Ренан Э. Апостол Павел

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 15. Продолжение третьей миссии Павла. Великий сбор пожертвований. Отъезд из Эфеса

По своему обыкновению, Павел в конце письма прибавил:
Мое Павлово приветствие собственноручно. Кто не любит Господа, анафема. МАРАН АФА.
Письмо он поручил Стефану, Фортунату и Ахаику, которые принесли ему послание от Коринфян. Павел рассчитывал, что депутаты прибудут в Коринф приблизительно одновременно с Тимофеем. Он опасался, чтобы молодость и робость его ученика не вызвали дурного приема в насмешливом коринфском обществе, и чтобы ему не придавалось слишком мало авторитета. Апостол самым настоятельным образом потребовал, чтобы с Тимофеем обращались, как с ним самим, и выразил желание, чтобы его отослали обратно как можно скорее. Он не хотел уходить из Эфеса без этого драгоценного спутника, присутствие которого стало для него известного рода потребностью.
Павел очень упрашивал Аполлоса присоединиться к Стефану и возвратиться в Коринф; но Аполлос предпочел отсрочить отъезд. С этого времени его теряют из виду. Предание, однако, продолжает считать его учеником Павла. Весьма возможно, что он действительно продолжал апостольскую деятельность, отдавая на служение христианскому учению свою еврейскую эрудицию и изящную речь.
Между тем Павел строил широчайшие планы, в которых он, по постоянному своему обыкновению, видел наитие Духа. С Павлом произошло, то, что часто происходит с людьми, привыкшими к определенному роду деятельности: он уже не мог обходиться без того, что стало делом всей его жизни. Путешествия стали для него потребностью, и он искал случай к ним. Он хотел вновь увидеть Македонию, Ахайю, потом снова посетить Иерусалим, потом отправиться на опыт новых миссий в более далеких странах, до тех пор не просвещенных верой, как Италия, Испания. Ему не давала покоя мысль о посещении Рима. Он часто говорил: "мне надо увидеть Рим". Он предугадывал, что настанет время, когда там будет центр христианства, или, по крайней мере, когда там произойдут решающие события. Путешествие в Иерусалим находилось у него в связи с другим проектом, который сильно занимал его в течение последнего года.
Для успокоения завистливой подозрительности Иерусалимской церкви и для исполнения одного из условий мирного договора, подписанного во время свидания 51-го года, Павел подготовил великий сбор милостыни в церквах Малой Азии и Греции. Мы уже видели, что одним из звеньев, скреплявших зависимость провинциальных церквей от иудейских, была обязательная милостыня. Иерусалимская церковь, частью по вине тех, из кого она состояла, всегда нуждалась. Нищих там было множество. В более давнее время еврейское общество характеризовалось тем, что в нем не было ни нищеты, ни крупных состояний. Но в последние два - три столетия в Иерусалиме были богатые, а следовательно и бедные. Истинный еврей, отворачиваясь от языческой цивилизации, с каждым днем все более и более ограничивал источники своих средств.
Публичные работы Агриппы II наводнили город голодными каменщиками; сносили сооружения исключительно для того, чтобы не оставить без работы тысяч рабочих. Апостолы и окружавшие их, так же, как и все, страдали от такого положения вещей. Требовалось, чтобы викарные церкви, деятельные, трудолюбивые, не дали этим праведникам умереть с голоду. Хотя притязания иудейских братьев переносились небезропотно, в провинции признавались тем не менее их высокое положение и почетные права. Павел относился к ним с величайшим почтением. "Вы должники перед ними, говорил он своим верным. Если язычники сделались участниками Иудейских праведников в их духовном, то должны им послужить и в телесном. Это, впрочем, было подражание давнему обычаю евреев со всех концов света посылать в Иерусалим дань. Павел думал, что если он сам принесет апостолам крупную милостыню, старая коллегия, нелегко прощавшая ему то, что он без нее делает такие великие дела, лучше примет его, и что это будет лучшим знаком его подчиненного положения. Как можно объявлять еретиками и отступниками тех, кто показывает столько щедрости, такие чувства братства и почтительности?
Павел начал устройство сбора уже в 56 году. Он написал об этом сперва Коринфянам, потом Галатам, и, вероятно, и другим церквам. К этому же вопросу он возвращается и в следующем письме к Коринфянам. В церквах Малой Азии и Греции были люди с достатком, но нe было крупных состояний. Павел знал бережливость тех, среди которых жил. Настоятельность, с какой он представляет свое содержание и пропитание тяжелым бременем, которое он не хотел наложить на церкви, доказывает, что он разделял мелочную осмотрительность бедняков, принужденных следить за каждым пустяком. Он подумал, что если в греческих церквах ждут его прихода, чтобы делать сбор, тогда дело пойдет скверно. Поэтому он велел, чтобы по воскресениям каждый откладывал у себя известную сумму, сообразно со своими средствами, для этой благочестивой цели. Это маленькое сокровище милосердия должно было, все увеличиваясь, ожидать его прибытия. Тогда церкви голосованием выберут своих депутатов, и Павел пошлет их с рекомендательными письмами отнести жертву в Иерусалим. Может быть, сам Павел даже пойдет лично, если результат сбора будет стоить того. Столько радости и чести, - пойти в Иерусалим, увидеть апостолов, путешествовать с Павлом, - все это заставляло верных дрожать от счастья. Соревнование в добре, искусно возбужденное великим мастером в деле руководства душами, не давало всем им глаз сомкнуть. Этот сбор в продолжение целых месяцев был мыслью, поддерживавшей в них жизнь и заставлявшей биться все сердца.
Тимофей вскоре вернулся в Эфес, как и хотел Павел. Он принес вести о времени после отъезда Стефана; но надо думать, что он покинул Коринф раньше, нежели туда вернулся Стефан; ибо о впечатлении, произведенном новым его посланием, Павел узнал позднее от Тита. Положение в Коринфе продолжало быть очень натянутым. Павел изменил свои планы, решил сначала пристать к Коринфу, остановиться там ненадолго, затем совершить свое путешествие в Македонию, вторично, но дольше, пожить в Коринфе, и только потом, возвращаясь к первоначальному своему плану, отправиться в Иерусалим, в сопровождении коринфских депутатов. Он счел необходимым немедленно сообщить Коринфской церкви о такой перемене решения. Титу он поручил передать возмутившейся церкви эту весть и еще самые деликатные сообщения. В то же время ученик должен был поторопить с осуществлением сбора, приказанного Павлом. Тит, как видно, сначала отказывался; он, подобно Тимофею, боялся необдуманного и неосмотрительного характера коринфян. Павел ободрил его, высказал ему свой взгляд на качества коринфян, замял их недостатки, решился поручиться ему за добрый прием. Он дал ему в товарищи какого-то "брата", имени которого мы не знаем. Были последние дни пребывания Павла в Эфесе; однако решено было, что он подождет там возвращения Тита.
Но новые испытания заставили его опять изменить планы. Мало было в жизни Павла таких тревожных дней. Впервые он нашел, что мера переполнена, и признался, что силы его приходят с концу. Евреи, язычники, христиане, враждебные к его руководительству, как будто сговорились идти против него. Состояние коринфской церкви сообщало ему какую-то лихорадку: он слал к ней одного посла за другим, ежедневно менял свои решения к ней. Ко всему присоединилась еще, кажется, болезнь; он уже думал, что пришел для него смертный час. Бунт, произошедший в Эфесе, еще более усложнил его положение и принудил его уехать, не дождавшись возвращения Тита.
Страшное препятствие для новой проповеди представлял храм Артемиды. Это гигантское учреждение, одно из семи чудес света, было жизнью и существеннейшим нервом всего города, по своим колоссальным богатствам, по числу привлекаемых им иностранцев, по преимуществам и известности, которые он давал городу, по богатым празднествам, центром которых оно было, и по промыслам, которые оно поддерживало. Суеверие имело здесь прочнейшее обеспечение - материальные интересы, которые всегда так рады прикрыться личиной религии.
Одним из промыслов города Эфеса был промысел ювелиров, делавших маленькие naos Артемиды. Иностранцы увозили с собой эти предметы и потом, поставив их на своих столах или внутри своего дома, видели в них образ знаменитого святилища. Над этим работало очень много рабочих. Подобно всем промышленникам, живущим на счет благочестия паломников, эти рабочие были очень фанатичны. Проповедовать культ, подрывающий значение того, который обогащал их, казалось им ужасным святотатством; как если бы в наши дни стали говорить против культа Фурвьерской или Салеттской Богоматери. Одним из сокращенных выражений Нового учения было: "боги, сделанные руками человеческими, не боги". Это учение достигло достаточной известности, чтобы ювелиры были этим обеспокоены. Начальник их, некий Димитрий, подстрекнул их произвести резкую манифестацию, утверждая, что дело идет прежде всего о чести храма, почитаемого Азией и всем миром. Рабочие бросились на улицы с криком: "да здравствует великая Артемида Эфесская", и скоро весь город пришел в смятение. Толпа хлынула к театру, обычному месту сборищ. Эфесский театр, огромную воронку которого, оголенную от почти всех находившихся при ней сооружений, можно еще видеть в недрах горы Прион, был чуть ли не величайшим в мире. Рассчитывают, что в нем должно было помещаться по меньшей мере 56.000 человек. Высокие ступени шли по поверхности холма и по ним огромная толпа могла хлынуть сверху и в один момент все наводнить. К тому же низ театра был окружен колоннадами и портиками, наполненными всякими ротозеями; находясь по соседству от форума, от базара, от нескольких гимназий, он постоянно был открыт. Беспорядок сразу достиг высшего напряжения; двое фессалоникийских христиан, Гай и Аристарх, присоединившихся к Павлу в Эфесе и приставших к нему в качестве товарищей, находились в руках бушующей толпы. Среди христиан было великое смятение. Павел хотел войти в театр и увещевать народ; ученики умоляли его не делать этого. Некоторые из азиархов, знавшие его, тоже советовали ему не быть таким неосторожным. В театре раздавались самые разнородные возгласы; большинство не знало, зачем все собрались. Много было евреев, которые выдвинули некоего Александра; последний знаком руки потребовал тишины; но когда его признали за еврея, шум удвоился; в течение двух часов ничего не слышно было, кроме крика "Да здравствует великая Артемида Эфесская". С трудом удалось городскому секретарю заставить выслушать себя. Он представил честь великой Артемиды, как нечто недосягаемое ни для каких оскорблений, предложил Димитрию и его рабочим предъявить иск к тем, кем они считали себя обиженными, умолял всех вернуться к законным путям, показал, какие последствия может иметь для города такой бунт, который нельзя будет оправдать в глазах римских властей. Толпа рассеялась. Павел, назначивший свой отъезд на несколько дней позже, не захотел затягивать такого опасного положения. Он решил уехать как можно скорее.
Согласно письму, посланному им с Титом коринфским христианам, Павел сначала должен был бы поплыть в Коринф. Но нерешимость в нем была страшная; заботы его об Ахайе заставляли его колебаться. В последнюю минуту он еще раз изменил маршрут. Ему показалось, что время неудобно для поездки в Коринф; он пришел бы туда недовольным и склонным к строгости; быть может, его присутствие там вызвало бы возмущение и раскол. Он не знал, какое впечатление произвело его послание, и сильно беспокоился об этом. К тому же он считал себя сильнее вдали, чем на месте; личность его мало импонировала; послания, наоборот, были его торжеством; вообще, люди до известной степени робкие предпочитают лучше писать, чем говорить. Итак, он предпочел пойти в Коринф лишь после свидания с Титом, и в случае надобности снова написать непокорной церкви. Считая, что строгость лучше действует на расстоянии, он надеялся, что новое письмо от него возвратит его противников к лучшим чувствам. Таким образом, апостол возвращался к первоначальному своему плану путешествия. Он распорядился созвать верных, простился с ними, велел послать Тита в Троаду, как только он вернется, и отправился в Македонию с Тимофеем. Быть может, он тогда же взял с собою двух Эфесских депутатов, которым поручено было отвезти в Иерусалим дары Азии, Тихика и Трофима. Был, должно быть, июнь месяц 57 г. Павел пробыл в Эфесе три года.
За такое долгое апостольство он имел время сообщить церкви этой крепость, способную противостоять любому испытанию. Эфес с этого времени становится одной из метрополий христианства, пунктом, где произойдут важнейшие его преобразования. Однако, церковь эта не вполне была Павловой, как Македонские церкви и коринфская. Другие тоже работали в Эфесе; он, наверное, насчитывал там и врагов; и мы увидим, что через десять лет эфесскую церковь приводят, как образец тех, кто умел правильно отнестись к тем, "кто называет себя апостолами, а они не таковы", кто разоблачил их обман, кто яростно ненавидит "николаитов", т. е. учеников Павла. Иудео-христианская партия существовала в Эфесе, вероятно, с первого дня жизни церкви.
Аквила и Присцилла, сотрудники Павла, продолжали после его отъезда быть центром церкви. Дом их, где жил апостол, стал местом, где собирались все самые благочестивые и ревностные христиане. Павел любил восхвалять повсюду заслуги этой почтенной четы, которой, как он признавал, он обязан был на всю жизнь. В виду этого все церкви Павла глубоко уважали их. Эпенет, первый обращенный из эфесян, шел за ними по значению; потом некая Мария, по-видимому диаконисса, деятельная и самоотверженная женщина; потом Урбан, которого Павел называет своим сотрудником; потом Апеллес, которого Павел величает "честным человеком во Христе"; Руф, "избранный в Господе"; у него была пожилая мать, которую апостол из уважения называл "моя мать". Кроме Марии, служению верным посвятили себя еще другие женщины, истинные сестры милосердия. Это были Трифена и Трифоза, "трудящиеся о Господе", Персида, особенно любимая Павлом и много потрудившаяся с ним. Был еще Амплиат или Амплий, еврей Иродион, Стахис, возлюбленные Павлом; церковь или кружок, состоявший из Асинкрита, Флегона, Гермеса, Патрова, Гермия и иных; другая церковь или маленькая община, состоявшая из Филолога и Юлии, Пирея и "сестры его" (т. е., вероятно, его жены, Олимпана и нескольких других). Два больших эфесских дома, Аристовулов и Наркиссов, насчитывали среди своих рабов несколько верных. Наконец, двое Эфесян, Тихик и Трофим привязались к апостолу и с той поры вошли в число его товарищей. Они были членами первоначальной иерусалимской церкви; апостол Павел питал к ним глубокое уважение, "ибо они были во Христе ранее его". Он называет их "избранными между апостолами". В одном случае, нам неизвестном, вероятно в том испытании, которое Павел называет "своим сражением с дикими зверями", они разделяли с ним заключение.
В гораздо более сомнительном свете является Артемас, которого называют спутником Павла. Александр медник, Гименей, Филет, Фегел, Гермоген, по-видимому оставившие по себе дурную память, вызвавшие расколы и отлучения, и считавшиеся в школе Павла отступниками; Онисифор и домашние его, которые, наоборот, не раз показывали апостолу много дружбы и преданности. Многие из перечисленных имен суть имена рабов, как то видно из их странного значения, ироническая торжественность которого часто напоминает имена, которыми часто, глумясь в виде забавы, наделяли негров в колониях. Нет сомнения, что среди христиан было много людей рабского состояния. Рабство во многих случаях не было связано с такой полной зависимостью от дома хозяина, как наша служба в прислугах. Рабы известных категорий могли свободно видеться, в известной степени даже объединяться, образовывать братства, некоторого рода взаимно-страховые общества для пожизненных пенсий и на случай похорон. Весьма возможно, что иные из тех благочестивых мужчин и женщин, которые отдавали себя на служение церкви, были рабами, и что часы, посвящаемые ими диаконству, были те, что оставляли им хозяева.
Во времена настоящего рассказа в рабском состоянии были люди вежливые, покорившиеся своей участи, добродетельные, образованные, хорошо воспитанные. Самые высокие поучения в нравственности шли от рабов; Эпиктет провел в рабстве большую часть жизни. Стоики, мудрецы, подобно апостолу Павлу, говорили рабу: "Оставайся тем, что ты есть; не думай о том, чтобы стать свободным". He надо судить о простонародных классах греческих городов по нашей средневековой черни, тяжеловесной, грубой, неспособной ни к чему тонкому. Та тонкая мягкость, вежливость, которой дышат отношения первых христиан, происходит по традиции от греческого изящества. Скромные эфесские рабочие, которых так сердечно приветствует Павел, были, вероятно, люди мягкие, трогательно-правдивые, отличавшиеся очень хорошими манерами и тем особым очарованием, которое оттеняет вежливость простонародья. Их ясность душевная, их удовлетворенность были как бы постоянной проповедью. "Смотрите, как они любят друг друга! - вот что говорили язычники, удивлявшиеся их невинному, спокойному облику, их глубокой, привлекательной радости. Это, после проповеди Иисуса, второе божественное дело христианства; это его второе чудо, чудо, поистине извлеченное из живых сил человечества, из всего, что в нем есть самого лучшего и святого.