детская болезнь была лишь предвестницей его несокрушимого морального здоровья».
Учился Эйнштейн в Цюрихском политехническом институте (тоже без особых успехов). Преподаватель математики талантливый ученый Герман Минковский позже, прочтя первые статьи Эйнштейна, был немало удивлен: от этого студента он не ожидал ничего подобного Хотя ничего удивительного не произошло. Способность учащегося, усваивающего «готовые» знания, очень редко совмещаются с талантом творца, открывателем нового.
После окончания института ему пришлось думать не о научных изысканиях, а о пропитании. Он преподавал в школе и училище, перебивался кое-как, знакомые ему помогали устраиваться на работу. Порой приходилось совсем не сладко. Хотя он не унывал, называя себя «веселым зябликом». Так прошел год, начался 1902-й. И тут ему улыбнулась удача: благодаря протекции друга его приняли экспертом в Бернское патентное бюро.
Начались поистине «звездные годы» в его жизни. После службы он мог свободно заниматься научными исследованиями — без каких-либо экспериментов, чисто теоретически, путем размышлений, сопоставлений фактов и формул он «выпытывал» у природы ее Законы. После первых статей опубликовал в 1905 году три небольших по объему, но необычайно емкие по содержанию работы. Создал фотонную концепцию света, объяснив фотоэффект; объяснил броуновское движение; создал специальную теорию относительности (в статье «К электродинамике движущихся тел»).
В одном из писем он так изложил суть своей теории: «Еще в древности было известно, что движение воспринимается только как относительное. В противоположность такому факту физика базировалась на понятии абсолютного движения. В оптике исходят из мысли об особом, отличающемся от других движении. Таким считали движение в световом эфире К последнему относятся все движения материальных тел. Таким образом, эфир воплотил понятия абсолютного покоя, связанного с пустотой. Если бы неподвижный, заполняющий все пространство световой эфир действительно существовал, к нему можно было бы отнести движение, которое приобрело бы абсолютный смысл. Такое понятие могло быть основой механики. Попытки обнаружить подобное привилегированное движение в
гипотетическом эфире были безуспешными. Тогда вернулись к проблеме движения в эфире, и теория относительности сделала это систематически. Она исходит из предположения об отсутствии привилегированных состояний движения в природе и анализирует выводы из этого предположения. Ее метод аналогичен методу термодинамики; последняя является ни чем иным, как систематическим ответом на вопрос: какими должны быть законы природы, чтобы вечный двигатель оказался возможным».
К нему пришло признание. Он становится профессором теоретической физики в Цюрихе, Праге, Берлине, где возглавил физический институт. В эти годы он сформулировал общую теорию относительности, а в 1921 году был удостоен Нобелевской премии «За заслуги в области математической физики и особо за открытие закона фотоэлектрического эффекта» Не пожелав сотрудничать с нацистами, он эмигрировал в США, где работал в Принстонском институте фундаментальных исследований.
Эйнштейн писал: «Идеалами, освещавшими мой путь и сообщившими мне смелость и мужество, были добро, красота и истина. Без чувства солидарности с теми, кто разделяет мои убеждения, без преследования вечно неуловимого объективного в искусстве и науке жизнь показалась бы мне абсолютно пустой».
Это были не просто красивые слова или желание представить себя в светлом ореоле (и то, и другое были Эйнштейну чужды).
Таковы были принципы его жизни. Они неявно отражены в его автобиографии, упомянутой выше (ее очень полезно прочесть каждому, кого интересует путь познания). Он рассказывает в ней о движениях научной мысли, которые определяются трудами и озарениями ученых. О себе он упомянул в числе многих, — не из ложной скромности, а из-за объективности и честности, ясного понимания «соборности» научного творчества. Он относился к познанию как поискам истины и смыслу жизни.
«Еще будучи довольно скороспелым молодым человеком, — вспоминал Эйнштейн, — я живо осознал ничтожество тех надежд и стремлений, которые гонят сквозь жизнь большинство людей, не давая им отдыха. Скоро я увидел и жестокость этой гонки...» Познание мира «манило как освобождение...». В очерке «Причины научного исследования» он высказался в том же духе: «Как и Шопенгауэр, я, прежде всего, думаю, что одно из наиболее сильных побуждений, ведущих к искусству и науке, — это желание уйти от будничной жизни с ее мучительной жестокостью и безутешной пустотой, уйти от уз вечно меняющихся собственных прихотей».
Обратим внимание, как он писал о своих современниках. «Истинное моральное величие его личности было причиной, вызывавшей ярую ненависть многих интеллигентов, скорее всего ограниченных... Я считаю большой удачей для себя то, что знал такого высокообразованного и духовно чистого человека» (о Поле Ланжевене). «Даже в такие времена, как наши, когда политические страсти и грубая сила нависают, как мечи, над головами встревоженных и трусливых людей, знамя идеала нашего поиска истины держится высоко и в чистоте. Этот идеал — вечная связь, объединяющий ученых всех времен и стран, на редкость совершенно отражен в личности Макса Планка». «Сегодня мы с радостью и благодарностью чтим память человека, который больше, чем кто-либо другой, на Западе, способствовал освобождению умов от церковных оков и научных догм... Своими трудами и величием своей личности Коперник призывал людей быть скромными». «Необычайное отсутствие у него человеческих слабостей не действовало унижающе на близких. Каждый чувствовал его превосходство, но оно никого не подавляло, потому что он... всегда проявлял доброжелательность ко всем (о Генрихе Антоне Лоренце).
Наконец, еще одно его суждение, относящееся к'Марии Скло-довской-Кюри, но, подобно предыдущим характеристикам, помогающее понять, каким был он сам: «Моральные качества выдающе-ейся личности имеют, возможно, большее значение для данного поколения и всего хода истории, чем чисто интеллектуальные достижения. Последнее зависит от величия характера в значительно большей степени, чем это обычно принято считать».

БОР
(1885-1968)

Его личность и творчество вполне подтверждают ту мысль, которая высказана в конце предыдущего очерка: интеллектуальные великие достижения зависят прежде всего от величия характера.
Нильс Хенрик Дэвид Бор в детстве и юности больше всего увлекался философией и футболом. Его отец Христиан, профессор физиологии, основал один из первых в Дании футбольных клубов, в котором играли оба его сына. Учеба давалась Нильсу легко. Правда, на первых порах младший брат Гарольд обогнал его и в футболе (Гарольда включили в сборную Дании на Олимпийских играх), и в остроумии (Нильс отговаривался: «Я лишен дара дерзости»), и в защите магистерской диссертации.
Из Гарольда получился отличный математик. Его старший брат был неторопливей, не спешил с экспериментами и выводами и в конце концов стал одним из крупнейших физиков мира.
Окончив Копенгагенский университет, Нильс работал в Англии (в Кавендишской лаборатории и у Э. Резерфорда в Манчестере), а затем преподавал в Копенгагене. Он женился на Маргарет Нордлунд, дочери богатого датского пивовара, благодаря финансовой помощи которого Бор создал в 1916 году Институт теоретической физики, вскоре ставший одним из крупнейших центров науки, изучавшим главным образом структуру атома и его ядра. Бор смело отказался от электродинамики и предложил новую философию физики микромира.
По словам Эйнштейна, работа Бора по строению атома — «высшая форма музыкальности в области мысли». «Атом Бора» построен по законам не простой механики, а квантовой. Она предполагает своеобразные «прыжки» в пространстве-времени, «квантовые состояния» электронных орбит-оболочек, окружающих атомное ядро, а также излучаемых порций света. Он дал свое объяснение структуре и механизму распада ядра атома, и в 1922 году его удостоили нобелевской премии.
Несмотря на свой научный авторитет, Нильс Бор всегда готов был обсудить и поставить под сомнение свои концепции, не терял интерес к познанию. Как писала его биограф Рут Мур, «как-то в конце семинара, один из студентов подошел к Бору и пожаловался, что дискуссии и затрагиваемые в них сложнейшие вопросы, которые еще предстоит решить, вызывают у него головокружение.
— Если кто-нибудь скажет, что у него не кружится голова, когда он думает о квантовых проблемах, значит, он ничего в них не понимает, — ответил Бор, явно соглашаясь со студентом.
Бор являл собой прямую противоположность тем ученым, которые, создав теорию, остаток жизни посвящают ее защите. Он сам искал недостатки и слабые места в собственной теории, настаивал на всестороннем изучении проблемы и никогда не соглашался удовлетвориться первым попавшимся решением. Любая проблема, которую он разрабатывал, к моменту ее решения теряла почти всякое сходство с первоначальным своим вариантом».
В дискуссии, развернувшейся после одной из лекций, 19-летний Гейзенберг заявил, что в результатах Бора кроется ошибка; более того, ему удалось доказать свою правоту. Бор был в восторге и немедленно пригласил молодого человека на прогулку, во время которой они продолжали спор. Вскоре к ним присоединился Паули, он также не преминул включиться в дискуссию. Это доставило Бору живейшее удовольствие. Он пригласил обоих молодых физиков в Копенгаген для продолжения работы.
Подобно Эйнштейну, Бор не оставался в стороне от общественно-политических проблем, активно выступая в защиту мира, за недопустимость использования атомной энергии и достижений научной мысли в военных целях (кстати, во время Второй мировой войны он проявил немалое личное мужество, не пожелав сотрудничать с фашистами, оккупировавшими Данию). Свою позицию он определил ясно: «Мы, наблюдатели природы, обязаны помнить, что являемся неотъемлемой ее частью. Это налагает на нас особую ответственность. В настоящее время цивилизация стоит перед исключительно серьезной угрозой, требующей пересмотра отношений между народами. Мы должны обеспечить устранение беспримерной опасности, нависшей над миром, и добиться того, чтобы простые люди всех стран стремились к повышению благосостояния на планете на основе гигантского научного прогресса».
Нильс Бор, подобно Галилею, Ньютону, Эйнштейну, был не только выдающимся физиком, но и глубоким мыслителем. Его идеи оказали немалое влияние на философию познания. Он особо подчеркивал значение того, как проводится наблюдение, каким образом получены те или иные результаты, а не только «голым» фактам. Впрочем, предоставим слово ему самому: «Важное значение физической науки для развития общего философского мышления основано не только на ее вкладе в наше непрерывно возрастающее познание той природы, частью которой мы являемся сами; физическая наука важна и тем, что время от времени она давала случай пересматривать и улучшать нашу систему понятий как орудие познания. В нашем столетии изучение атомного строения материи обнаружило неожиданное офаничение области применимости классических физических идей и пролило новый свет на содержащиеся в традиционной философии требования к научному объяснению. Необходимый для понимания атомных явлений пересмотр основ и предпосылок однозначного применения наших элементарных понятий имеет поэтому значение, выходящее далеко за пределы одной только физической науки...
— ...Взаимодействие между атомными объектами и измерительными приборами составляет неотъемлемую часть квантового измерения. Поэтому данные, полученные в различных экспериментальных установках, не могут быть объединены в том смысле, как обычно; необходимость принимать во внимание условия, при которых получены те или иные опытные данные, прямо требует дополнительного способа описания.
...Для объективного описания и гармоничного охвата опытных фактов необходимо почти во всех областях знания обращать внимание на обстоятельства, при которых эти данные получены».
...Рассказывают, что один из гостей Бора удивился, увидя над дверями его деревенского дома подкову: «Неужели вы, великий ученый, верите, что подкова приносит счастье?!» «Конечно, не верю, — усмехнулся Бор. — Но говорят, она приносит счастье и тем, кто в это не верит».
Остается лишь добавить: в научных исследованиях важно не только то, какие получены данные и каким образом. Даже не то, какие из этого сделаны выводы, построены теории, выдвинуты гипотезы. Великие открытия совершают не какие-то особенные «мозговики» с необычайным интеллектом, а великие личности, обладающие прекрасными человеческими качествами.