Перну Р. Крестоносцы

ОГЛАВЛЕНИЕ

Мистика и политика

II. Крестоносец без веры

Странный крестоносец выходил в море из Бриндизи 28 июня 1228 г. Возглавлявший весьма скромную армию — всего 1500 рыцарей и около 10000 пехотинцев — маленький лысый человек, севший в этот день на корабль, был не кем иным, как императором Священной Римской империи Фридрихом II Гогенштауфеном, который к императорской короне еще ранее присоединил корону короля Иерусалима. Но несмотря на титулы короля и императора, Фридрих II тем не менее не принадлежал к христианскому воинству, поскольку был отлучен от церкви, и это было впервые, что вопреки официальной воле папы крестоносец отправлялся в крестовый поход.

Фридрих II принял крест тринадцать лет назад во время своей коронации в Ахене 25 июля 1215 г. Но коронованный императором при поддержке папства после поражения От-тона Брауншвейгского, понесенного за год до этого от Филиппа Августа на поле сражения при Бувине, Фридрих II Гогенштауфен, воспитанный Иннокентием III как верный сын церкви и бывший до этого Римским королем, за эти тринадцать лет сделал все, чтобы обмануть надежды пап, возлагавшиеся на его персону, и ясно дать понять, что он остался верным традиционной политической линии германских императоров в их борьбе с церковью. Внук Фридриха Барбароссы по своему отцу Генриху VI, он, как и отец, посылал свои армии против Рима, но будучи наследником нормандских королей Сицилии по своей матери Констанции, он с самого начала царствования придавал большое значение сицилийским владениям и вопреки обещаниям, данным папе Иннокентию III, укреплял связь сицилийской [232] короны и германской. В то же время этот суверен, проявлявший «несравненный ум», не преминул проявить и скандальный для той эпохи религиозный скептицизм. Как ни в чем не бывало он из года в год откладывал исполнение своего крестоносного обета, пока в 1227 г. возмущенный его проволочками папа не отлучил его от церкви.

К этому времени его явное пренебрежение к защите христианства на Востоке действительно привело к настоящей катастрофе. На Латеранском соборе 1215 г. было принято решение о походе, который, как было сказано, избрал своей целью Египет и завершился взятием Дамьетты в 1219 г. Но он не мог быть успешным и реально не имел смысла без одновременных действий Фридриха II против Палестины, которых от него ждали. Он отправил кое-какую помощь, но сам не поехал, и оборонительная война, ведшаяся после взятия Дамьетты, обернулась поражением. Город пришлось вернуть, а в заключенном на восемь лет перемирии оговаривалось, что оно может быть нарушено только в случае прибытия в Святую Землю коронованного короля. Ясно, что имелся в виду Фридрих II, которого ждали: «Само положение вашего королевства, — писал ему папа Гонорий III, — разве не обязывает вас более чем кого другого, к борьбе за веру?» Действительно, Сицилия более чем когда-либо ранее, становилась настоящей базой для операций на Востоке, как это и предчувствовали нормандцы..

Но не в характере императора было считать себя связанным обетом. Обстоятельства, однако, явно подталкивали к его исполнению. После поражения под Дамьеттой Жан де Бриенн, король Иерусалима по своей жене, приехал к папе, чтобы убедить его и христианских государей в необходимости передачи инициативы военных операций именно королю Иерусалима и объединения под его властью всех военных сил, какие можно будет собрать. Разгром под Дамьеттой разве не был следствием пагубных решений папского легата Пелагия, совершенно не согласовывавшего их с баронами? В общем, Жан де Бриенн хорошо понимал необходимость покончить со скрытой анархией, подтачивавшей заморское королевство. Завоеванные земли, оказавшиеся под угрозой, не могли более существовать без [232] крепкого согласия, требовавшего объединения сил под единым руководством. Гонорий III сразу же увидел в этом предложении возможность заинтересовать Фридриха II лично, на участие которого в отвоевании Святой Земли он продолжал возлагать надежды. Тут же возник план его женитьбы на наследнице Иерусалимского королевства Изабелле, дочери Жана де Бриенна, и Фридрих II с радостью откликнулся на эту возможность присоединить к своим коронам еще одну и утвердить свою власть в королевствах Востока, о чем мечтали его предки, особенно Фридрих Барбаросса. Что касается Жана де Бриенна, то ослепленный перспективой стать тестем императора, он с энтузиазмом присоединился к папскому плану.

«Бракосочетание, — сообщается в «Деяниях киприотов», — было согласовано и совершено так, что император велел подготовить и снарядить двадцать галер для отправки в Сирию, чтобы привезти барышню Изабеллу, королеву Иерусалима... Он отрядил рыцарей и слуг на галеры, чтобы ее сопровождать, и послал прекрасные подарки и драгоценности этой даме, ее дядьям (Жану и Филиппу д'Ибелинам) и другим родственникам... Все бароны, рыцари, буржуа, народ готовили лучшие платья и прочее, подобающее празднеству по случаю столь великой свадьбы и коронации; барышню отвезли в Тир, и там ее сочетал браком и короновал архиепископ Тирский Симон».

В брак вступили через поверенного маленькая принцесса четырнадцати лет, в возрасте Джульетты, и император, не имевший ничего от Ромео, с репутацией, уже более чем тревожной. Процитированная выше хроника, принадлежащая Филиппу Новаррскому, блестящему историку и изысканному поэту, посвящает нас в дурные предчувствия, возникшие у несчастной девочки в разгар празднеств. «Празднество с турнирами, танцами, церемониями продолжалось пятнадцать дней, а когда наступил день 8 июля 1224 г., королева взошла на галеру, присланную императором. На прощание ее сестра Алиса, королева Кипра (дочь Изабеллы Иерусалимской и Генриха Шампанского) и другие дамы проводили ее до моря, все в слезах, как будто предчувствуя, что никогда ее больше не увидят, как оно и случилось; а Изабелла, обратив напоследок взор на [234] сушу, сказала: «Вверяю тебя Господу, милая Сирия, не увижу я уже тебя», и это ее предчувствие сбылось».

В продолжение романа были грубо нарушены данные ранее обещания вечером в день свадебного пиршества в Бриндизи Фридрих II дал понять своему тестю, осуществлявшему лишь в качестве опекуна Изабеллы королевскую власть, которая по предварительному соглашению с будущим зятем должна была сохраняться за ним до его смерти, что он считает это соглашение недействительным и отныне берет себе корону Иерусалимского королевства.

А бедная Изабелла должна была через два года кончить свое полное слез существование, произведя на свет в шестнадцать лет сына Конрада. «Эта дама недолго прожила с императором, родив сына с большим трудом, отчего и умерла. Ребенок выжил и был назван Конрадом», — сообщают тексты того времени. Фридрих не имел снисхождения ни к ее юношеской слабости, ни к женской чувствительности и без зазрения совести обманывал ее, содержа настоящий гарем, преимущественно из мавританских женщин. С этого времени его явное безбожие, а также дружеские связи с мусульманами заставляли подозревать его в тайной приверженности к исламу. Обвинение кажется необоснованным, и, как заметил Рене Груссе, «он, видимо, ценил в исламе не что иное, как легкость мусульманских нравов». Гарема недостаточно было, чтобы сделать его мусульманином, и впоследствии он скандализировал как арабов, так и христиан своим полным безверием.

Уникальная личность этот император, который еще в XIII в. предвосхитил государей эпохи Ренессанса, какими ' их представлял Макиавелли. У некоторых историков нашего времени он вызвал неумеренные хвалы. В нем хотели видеть предтечу «просвещенного деспота», веротерпимого образованного скептика, короче — суверена Нового времени, занесенного в феодальную эпоху. Но если последовательно проанализировать акты его царствования, то придется несколько исправить это представление о нем. Он действительно был человеком блестящего ума, [235] приобретшим обширные познания в сицилийском обществе, которое традиционно со времен нормандских королей было широко открыто влиянию и мусульманской цивилизации, и западной, пользуясь достоянием обеих культур. Однако было бы преувеличением изображать его ученым: его научная деятельность ограничилась составлением трактата о соколиной охоте, каких в ту эпоху было множество. Его дух широкой веротерпимости и симпатии к исламу не помешали ему начать правление четырехлетней кампанией против сицилийских мусульман, которым он устроил настоящую [236] «войну на искоренение»{43}. Мусульмане Сицилии действительно пользовались при нормандских королях широкой веротерпимостью, сравнимой с той, что была в отношении христиан в мусульманской Испании, но при Фридрихе они оказались доведенными до положения сервов христианских собственников, наибольшее число их было депортировано на итальянский полуостров, в частности, в Лучеру, и поскольку итальянская знать не выставила против них достаточного военного контингента, Фридрих II в 1223 г. конфисковал владения некоторых знатных семей.

Но особенно решительными были действия этого «просвещенного» монарха на таком поприще, как инквизиция. Она была учреждена между 1231 и 1233 гг., и именно в знаменитом сборнике «Мельфийских конституций», памятнике имперского права, впервые была зафиксирована смертная казнь как мера наказания еретиков, хотя еще в 1224 г. постановлением Фридриха наказание огнем еретиков вводилось в провинциях Ломбардии. Впрочем ясно, что борьба с ересью занимала его не столько сама по себе, сколько как средство укрепления власти. И в этом Фридрих также предвосхищал некоторых ренессансных монархов. Суд над еретиками император предполагал доверить своим собственным чиновникам; и по поводу тех же «Мельфийских конституций» папа Григорий IX, отец инквизиции, называл Фридриха II «разрушителем общественной свободы». Несомненно, что возросшая суровость приговоров, выносимых преследуемым по делам веры, которых ранее наказывали изгнанием или тюремным заключением, оказала глубокое влияние на нравы эпохи.

Фридрих II смог воспользоваться этим для возрождения древних установлений римского права, все более распространявшихся им на всю Священную Римскую империю. Кажется, впрочем, что единственным страстным желанием этого «нового» суверена было реставрировать императорский абсолютизм на римский манер. Было уже отмечено, что «Мельфийские конституции» — это единственный [237] памятник всего западного средневековья, который можно сопоставить с великими римскими сборниками права, которыми он вдохновлен; по выражению Рене Груссе, «из этого юридического памятника встает абстрактное понятие Римского суверенного и универсального государства, универсальной и суверенной эманацией которого был император». В 1226 г. Фридрих II основал университет в Неаполе, чтобы сделать из него центр изучения римского] права, замещавшего право феодальное. Именно здесь отныне должны были формироваться чиновники империи, поэтому в соответствии с духом, подвигшим к его созданию, студентам категорически запрещалось ездить учиться за границей, а императорский университет был единственнм в этом королевстве. Таким образом стремились формировать умы посредством идей, дорогих императору, который сам был врожденным юристом, Юристом римского толка, в чьих даже незначительных выражениях мысли запечатлены были возрожденные древние понятия. Когда он в 1240 г. объявил о походе на Рим, то провозгласил, что идет «на помощь римскому народу, чтобы поднять в его столице победоносных орлов, древние фасции империи и триумфальные лавры»; а его корреспонденция полна таких терминов, как «трофеи», «квириты» «капитолий» и т. д.

В этом, по справедливому суждению историков, он открыто противостоял феодально-правовому миру, воплощая в себе непримиримую оппозицию легиста феодалу и монархического государства средневековому королевству. Даже в плане физическом не было ничего общего между этим маленьким, согбенным, лысым человеком и тем образом короля-рыцаря, который оставил после себя Людовик Святой.

Нигде лучше этот контраст не проявился, как в первых актах странного крестового похода Фридриха, сыгранных на сцене Кипра императором, приехавшим требовать корону Иерусалима, и баронами королевства. Вся эта история была удивительно патетично изложена Филиппом Новаррским.

Император высадился в Лимасоле, на острове Кипр, и сразу же пригласил к себе Жана д'Ибелина, правителя [238] Бейрута и регента острова на время малолетства юного короля Генриха Лузиньяна. «Он отправил куртуазное послание сеньору Бейрута, находившемуся в Никозии, с приглашением и просьбой к нему как его дорогому дяде приехать поговорить и привезти молодого короля, своих троих детей и всех друзей; и он написал то, что по милости Божьей оказалось пророческим, а именно, что по приезде тот встретит почетный прием и со своими детьми и друзьями станет очень богатым. Так оно и случилось по Божьей милости, но не по воле императора».

Получив письмо императора, Жан д'Ибелин по обычаю собрал свой совет. «Ни один сеньор, — пишет Филипп Новаррский, — не был столь нежно любим своими людьми, как он» Образцовый рыцарь, Жан д'Ибелин действительно имел поддержку большинства баронов Палестины. И на совете, созванном им в Никозии, они все заклинали его не доверяться императору и придумать какой-нибудь предлог, чтоб не ехать на встречу. Но Жан д'Ибелин, желая, как ему казалось, защитить интересы христианского мира, все же поехал вместе со своими близкими. Фридрих же подготовил ему настоящую западню.

По словам Филиппа Новаррского, «он велел в стене того прекрасного дома, построенного в Лимасоле Филиппом д'Ибелином, где он остановился, тайно ночью открыть дверь, ведущую в сад, и ввести через нее тайком более трех тысяч вооруженных человек, сержантов, арбалетчиков и матросов, то есть почти весь гарнизон его судов. Их разместили по комнатам и разным закуткам, закрыв дверями до времени обеда, для которого уже принесли столы и воду».

Тем временем император принимал Жана д'Ибелина и его свиту «с большой пышностью и великой радостью на лице». Он даже попросил сеньоров по этому случаю снять траурные платья (они были одеты в черное по поводу недавней смерти Филиппа д'Ибелина) и надеть красные одежды в знак радости. Во время пиршества он посадил рядом с собой сеньора Бейрута и коннетабля Кипра, а два сына Жана д'Ибелина прислуживали за столом, «один с [239] ножом, а другой с чашей», то есть один стольником, резавшим мясо, а другой кравчим, по обычаю того времени.

Когда пир подошел к концу и разносили последние блюда, из своих укрытий вышли вооруженные люди и встали у дверей; кипрские бароны «не проронили ни слова и с усилием сделали довольный вид». Император сбросил маску и сказал, обращаясь к сеньору Бейрута: «У меня к вам две просьбы, во-первых, чтобы вы отдали мне город Бейрут, коим владеете и управляете не по праву. А во-вторых, чтобы вы выплатили мне все, что взималось с кипрского бальяжа и что было получено по праву регалий со дня смерти короля Гуго, то есть доходы за десять лет, на которые я имею право по обычаю Германии». Иначе говоря, император потребовал не только Бейрут, но и важнейшие доходы, получаемые в Кипрском королевстве.

Сеньор Бейрута, едва переведя дух, ответил: «Сир, полагаю, что вы играете и смеетесь надо мною...» Тогда император положил руку ему на голову и сказал: «Клянусь этой головой, которая много раз носила корону, что если вы не выполните этих двух моих просьб, то окажетесь в заключении».

Это наглое требование лишило присутствующих дара речи. Но сеньор Бейрута взял себя в руки, встал перед этим оцепеневшим и онемевшим собранием и сказал «очень громко и прекрасно держа себя»: «Я владел и владею Бейрутом как моим законным фьефом. Моя сестра королева Изабелла, которая была законной наследницей Иерусалимского королевства, передала его мне, когда он был отвоеван христианами и стоял весь разрушенный, так что от него отказались и тамплиеры, и госпитальеры, и все бароны Сирии; я его восстановил и поддерживаю благодаря милостыне христиан и своим трудом, отдавая ему все свои дни и все доходы, что получаю с Кипра и других земель. Если вы считаете, что я держу город не по праву, то я готов держать ответ перед курией Иерусалимского королевства. Что касается требуемых вами доходов Кипрского бальяжа, то я их никогда не имел; ренту взимала королева Алиса, моя племянница, имевшая права на бальяж и расходовавшая ее по своему усмотрению, в соответствии с [240] нашими обычаями... И будьте уверены, что ни под страхом смерти, ни тюремного заключения я ничего не сделаю, если только законная курия не принудит меня к этому».

«Император пришел в ярость, — продолжает Филипп Новарский, — ругался, угрожал и под конец сказал: «Я давно слышал, еще когда был у себя за морем, и хорошо знаю, что говорить вы умеете очень красиво и благопристойно, на словах вы мудры и ловки, но я вам покажу, чего стоят ваши ум, и ловкость, и слова перед моей силой"».

Ничего более «императорского» он не сказал, и, в общем, это было вполне нормально со стороны человека, мечтавшего восстановить древний абсолютизм; это был ответ «божественного Августа» барону из рыцарской эпопеи, подкреплявшийся тремя тысячами вооруженных человек, охранявших двери. Но действие на этом не закончилось: «Сеньор Бейрута ответил так, что все присутствующие поразились, а его друзья сильно испугались: «Сир, вы уже слышали о том, как я умею благопристойно говорить, а я часто слышал, как вы действуете; и когда я готовился ехать сюда, весь мой совет предупреждал меня о том, что поступите именно так. Но я не хотел никому верить, и не потому, что сомневался в их словах. Я ехал с сознанием своей правоты и здесь, у вас я скорее предпочту тюрьму или смерть, нежели соглашусь сделать такое, что заставит людей подумать и поверить, будто я, или мои родичи и мои люди презрели дело Господа нашего и Святой Земли... Так я сказал на совете в Никозии, отправляясь на встречу с вами, и я поехал с мыслью снести все страдания, какие могут мне выпасть, из любви к нашему Господу, который принял страдания ради нас и, буде на то его воля, нас от них избавит. А если Он пожелает или допустит, чтобы нас обрекли на заключение или смерть, я только возблагодарю Его, владыку всего, что я имею». Сказав это, он сел». Он был как христианский герой перед императором-язычником.

«Император от ярости то и дело менялся в лице; люди, часто взглядывая на сеньора Бейрута, стали говорить, полились угрозы; тогда священнослужители и другие [241] добрые люди взялись их примирять, но не смогли заставить сеньора Бейрута отказаться от своих слов. Император же делал очень странные и опасные предложения».

Наконец было решено, что они прибегнут к арбитражу Иерусалимской курии. Император потребовал в заложники двух сыновей Жана — Балиана и Бодуэна. которых сразу же заковали в цепи и бросили в тюрьму, «привязав к железному кресту, так что они не могли согнуть ни руки, ни ноги, а вместе с ними туда же на ночь поместили и других людей, заключенных в оковы».

Когда Жан д'Ибелин со своими людьми удалился, то два сеньора из его окружения стали настойчиво убеждать его «Сир, пойдите вместе с нами к императору, мы все спрячем в сапоги кинжалы и когда войдем к нему, то убьем его, а наши люди на конях и при оружии будут ждать нас у ворот». Но, как рассказывает Филипп Новар-рский, сеньор Бейрута так рассердился, что пригрозил избить их и даже убить, если они не замолчат, сказав им: «Весь христианский мир закричит тогда: «Заморские изменники убили нашего сеньора императора». И если он погибнет, а мы останемся живыми и здоровыми, то окажемся виноватыми, и никто не поверит нашей правоте. Что бы там ни было, он — мой сеньор, и мы обязаны ему верностью и почтением». После этого Жан д'Ибелин покинул Лимасол, и «при его отъезде, — продолжает хронист, — стояли такие крики, что император, услыхав их, сильно испугался и перебрался из дома, где остановился, в башню госпитальеров, лучше укрепленную и стоявшую ближе к его флоту».

Эта драматическая сцена имела комедийный эпилог. После Ибелинов император принял князя Антиохии, приехавшего на Кипр, чтобы присоединиться со своими силами к крестоносцам. Фридрих II сразу же потребовал от него и всех прибывших из Антиохии и Триполи принесения ему клятвы верности и оммажа, чего он потребовал и от жителей Кипра. «Князь помертвел, почувствовав себя уже лишенным своего наследства, и решил притвориться глухонемым; крича непрерывно «Э, а, а!», он ушел от императора, а как только добрался до своего замка Нефин, [242] сразу выздоровел», — с лукавой усмешкой пишет хронист. Представившись ненормальным, старый князь Антиохии разыграл императора.

Начавшийся таким образом крестовый поход и в остальном не походил на другие. Если Фридрих II взял с собой немного людей, то зато он активно провел дипломатическую подготовку похода, благо давно уже поддерживал отношения с султаном Египта Малик-аль-Камилем, который первым в свое время и начал переговоры с императором. Христианское палестинское королевство оказалось тогда в необычном положении: султан Аль-Камиль, поссорившись со своим братом султаном Дамаска Аль-Му-адзамом, сам обратился к христианам за помощью. Он отправил к императору своего эмира Факхр-аль-Дина с просьбой помочь ему против Дамаска, угрожавшего наслать на Египет банды жестокого султана Хорезма, своей дикостью повсюду внушавшие ужас.

К несчастью, тогда случилось то, что нередко бывает с дипломатами, слишком полагающимися на свое искусство и терпящими неудачу. Фридрих, убежденный в том, что «время работает на него», постоянно откладывал, как было сказано, свой крестовый поход. За несколько лет до этого он уже упустил одну благоприятную возможность: в 1225 г. ему предлагали совместный крестовый поход грузины, но на следующий год эти потенциальные союзники, чья помощь была бы очень ценной, стали жертвой нападения тех самых хорезмийцев, которых теперь боялся султан Египта. После египетских предложений он вновь стал выжидать и оказался в крайне сложном положении, поскольку Аль-Муадзам тем временем умер. Султан же Египта после этого был уже гораздо менее заинтересован в договоре с императором, поскольку ему нечего было бояться нового султана Дамаска юного Аль-Назира, гораздо менее опасного, нежели его отец. В конце концов, когда Фридрих, вынужденный все же исполнить данный обет, погрузился со своим войском на суда в Бриндизи, то он одновременно был и папой осужден, который отлучил его от церкви за задержку похода и с султаном сильно испортил отношения. Более того, будучи отлученным от церкви, он [243] не мог рассчитывать на помощь тамплиеров и других духовно-рыцарских орденов, и, как мы видели, его первой акцией было отмежеваться от франкского рыцарства, на которое Ибелины осуществляли своего рода сюзеренитет, по крайней мере, моральный. Лишь несколько баронов киприотского клана поддержали его против них.

Дружеские отношения с мусульманским миром позволили Фридриху все же выйти из тупика. Он написал султану Аль-Камилю просительное письмо, и при посредничестве все того же эмира Факхр-аль-Дина, которого за год до этого (1227) Фридрих II лично посвятил в рыцари и который на своем знамени носил императорский герб, начавшиеся переговоры завершились, наконец, подписанием договора в Яффе (1229). Добиться этого удалось не без демонстрации силы на побережье, произведенной небольшим имперским войском, за которым вдалеке следовали тамплиеры и госпитальеры, дабы в случае чего не допустить его разгрома (они шли обособленно, поскольку не желали смешиваться с войском отлученного от церкви); султана убедили в том, что необходимо проявить дух согласия. По этому договору Аль-Камиль передавал христианам три святых города — Иерусалим, Вифлеем и Назарет, а также сеньорию Торон и территорию Сидона, которые частично были перед этим завоеваны франко-английскими крестоносцами. Кроме этого, чтобы гарантировать паломникам свободный проход в эти святые города, султан уступал «коридор со стоянками в Лидде, Рамле и Эммаусе; и было, наконец, оговорено, что в возвращенном франкам Иерусалиме мусульмане сохраняют за собой мечеть Омара и мечеть Эль-Акса (бывший храм Соломона), куда могут свободно приходить на службу.

Таким образом, без всяких сражений были обретены три наиболее почитаемых христианами города, и хотя Иерусалимское королевство, собственного говоря, восстановлено не было, договор в Яффе все же открывал новую эру истории христианства на Востоке. С политической точки зрения он был своего рода шедевром.

К несчастью, этот договор в действительности не удовлетворил никого; мусульмане упрекали султана в том, что [244] он отдал «политеистам» город, который они также считали для себя священным, а христиане указывали на его очевидные недостатки. Тамплиеры были недовольны уступкой мусульманам их дома в Иерусалиме, а в общем, все выражали неудовольствие по поводу неразрешенности одного капитального вопроса, а именно — можно ли восстанавливать стены Иерусалима (если нет, то защита города была невозможной, и договор оставлял его на милость мусульманских государей).

Этот пункт, впрочем, был темным даже для современных историков. Арабские хроники утверждают, что по тайным статьям договора восстановление стен города запрещалось, но в действительности кое-какие работы по их реставрации были, по крайней мере, начаты. Но уже в 1229 г. сарацины из соседних областей показали слабость договора в Яффе по этому вопросу, совершив грабительский набег на Иерусалим, население которого, понесши жертвы, могло лишь спрятаться в цитадели в ожидании прибытия христианской помощи.

Наконец, Фридрих был отлучен от церкви, и потому все его действия не могли не вызывать подозрений. Он приехал короноваться в Святой город Иерусалим, и церемония коронации была исключительной: никаких религиозных ритуалов, император вошел в храм Гроба Господня, взял корону с главного алтаря, сам возложил ее себе на голову. Так поступил один из его предшественников на троне Священной империи в римском соборе Святого Петра, и так вынужден был поступить несколько веков спустя Наполеон в соборе Нотр-Дам. Единственным представителем церковных властей, стоявшим рядом с ним, был гроссмейстер ордена тевтонских рыцарей Герман фон Зальца, которому этот Гогенштауфен в своих политических интересах поручил миссию покорения пруссов, каковая цель была далека от цели крестовых походов.

Его присутствие на коронации было, впрочем, многозначительным. Тевтонцы образовали свой орден к 1190 г. при поддержке Гогенштауфенов, чьими преданными слугами они себя проявляли. И это был первый в истории религиозный орден, созданный по национальному признаку. [245] Современники были этим поражены и даже возмущены. До этого все формирования подобного рода имели интернациональный характер, как и само христианство. Госпитальеры, рекрутировавшиеся из людей всех наций, ограничивались разделением членов ордена по «языкам», а для облегчения управления, как и нищенствующие монахи, разбивались по «провинциям».

На следующий день после этой «светской» коронации иерусалимский патриарх Геральд наложил на Святой город интердикт. Разъяренный Фридрих вернулся в Акру, где первым делом подверг атаке дом тамплиеров и принадлежавший им Шатель-Пелерен, намереваясь так организовать управление королевством, чтобы вся власть была в руках сеньоров из тевтонского ордена, а затем он 1 мая 1229 г. отплыл из Акры. Стоит рассказать об обстоятельствах его отплытия, как о них сообщает автор «Деяний киприотов»: «Он уехал позорно. Тайно подготовив свой отъезд, он первого мая, еще до рассвета, никого не извещая, направился к своей галере, стоявшей напротив скотобойни. Но случилось так, что мясники с ближних улиц стали его преследовать и по-хамски забрасывать требухой и потрохами. Сеньор Бейрута и мессир Эд де Монбельяр услышали шум, прибежали на место и разогнали или арестовали тех мужчин и женщин, которые набросились на императора, а ему, взошедшему уже на галеру, крикнули, что препоручают его Господу Богу. Император им в ответ что-то тихо сказал, но не знаю, хорошее или дурное... Так император и уехал из Акры, поносимый, проклинаемый и ненавидимый».

Если принять в расчет только факты, то несомненно, что Фридрих II имел право на признательность христианского мира. Но эти факты имели место в ту эпоху, когда к ним, как вообще к результатам действий, относились в зависимости от оплодотворяющего их духа, иначе говоря, когда цель не оправдывала средства. А поведение Фридриха было скандальным для всех: для феодалов, христиан и даже, в общем, для мусульман. Именно арабские историки, несмотря на многочисленные проявления императором дружеских чувств к их единоверцам, оставили самые [246] нелестные отзывы о нем: «Этот рыжий, безбородый и слабый на вид человек, за которого, будь он рабом, не дали бы и двух сотен дирхемов{44}», — пишет один из них, а вот другой' «Судя по его речам, он был безбожником и лишь разыгрывал из себя христианина». Можно задаться вопросом, а не предпочли бы они этому другу, которого презирали, своих бывших врагов, к которым могли, по крайней мере, проявлять уважение. Авансы, какие делал Фридрих II, потребовавший, чтобы муэдзины продолжали призывать к молитве в Святом городе, или дав пощечину священнику, которого застал за сбором милостыни у мусульманского святилища, были для них проявлением своего рода дилетантизма, к коему они не могли испытывать симпатии как люди глубоко религиозные.

В итоге, несмотря на практические результаты, яффский договор не обеспечил мира. Франкские бароны не могли признать немецкого сюзеренитета, который устанавливался принятыми Фридрихом II мерами. Поэтому, как только он отплыл, «семя гражданских войн», которое, по выражению Рене Груссе, император оставил на Востоке, дало свои плоды. Его действия только обострили скрытые до сих пор разногласия между франкскими и имперскими баронами.

В последующие годы западные люди дали мусульманам представление междоусобных войн в Святой Земле, которую могло спасти лишь тесное единение. Борьба между сторонниками Ибелинов и сторонниками императора развернулась как на Кипре, так и в Акре и Тире. Наконец, в 1243 г. последние остатки императорской власти были уничтожены, но на следующий год хорезмийцы, нанесшие сильный удар, окончательно захватили Иерусалим у христиан.

Фридрих II, вновь отлученный папой от церкви, а затем и низложенный им, скончался в 1250 г., оказавшись в полном одиночестве, вынудив покончить самоубийством собственного сына Генриха VII и своего некогда наиболее близкого советника Пьера де ла Виня, возбудив везде на [247] своем пути раздоры и смуты и подготовив в итоге падение доме Гогенштауфенов. Его деятельность в политическом плане имела лишь один непредвиденный результат — образование Пруссии. Но история этой страны, сначала своего рода монашеского государства под эгидой Тевтонских рыцарей, отвратившихся благодаря этому завоеванию от своего первоначального призвания, затем военного государства («армия, имеющая свою страну»), принадлежит другой эпохе.