Фуко М. Рождение клиники

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава VI. Знаки и случаи

3. Сущность болезни полностью выразима в своей истине

"Внешние знаки принимают состояние пульса, жара, дыхания, функции
суждения, искажения черт лица, нервного или спазматического возбуждения,
нарушения природных потребностей, образуя с помощью различных сочетаний
изолированные таблицы, более или менее отчетливые, или ясно выраженные...
Болезнь должна рассматриваться как совершенно неделимый, от начала до конца
упорядоченный ансамбль характерных симптомов и последовательных периодов"2.
Речь идет более не о том, для чего изучать болезнь, а о
восстановлении на речевом уровне истории, которая полностью покрывает бытие.
Исчерпывающему присутствию болезни в ее симптомах соответствует
беспрепятственная прозрачность патологической сущности синтаксису
дескриптивного языка: фундаментальный изоморфизм структуры болезни --
вербальной
__________________
1 Demorcy-Delettre, Essai sur l'analyse applique au perfectionnement
de la medicine (Paris, 1810), p. 102.
2 Ph. Pinel, La medecine clinique (Paris, 1815), introd. p. VII.
149

форме, которая его очерчивает. Дескриптивный акт есть по полному праву
захват бытия, и, напротив, бытие не позволяет увидеть себя в
симптоматических и, следовательно, существенных проявлениях без
представления себя овладению языком, являющимся самой речью вещей. В
типологической медицине природа болезни и ее описание не могут соотноситься
без промежуточного момента, являющегося со своими двумя размерностями
"таблицей". В клинике быть виденным и быть высказанным
сообщаются сразу в явной истине болезни, именно здесь заключено все
бытие. Болезнь существует лишь в элементе видимого и, следовательно,
излагаемого.
Клиника вводит в обращение фундаментальную для Кондильяка связь
перцептивного акта с элементом языка. Описания клинициста, как и Анализ
философа, высказывают то, что дано через естественную связь между действием
сознания и языка. И в этом действии объявляется порядок природных
последовательностей; синтаксис языка, далекий от того, чтобы искажать
логическую настоятельность времени, воссоздает их в своей исходной
артикулированности: "Анализировать -- есть не что иное, как наблюдать в
последовательном порядке качества объекта до тех пор, пока они не будут даны
в сознании в симультанном порядке, в котором они существуют... Но вот что
это за порядок? Природа указывает его сама; он тот же самый, в котором она
предъявляет объекты"1. Порядок истины производит с порядком языка лишь одно
действие, поскольку и один, и другой восстанавливают в своей необходимой и
высказываемой, т.е. дискурсивной форме время. История
болезней, которой Соваж придавал неопределенно пространственный смысл,
приобретает теперь хронологическую раз-
_____________
1 Condillac cite par Ph. Pinel, Nosographie philosophique
(Paris, an VI), introd. p. XI.
150

мерность. Течение времени занимает в структуре нового знания
роль, выполнявшуюся в типологической медицине плоским пространством
нозологической таблицы.
Оппозиция между природой и временем, между тем, что проявляется и тем,
что объявляет, исчезла; исчезло также разделение между сущностью болезни, ее
симптомами и знаками;
исчезли, наконец, зазор и дистанция, с помощью которых болезнь себя
проявляет как бы находясь в глубине, с помощью которых она себя обнаруживает
издалека и в непостоянстве. Болезнь ускользает из этой вращающейся структуры
видимого, делающей ее невидимой, и невидимого, которое заставляет ее
увидеть, чтобы рассеяться в видимом множестве симптомов, растворяющих ее
смысл без остатка. Медицинское поле не будет более знать этих немых типов,
заданных и скрытых;
оно откроется чему-то, что всегда говорит на языке взаимодействующем в
своем существовании и смысле со взглядом, который его дешифрует -- языке
неразделимо читаемом и читающем.
Изоморфный Идеологии клинический опыт представляет взгляду область
непосредственного применения. Не то, чтобы следуя по пути, намеченному
Кондильяком, медицина наконец-то вернулась к эмпирическому уважению к
наблюдаемому, но в Клинике, как и в Анализе, каркас реального намечался по
модели языка. Взгляд клинициста и размышление философа обладают аналогичным
свойством, потому что оба допускают идентичную структуру объективности, где
полнота бытия исчерпывается в проявлениях, которые и есть его
означаемое-означающее, где видимое и проявляющееся сходится в идентичности,
по крайней мере -- виртуальной; где воспринятое и воспринимаемое могут быть
полностью восстановлены в языке, строгая форма которого выражает их
происхождение. Дис-
151

курсивное и обдуманное восприятие врача и дискурсивное размышление
философа о восприятии сойдутся в точном взаимном наложении, поскольку мир
для них есть аналог языка.
Медицина -- не надежное знание: это старая тема, к которой XVIII век
был особенно чувствителен. В этой теме он снова находит, обостренную к тому
же недавней историей, традиционную оппозицию искусства медицины и знания
неодушевленных предметов: "Наука о человеке занимается слишком сложным
объектом, она охватывает множество очень изменчивых фактов. Она обращается с
элементами, слишком тонкими и слишком многочисленными, чтобы всегда
придавать необъятности сочетаний, которую она способна воспринимать,
единообразие, очевидность и достоверность, характеризующие физические и
математические науки"1. Недостоверность со стороны объекта является знаком
сложности, а со стороны науки -- знаком несовершенства. Никакое объективное
основание не придает гадательного характера медицине вне связи этой крайней
скудности с этим чрезмерным богатством.
Этот изъян XVIII век в свои последние годы превращает в позитивный
элемент познания. В эпоху Лапласа, то ли под его влиянием, то ли включаясь в
движение мысли этого же типа, медицина открывает, что недостоверность может
аналитически трактоваться как сумма некоторого количества изолируемых и
поддающихся строгому учету уровней достоверности. Таким образом, этот
смутный и негативный концепт, который обрел свой смысл в традиционной
оппозиции к математическому знанию, сможет превратиться в позитивный
концепт, открытый чистой технике вычисления.
_______________
1 C.-L. Dumas, Discours sur les progres futurs de l'homme
(Montpellier, an XII), p. 27--28.
152

Этот концептуальный разворот был определяющим: он открывает
исследованию область, где каждый установленный, изолированный, а затем
противопоставленный некоторой совокупности факт смог занять место во всей
серии событий, конвергенция или дивергенция которых была бы в принципе
измеряемой. Он превращал каждый воспринятый элемент в зарегистрированное
событие, а неопределенное развитие, где он обнаруживал себя помещенным
-- в случайную серию. Он предоставляет клинической области новую
структуру, где обсуждаемый индивид есть по меньшей мере больной человек,
которого поражает патологический фактор, бесконечно воспроизводимый у всех
похожих больных; где большинство констатации более не являются просто
опровержением или подтверждением, но возрастающей и теоретически бесконечной
конвергенцией; где время, наконец, есть не элемент непредвиденности, который
может маскировать и которым следует управлять с помощью предвосхищающего
знания, но является размерностью, которую нужно освоить, т.к. она вносит в
свое течение серийные элементы, такие, как уровень достоверности. Через
заимствование вероятностного мышления медицина полностью обновила
перцептивные ценности своей области:
пространство, в котором должно реализоваться внимание врача, стало
неограниченным пространством, образуемым изолируемыми событиями, форма
общности которых принадлежала порядку серийности. Простая диалектика
патологических классов и больного индивида, закрытого пространства и
неопределенного времени в принципе разрешена. Медицина более не посвящает
себя обнаружению истинной сущности под видимой индивидуальностью, она
оказывается перед задачей бесконечного восприятия событий в открытом
пространстве. Это и есть клиника.
153

Но эта схема в данную эпоху не была ни укоренена, ни осознана, ни даже
установлена абсолютно связным образом. В большей степени, чем о структуре
совокупности, речь идет о структурных темах, которые сополагаются без
обнаружения их основания. В то время как для предыдущей конфигурации
(знак--язык) связь была реальной, хотя чаще и смутной, здесь вероятность
бесконечно используется как форма объяснения или подтверждения, хотя уровень
достигаемой ею связи слаб. Причина этого заключалась не в математической
теории вероятности, но в условиях, которые позволяют сделать ее применимой:
учет физиологических или патологических событий, популяционных или
астрономических, был невозможен в эпоху, когда больничное поле еще
располагалось на окраине медицинского опыта, где оно всегда проявлялось как
карикатура или кривое зеркало. Концептуальное господство вероятностного
подхода в медицине содержало в себе легализацию госпитальной области,
которая в свою очередь могла быть опознана как опытное пространство лишь с
помощью уже вероятностного мышления. Отсюда несовершенный, шаткий и
парциальный характер расчета достоверности и то, что он должен искать
смутное обоснование, противоположное своему технологическому смыслу. Так
Кабанис пытался обосновать еще формирующиеся инструменты клиники с помощью
концепции, теоретический и технический уровень которой принадлежал куда
более древней эпохе. Он отходил от старой концепции неопределенности, лишь
чтобы оживить ее, не лучшим образом адаптировав к смутному и свободному
изобилию природы. Она "ничего не вносит в точность: кажется, она хочет
сохранить некоторую свободу, с тем чтобы оставить событиям, которые она
описывает, эту упорядоченную свободу, позволяющую никогда не выходить за
рамки порядка, но
154

делающую их более разнообразными, придавая им больше грации"1. Но
важная, решающая часть текста заключается в сопровождающем его примечании:
"Эта свобода точно соотносится с той, которую искусство может воспроизводить
в практике или, скорее, с тем, как оно ее умеряет". Неопределенность,
которую Кабанис приписывает природным событиям, есть лишь пустота,
оставленная, чтобы в ней установился и образовался технический остов
восприятия случая. Вот ее основные моменты.

1. Сложность сочетания. Нозография XVIII века содержала в себе
такую конфигурацию опыта, что туманные и сложные в своей конкретной
реализации феномены более или менее прямо подчеркивали сущности,
возрастающая общность которых обеспечивала уменьшение сложности: класс проще
типа, который всегда больше, нежели наличная болезнь со всеми ее феноменами
и каждая из ее модификаций у данного больного. В конце XVIII века, в таком
же как у Кондильяка определении опыта, простота встречается не на уровне
общих положений, но на первичном уровне данных, в небольшом количестве
бесконечно повторяемых элементов. Это не класс лихорадок, который из-за
слабой внятности концепции не выдерживает принципа вразумительности, но
небольшое число элементов, необходимых, чтобы установить лихорадку во всех
конкретных случаях, когда она проявляется. Комбинаторная изменчивость
простых форм образует эмпирическое разнообразие: "В каждом новом случае
предполагают, что это новые факты, но это лишь другие сочетания, лишь другие
нюансы. Патологическому состоянию всегда свойственно
_____________
1 Cabanis, Du degre de certitude de la medecine (Paris, 1819),
p. 125.
155

небольшое количество принципиальных фактов, все другие образуются из их
смешения и различных уровней интенсивности. Порядок, в котором они
появляются, их значение, их разнообразные связи достаточны, чтобы породить
все разнообразие болезни"1. Как следствие, сложность индивидуальных случаев
позволяет более не учитывать неконтролируемые модификации, которые нарушают
истинные сущности и побуждают расшифровывать их лишь в акте опознания, не
принимая в расчет и абстрагируясь от них. Сложность может быть схвачена и
опознана в самой себе, в верности без остатка всему тому, что ее
презентирует, если ее анализируют, следуя принципу сочетания, иначе говоря,
если определяют совокупность элементов, ее составляющих, и форму этого
сочетания. Знать -- значит, таким образом, восстановить движение, благодаря
которому природа вступает в ассоциации. И именно в этом смысле познание
жизни и сама жизнь подчиняются одним и тем же законам происхождения, в то
время как для классифицирующего мышления это совпадение может существовать
лишь один раз и в божественном разуме. Прогресс знания теперь имеет тот же
источник и обнаруживает себя попавшим в такое же эмпирическое становление,
как и развитие жизни: "Природа желала, чтобы источник нашего познания был
тем же, что и в жизни. Необходимо получать впечатления, чтобы жить и
необходимо получать впечатления, чтобы познавать"2. Закон развития и здесь и
там -- это закон сочетания из элементов.