Дмитриев А.В. Социология юмора

ОГЛАВЛЕНИЕ

ОЧЕРК ТРИНАДЦАТЫЙ

ЮРИДИЧЕСКИЙ АНЕКДОТ
КАК РЕАКЦИЯ ОБЩЕСТВА

Юридическое разрешение конфликта обычно рассматривается в соответствии с канонической, не предполагающей отклонений процессуальной схемой, что связано с абсолютизацией идеи государственности и права. При этом реакция как общества в целом, так и сталкивающихся сторон, не находящих адекватной возможности выразить свое отношение к регулированию конфликта, может принимать необычные и неожиданные формы. Исследователь подобного рода реакции сталкивается с феноменом амбивалентности — двойственности переживания, связанного с тем, что у человека или группы людей — участников конфликта проявляются одновременно два противоположных чувства: симпатии и антипатии, любви и ненависти. Коренится абмивалентность в противоречивости системы ценности. По А.С.Ахиезеру, каждый человек осмысливает любое явление через дуальную оппозицию, через поиск смысла в преодолении этой оппозиции, через “переваривание” каждого из этих полюсов[147].

Так непосредственное участие судебных органов в процессе разрешения конфликта приводит к расщеплению его на “официальный” и “неофициальный” уровни. Если на первом рациональность воплощения в государственных решениях, кажется, торжествует, то второй уровень определенно не “вписывается” в общепринятые и санкционированные элементы культуры.

Эта несанкционированная “критическая” культура может найти отражение в анекдоте — одной из форм рефлексии, критики социальной жизни. Представляя собой краткий устный рассказ бытового или общественно–политического содержания с неожиданно шутливой или сатирической концовкой, анекдот не только является свидетельством противодействия официальной культуре, но и служит социальным индикатором роста напряженности в определенных группах.

Юридический анекдот в этом отношении наиболее показателен. Он сопровождает всю историю государственности, достигая особенного расцвета в ее переходные периоды.

— Как создаются анекдоты? Садятся и сочиняют?

— Нет, сначала сочиняют, а потом садятся.

Или:

— Кто у Вас там сидит и сочиняет?

— Кто сочиняет, тот и сидит[148].

Таким образом, анекдот в годы тоталитаризма взял на себя функции не только информации о судебных процессах, но и городского, интеллигентского фольклора. Б.Слуцкий, к примеру, с иронией писал:

Место государства

в жизни личности

уменьшается до неприличности.

Люди не хотят

читать газеты.

Им хватает слушать анекдоты.

Функционально анекдот, вызывая смех, снижает сложившиеся правовые ценности, престиж медиатора конфликта, помогая тем самым возвышению “Я” над асоциальным “не Я”. Смех в подобных случаях, находясь в дуальной оппозиции к серьезности правовых актов, как бы смягчает положение участников конфликта. Он приводит к переосмыслению уже сложившегося правового опыта, может стать стимулом его изменения. Так вполне безобидные анекдоты и шутки по поводу “нетрадиционных” форм сексуальных отношений явно расшатывали сложившуюся практику уголовного наказания за них.

Судят гомосексуалиста. Прокурор произнес яркую обвинительную речь. Обвиняемому предлагают последнее слово, от которого он жеманно отказывается. Все удивлены. Судья снова предлагает обвиняемому произнести речь. Наконец, тот соглашается и говорит: “Ну, если Вы уж так настаиваете, я скажу... Мне очень и очень нравится прокурор!”

В тоталитарном обществе власти видят в анекдоте разрушительную силу, поскольку вызываемый им смех выступает против идеологии, которая выполняет интегративные функции. Серьезность и окружающая ее тайна несовместимы со смехом — таково кредо любой авторитарной власти. Позволить смеяться над собой для нее означает признать свое банкротство. Ну, нет. Именно поэтому по правдоподобным рассказам очевидцев правый берег Беломорканала обустраивали рассказчики анекдотов, а левый — их слушатели.

История взаимоотношений судебной власти и сочинителей анекдотов в России прослеживается исследователями с середины XVII в. П.Н.Полевой считал, что небольшие “смехотворные” повести (фацеции) и шарты (анекдотические рассказы) появились на Руси одновременно с рыцарскими романами предположительно из Польши.

Но из наиболее знаменитых юмористических произведений, посвященных правосудию, выделяется французский фарс “Адвокат Патлен”, приписываемый поэту Ф.Вийону. Из пяти персонажей фарса — два юриста: сам адвокат и судья, совершенно не разбирающийся в плутнях Патлена. Но крестьянин Тибо перехитрил всех, даже продувного адвоката. Последний же согласно замыслу автора олицетворяет все пороки профессии: жадность, хитрость, ум.

“Как я ни силюсь там и сям

Прибрать хоть что–нибудь к рукам —

Напрасный труд! Не странно ль это?..

А все ж — без хвастовства! — я малый

Не промах. Большего хитрюги

Не сыщется у нас в округе.

Я, после мэра, всех умней”[149].

Среди оригинальных русских произведений XVII в. отмечаются два направления, “в равной степени свойственные характеру человека и его постоянному отношению к действительности: одно шутливое и веселое, с оттенком легкой и добродушной иронии; другое — мрачное, безжалостное, суровое...”[150].

К первому направлению относятся все те произведения, в которых осмеивается жалкое состояние тогдашнего судопроизводства, ненасытное корыстолюбие и взяточничество судей и нескончаемая волокита при рассмотрении тяжб. Сюда относятся “Повесть о шемякином суде” и “Повесть о Ерше Ершовиче” — наиболее известные памятники смеховой литературы[151].

В основе “Повести о шемякином суде” лежит происшествие, из–за которого бедняк, обвиненный богатым братом, попом и горожанином, оказался на скамье подсудимых. Благодаря казуистической ловкости судьи Шемяки бедный крестьянин был оправдан, но сам процесс и приговор кажутся образцом сатиры на любое судопроизводство.

“Повесть о Ерше Ершовиче” также содержит зеркальное отражение тогдашних законов, порядков и обычаев. Действующие лица этого произведения — боярин Осетр, воевода Сом, выборные Судак и Щука, челобитчик Лещ и ябедник Ерш — представляют собой своеобразную группу “противовеса” официальной судебной культуре.

Повесть, по сути дела, представляет собой сатирическую басню, где высмеиваются не только судебная практика, но и человеческие отношения в нескольких проявлениях. “Драгоценнейший исторический документ”, по словам В.Г.Белинского, отражает русский национальный ум с его тонкой насмешливостью[152].

Насмешки Ерша, в частности, заключены в словах, произнесенных после произнесения обидного приговора “казнить торговой казнию — против солнца повесить в жаркие дни”. Ерш заявил, что судьи судили не по правде, а по мзде и, плюнув им в глаза, он “скочил в хворост: только того Ерша и видели”.

М.Зощенко, делая выписки из “Русской правды”, обратил внимание на следующий пункт:

“Если убьют купчину немца в Новгороде, то за голову десять гривен”. Далее он меланхолично замечает: “Столь унизительно низкая цена за голову иностранного специалиста в дальнейшем, правда, была доведена до сорока гривен и убийство интуристов, видимо, стало не всем по карману и не всем доступно, но все же цена была немного больше, чем удар чашей или рогом по отечественной морде... Однако не будем разбираться в этих психологических тонкостях. Деды небось туго знали, что делали”[153].

Владимир Мономах являлся продолжателем законодательной работы Ярослава Мудрого, причем он внес в “Русскую правду” много изменений. Они были следующие:

1) за убийство из мести был установлен штраф, как ныне за неверное сведение в газете.

Но штраф был до того ничтожный, что самый бедный человек, лишенный возможности ежедневно обедать, мог позволить себе дважды в день совершить убийство из мести;

2) убийство пойманного вора не считалось убийством, но ворам закон запрещал попадаться, и воры никогда не обходили закон;..

“...Министров юстиции тогда еще не было, и судьи имели полную возможность судить по существующим законам. Но судьи были истинные патриоты. Они поняли, какой вред могут принести патриотическим идеям писаные законы, и за небольшое вознаграждение они стали показывать, как можно обходить законы”[154].

Современный анекдот, по сути дела, содержит многое из приемов, использованных в упомянутых произведениях (контраст, противоречие, отклонение от признанной нормы и пр.), отличаясь, однако, более заостренными сатирическими формами. Его суть можно объяснить при помощи теории смеха А.Бергсона: “Будет комическим всякий распорядок действий и событий, который дает нам внедренные друг в друга иллюзии жизни и ясное впечатление о механическом устройстве”[155]. По мнению Бергсона, смешным будет любой автоматизм и косность, которые противоречат действительности. Известный философ современности затратил много усилий, подыскивая примеры и анализируя приемы для утверждения своих выводов. Один из таких приемов он назвал “инверсией”. “Представьте себе, — пишет он, — несколько лиц в известном положении: вы получите комическую сцену, если сделаете так, что данное положение превратится в свою противоположность, а роли переменятся... Так мы смеемся над подсудимым, который читает нравоучения судье, над ребенком, который пытается поучать своих родителей... История преследователя, ставшего жертвой своего преследования, обманутого обманщика составляет основу многих комедий. Мы находим ее уже в старинных фарсах. Адвокат Патлен учит клиента, как надуть судью; клиент пользуется той же уловкой, чтобы не заплатить адвокату. Сварливая жена требует, чтобы муж исполнял всю работу по дому, и составляет для него подробнейший список обязанностей. Когда она попадает в чан, муж отказывается вытащить ее оттуда, говоря: “Этого нет в твоем списке”[156]. Критики Бергсона, впрочем, подмечали некоторую ограниченность концепции “наличности автоматизма”. Вспомним, что Б.Дземидок считал, что нас не может рассмешить ни солдатская муштра, ни выдержанное в едином ритме выступление группы гимнастов[157]. Наверное, в определенной степени это так. Но все же можно найти в качестве контраргумента случай из той же армейской жизни:

— Капитан Хендерсон, — сказал военный прокурор, — объясните суду, что произошло в вашей роте седьмого сентября.

— В этот день я проводил занятие по строевой подготовке и подал рядовому Гейнсу команду “Бегом”, но он ее не выполнил и продолжал идти шагом.

— Рядовой Гейнс, — обратился председатель суда к обвиняемому, — вы знаете, что, отказываясь выполнять приказ, вы совершаете серьезное преступление. Почему вы не выполнили приказ?

— Ваша честь, — ответил рядовой, — как вы знаете, согласно уставу после предварительной должна подаваться исполнительная команда.

— Да, это так, — подтвердил председатель суда.

— Но дело как раз в том, что капитан подавал только предварительную команду “Бегом”, а исполнительную “Марш” не подавал.

Решением суда рядовой был оправдан[158].

Как бы то ни было, в научной социологической и правовой литературе юридическое регулирование конфликтов обычно рассматривается как прямолинейный монолог. Так, например, с момента принятия Основ уголовного судопроизводства 1958 г. принято считать, что оценка доказательств представляет собой мыслительную деятельность суда, прокурора, следователя и лица, производящего дознание. Получается, что обвиняемый, его адвокат, потерпевший и другие участники процесса права на оценку доказательств не имеют[159].

С точки зрения социолога такая ситуация является абсолютно ненормальной. Уже отмечалось, что каждое явление, в том числе и конфликтное, по своей сути амбивалентно. Юридический монолог, представляя одну из сторон, находится в противоречии с диалогом, он утверждается всевозможными средствами, и любое решение, отражающее этот монолог, воплощает собой единственную правду–истину. А следствием подобного подхода, как это ни парадоксально, может стать не только нарушение основных прав человека, но и существующего законодательства. В противоположность монологу диалог в юридическом контакте характеризуется восприятием оппонента (адвоката, подзащитного, свидетеля) не как неприятного человека, не как закоренелого преступника, лжесвидетеля, а как в определенной степени приемлемого участника процесса с минимальным элементом единства.

Пример юридического монолога:

В зале суда публика ведет себя очень шумно. Судья восклицает:

— Если вы не замолчите, я буду вынужден всех вас удалить! Мы и так рассматриваем уже четвертое дело, не слыша ни слова...

При диалоге атмосфера в суде несколько иная.

Судья: — Свидетель, вы должны говорить правду, одну только правду и ничего кроме правды.

— Да, господин судья.

— Что в таком случае вы можете сказать по обсуждаемому делу?

— А что можно сказать при таких ограничениях?

При либеральной демократии регулирование конфликта является предметом настоящего диалога, результатом и одновременно предпосылкой правового развития общества. Это положение в определенной степени является идеальным, а иногда и иллюзорным. Однако реакция общества на правосудие как орган улаживания конфликтов по мере культурного развития становится комфортнее, т.е. более приемлемой. В разрозненном обществе правосудие выступает как одна из альтернатив регулирования в противоположность сохранению ценностей локализма, основанного на обычае, традиции, уравнительности[160].

В юридической и философской литературе, например, обращалось внимание на чисто японский способ разрешения конфликтов. Расположенность к согласованным действиям и решению спорных проблем в рамках компромисса составляет одну из основных черт японского образа жизни. Для Японии характерны решения подавляющего большинства проблем (по статистике, более 94%) в узком кругу и без суда — путем внесудебных дискуссий и согласований между заинтересованными сторонами[161]. Возможно, что именно из–за этого своеобразия юридические анекдоты в этой стране встречаются чрезвычайно редко. Признание вины или признание поражения почти автоматически означает прекращение как карательных, так и ответных действий.

В разделенных и кризисных обществах юридическое вмешательство в конфликт может привести к его псевдорешению или в худшем случае переносу его на другой уровень. Общество обычно четко улавливает эту особенность в разных формах рефлексии, в частности в контркультуре и критике. Смех стимулирует критику и вследствие этого может считаться начальным элементом разрушения общепринятых формальных способов разрешения проблем.

Наиболее остро высмеиваются процессуальные нормы — рассмотрения и разрешения в судебном заседании гражданских и уголовных дел. Излюбленный объект насмешек и шуток — судебно–профессиональная культура и ритуал судебного процесса. Несколько реже высмеиваются сами нормы материального права. И обычно эти анекдоты все равно связаны с судебным процессом.

В Нью–Йоркском суде слушалось дело по обвинению молодого человека, который нарушил свое обещание жениться. Истица, заявив, что юноша разбил ее сердце, потребовала компенсации и получила по суду 10 тыс. долл.

Второе дело было связано с наездом автомобилиста на девушку, которая получила травму (перелом нескольких ребер). Судья приговорил нарушителя к штрафу в 100 долл. Вывод: не разбивайте девушкам сердца, бейте по ребрам.

Что касается судебного ритуала, то наибольшее внимание юмористов привлекает открытие председательствующим судебного заседания, а также право подсудимого по окончании судебных прений произнести последнее слово. При открытии заседания обычно зачитывается, какое дело подлежит разбирательству. В работе А.Л.Ликаса предлагается такая форма обращения:

“Товарищи! Суд приступает к рассмотрению уголовного дела о хулиганстве (хищении государственного имущества, изнасиловании и т.д.). Основной задачей суда является установление объективной истины по делу. Если суд убедится, что совершено преступление, ему надлежит установить, виновен ли в совершении этого преступления Иванов Иван Иванович или нет. В случае вины подсудимого будет постановлен обвинительный приговор и определена мера наказания. Если же вина Иванова доказана не будет, то подсудимый будет оправдан, поскольку советский суд осуждает и наказывает только виновных.

Суд стремится к полному, всестороннему и объективному исследованию всех доказательств по делу. Решение о вине или невиновности Иванова суд примет в соответствии с законом и своим внутренним убеждением, которое сложится в результате исследования и оценки всех доказательств по делу”[162].

Для сравнения можно привести вступительное слово председательствующего при рассмотрении тяжбы между двумя американскими нефтяными компаниями в Техасе за право владения спорным участником. Перед началом судебного разбирательства было сделано следующее заявление:

— Члены суда получили от компании “Баксос–ойл” чек на сумму 100 тыс. долл., а от компании “Наксос–ойл” — на 150 тыс. Я могу сообщить, что компании “Наксос–ойл” будет возвращена разница в 50 тыс. долл., после чего суд решит дело по справедливости.

Последнее слово обвиняемого перед вынесением приговора обычно характеризуется в том же духе.

Судья: Ваше последнее слово, подсудимый!

Подсудимый: 10 тыс. и ни цента больше!

Или другой вариант:

— Подсудимый, почему вы отказываетесь от последнего слова?

— Думаю, что это ни к чему, господин судья. Все, что нужно было сказать, сказал мой адвокат, а все, что не нужно было говорить, сказал прокурор...

Центральной фигурой насмешек общества, бесспорно, считается судья. Среди участников судебного разбирательства он, как известно, председательствует, “но при решении всех вопросов, возникающих при рассмотрении дела и при постановлении решения, приговора, определения, равноправен с народными заседателями”[163] (последняя часть фразы представляется анекдотичной, несмотря на серьезный источник, из которого она позаимствована).

Еще более привлекательным для юмористов представляется одна из функций судьи, связанная с воспитательным воздействием процесса на обвиняемого и присутствующую в зале суда публику. Эффект нашего воспитания зачастую предопределен интеллектуальным уровнем судьи:

— Вы обвиняетесь в нарушении общественного порядка! — строго говорит судья. — Что вы скажете в свое оправдание?

— Хочу сказать, ваша честь, что даже выпив пару рюмочек, я всегда веду себя чинно и благородно. Ведь я не такой безнравственный, как Фицджеральд, не столь распущенный, как Киплинг, не такой пакостник, как Хемингуэй, не беру примера с необузданного Голсуорси или лишенного изящества Шекспира...

— Хватит, хватит! — прерывает его судья. — Десять суток. А вы, пристав, составьте список всех, кого он назвал, и доставьте их сюда! Мы с ними разберемся.

Настойчивые требования властей к юридическим органам привнести в судебный процесс морально–этические нормы, заставить судью произносить моральные проповеди являлись, на наш взгляд, не только малопродуктивными, но и абсурдными по существу. Мораль и политика, мораль и право — явления разного уровня. По сравнению с правом мораль представляет собой более высокий уровень сознания и самосознания. Разумеется, мораль может присутствовать при правовых решениях, однако, постепенно проникая в область права, она в конечном итоге способствует ослаблению последней. Форсирование же этого процесса приводит к полной его дискредитации. При смешении моральных и правовых норм, при преувеличении роли первых происходит абсурдное действие. Русский правовед Б.Кистяковский писал, что на “одной этике нельзя построить конкретных общественных форм. Такое стремление противоестественно: оно ведет к дискредитированию этики и к окончательному притуплению сознания”[164].

Этико–идеологические установки судьи подвергаются сомнению со стороны публики по нескольким причинам. Помимо объективных (главным образом противоположные интересы участников процесса) чисто субъективные факторы дают много любопытного материала. Профессиональное тщеславие судей, их определенные личностные качества (черствость, самомнение, языковая казенщина) встречаются часто, что немедленно подмечается и используется в разнообразной критической форме. Особенно остро публика реагирует на морализаторство, проявляемое председательствующим:

— Для чего вы живете, что вы делаете для общества? — спросил судья у рецидивиста.

— Как что делаю? Вы меня удивляете, ваша честь. Я даю работу полиции и суду!

Диалог между судьей и подсудимым разрушает превосходство первого. Именно по этой причине судьи обычно предпочитают монолог и строго пресекают возможные возражения и реплики.

— Обвиняемый, — говорит судья, — вы такой интеллигентный человек, а...

— Сожалею, господин судья, что не могу ответить вам подобным комплиментом, ведь я присягал говорить только правду...

Другой важный участник судебного разбирательства — государственный обвинитель обычно не скрывает свою личную позицию, что не мешает ему иметь (как предполагают многие теоретики) “объективность, полноту и всесторонность — метод, способ познания истины, в равной мере присущие прокурору и суду”[165].

Во время перерыва в судебном заседании говорят прокурору:

— Неужели вы не видите, что подсудимый дебил.

— Это не повод для его оправдания — дебилы точно такие же люди, как мы с вами.

При равноправном диалоге обвиняемого и прокурора ролевое поведение последнего несколько меняется.

Обвиняемый говорит прокурору:

— А теперь поклянитесь на Библии, что все сказанное вами про меня — чистая правда.

В другом процессе свидетель давал очень пространные объяснения на каждый вопрос.

— Отвечайте “да” или “нет”, — прогрохотал обвинитель, — нам ни к чему ваши подробности.

— Но не на каждый вопрос можно отвечать “да” или “нет”!

— На каждый! — обрезал обвинитель.

— Ну, — сказал свидетель, — тогда ответьте: у вас уже перестали на допросах бить подозреваемых ногами?

Профессиональные черты адвоката обычно отражаются в общественном мнении гипертрофированно. Остроумие, цинизм, беспринципность, жадность — постоянные объекты шуток со стороны окружения. Так называемые исторические анекдоты издавна свидетельствуют об этом.

М.Твен был приглашен в гости к известному адвокату. Хозяин дома, держа руки в карманах, так представил гостя собравшимся:

— Вот редкий случай! Юморист, который действительно смешон!

— Вы также являете собой редкий случай, — сказал ему М.Твен. — Адвокат, который держит руки в собственных карманах.

Авторы современных анекдотов с теми или иными изменениями постоянно эксплуатируют эту тему, причем в отличие от других объектов насмешек (судья, прокурор, заседатели) агрессия здесь проявляется в заметно меньшей степени.

— Как закончился бракоразводный процесс Джонсонов?

— Как и положено. Супруг получил автомобиль, супруга детей, а адвокат — все остальное в качестве гонорара.

Судопроизводство, разумеется, привлекает основное внимание своей значимостью в конфликтом взаимодействии различных групп, однако и другие виды регулирования не минует острое слово анекдота. При разрешении конфликтов между различными участниками каждая из сторон, как правило, стремится к диалогу, причем слабейшая из них с настойчивостью стремится к равноправию как с посредником в споре, так и с противником. При взаимодействии является существенным то, какие ценности победят в этих возможных диалогах отдельных людей, втянутых в конфликт. Диалог приобретает партнерский характер, если взаимодействие совершается с помощью сообщений, в которых обнаруживаются цели и методы деятельности обеих сторон, а также когда существуют условия обоюдной критики этих целей и методов. Доброжелательность, снисходительность сторон ведут к находчивости в поиске форм ненасильственных действий и в конечном итоге к разрешению конфликта[166].

Любая конфликтная ситуация имеет определенное социальное содержание. Какой бы причиной она ни вызывалась, в ходе ее разрешения затрагиваются те или иные ценности. Это важная особенность человеческого поведения. Воздействие путем засвидетельствования требует некоторого психологического подхода. Прежде всего в поведении, являющемся реализацией ценностей, следует выделить действия, направленные на демонстрацию этих ценностей другим людям.

Оно проявляется, например, при взаимоотношениях между сотрудниками ГАИ и участниками дорожного движения — водителями автомобилей. В данном случае имеет место “вертикальный конфликт”, возникающий в области отношений власти и подчинения. Сотрудник ГАИ выполняет при этом функции регулирования, надзора и наказания, возложенные на него государством. Именно при таких обстоятельствах и возникают проблемные ситуации, при которых межличностные конфликты между сотрудником и водителем составляют примерно 75%[167].

С.Л.Дановский, проанализировав жалобы водителей по поводу деятельности патрульных милиционеров — сотрудников ГАИ, пришел к выводу, что имеет место явное различие ролевых позиций конфликтующих сторон, что способствует искаженному представлению водителя (слабая позиция) о подлинных намерениях сотрудника милиции (сильная позиция), приписывая ему злой умысел (взятка), черствость, глухоту к различным доводам. Для сотрудника это неравенство чревато опасностью другого рода — превышением и злоупотреблением своих служебных полномочий, сопровождающимся к тому же некорректным поведением.

С учетом частоты конфликта (40 млн. нарушений в год) и неизбежного расширения его вширь как потерпевшей, так и выигравшей сторонами (рассказы и жалобы друзьям, родным и т.д.) в него втягивается масса других людей. Заинтересованные опосредованно в его разрешении действующие лица формируют общественное мнение, как правило, враждебное, настроенное не столько персонально против кого–то, сколько против системы, правил и аппарата регулирования[168].

Критический настрой общественности включает в себя в качестве неотъемлемой черты шутки и анекдоты о придирчивости, невежественности и жадности сотрудников ГАИ.

Машина проскакивает на красный свет. Свисток инспектора, машина останавливается.

— Ваша фамилия? — спрашивает милиционер.

— Иванов, — отвечает водитель.

— Не валяйте дурака, назовите настоящую фамилию.

— Ладно, меня зовут Лев Толстой!

Инспектор записывает эту фамилию, вручает квитанцию о штрафе со словами.

— Вот так бы сразу и сказали. Думали меня надуть, а?

Другая сторона конфликта также придумывает массу историй о непрофессионализме водителей, их тупости и упрямстве.

На улице с односторонним движением пьяный водитель гонит вовсю в противоположном направлении. Постовой его останавливает и спрашивает:

— Скажите, куда вы так спешите?

— Сам не знаю, — отвечает водитель, — вижу только, что опоздал, все машины уже возвращаются.

В этих анекдотах служители порядка предстают вежливыми, интеллигентными людьми. В то же время нарушители лгут, изворачиваются и дерзят как только могут. Подобные элементы воззрений на нарушителей носят не только корпоративные, очерчивающие границы группы особенности, но и зачастую содержат элементы агрессии. Наиболее распространенными являются шутки о кавказцах за рулем.

Милиционер останавливает машину и рассматривает водительские права.

— Дарагой, что смотришь, что не нравится?

Какие права были, такие и купил.

(вариант: Не было автомобильных прав, пришлось купить права на вождение самолета).

В 60–е годы популярными были анекдоты о водителях–евреях, которые могут выкрутиться из любого положения. Случай (классический):

Милиционер останавливает нарушителя и просит объяснить, почему тот превысил скорость.

— Ну какой же русский не любит быстрой езды?

— Ваши водительские права.

— Ну какие могут быть права у еврея?

Некоторые специалисты не находят в подобных шутках и анекдотах социального подтекста, объясняя их чисто подсознательной реакцией на подавление извне. Когда между противоположными тенденциями возникает острый конфликт, отступление одной из сторон обычно неосознанное. Особенно болезненные переживания вытесняются из области сознания и забываются. Но, по Фрейду, такие тенденции продолжают сохранять активность. Подавленные импульсы появляются в замаскированном виде — так запретное чувство вражды может ненамеренно выразиться в якобы невинных шутках, оговорках. Тайные, замаскированные каналы дают возможность изжить некоторые напряжения безвредно для себя и даже сохранить свою респектабельность[169].

Полиция останавливает автомобиль, петляющий по шоссе.

— Сэр, мы должны проверить вас на алкоголь!

— Отличная идея, ребята! А где у вас здесь поблизости бар или ресторан?

Социологи и психологи считают, что нет такого общества, где перестанут сочинять анекдоты. Как булыжник — оружие пролетариата, танки — оружие правительства, так анекдот — оружие интеллигенции. Что касается его специфического проявления — так называемого “юридического” анекдота, то, надеюсь, читатель заметил две его функции. Первая из них прямо связана с конфликтом (анекдот как агрессивная реакция общества на его разрешение), вторая — с социальным контролем (анекдот как регулятор поведения сторон в конфликте). В более широком социальном контексте шутки и остроты, содержащиеся в анекдоте, выражают доминирующие в обществе ценности, а в психологическом аспекте смягчают напряженность и сокращают дистанцию между конфликтующими сторонами.
Обратно в раздел социология