Ваш комментарий о книге

Баландин Р. Сто великих гениев

РУБЕНС
(1577-1640)

Ни один из великих художников не был крупным государственным деятелем. Исключение составляет Рубенс. Король Карл I Английский посвятил его в рыцари. Ему приходилось бывать на ответственной дипломатической службе. И в то же время он создал огромное количество картин, обычно крупных по размерам и наполненных мощными фигурами преимущественно богов, богинь и героев.
Родился Питер Пауль Рубенс в Зигене (Германия) в семье юриста, эмигранта из Фландрии. Ребенок получил прекрасное образование. В 1589 году семья переселилась в Антверпен. Возможно, отец видел Питера Пауля процветающим адвокатом или важным вельможей. Для этого были неплохие возможности: мальчик получил пост пажа принцессы Изабеллы. Однако его более всего привлекала живопись. Он стал брать уроки у известных голландских художников.
В 1600 году он переехал в Италию. Став придворным живописцем у герцогов Гонзага в Мантуе, побывал с дипломатической миссией в Испании
Он совершенствовал мастерство, изучая и копируя лучшие произведения итальянских и испанских живописцев. Как дипломат находился при дворах Франции, Англии, но европейскую славу обрел как художник. В 1609 году его пригласили в Антверпен на службу к герцогу Альберту Габсбургу.
Основав собственную мастерскую, Рубенс привлек учеников и помощников, многие картины только намечал и подправлял «кистью мастера». Одним из талантливейших его учеников был Анто-нис ван Дейк, прославившийся как портретист и лишь на год переживший своего учителя.
Рубенсу принадлежат портреты («Камеристка», «Елена Фоурмен»), пейзажи, сцены сельской жизни и охот («Кермес», «Крестьянский танец», «Охота на кабана»), картины и мифологические сюжеты («Вакх», «Персей и Андромеда») и религиозные («Воздвижение креста», «Снятие с креста»), исторические и аллегорические полотна (цикл «Жизнь Марии Медичи», «Бедствия войны»). Он умел создавать сложные динамичные композиции, находить неожиданные ракурсы, демонстрировать роскошь человеческого тела и воплощать на полотне красоту и радость жизни.
Может показаться, что в его оптимизме нет ничего необычного. Ведь он был, в сущности, важным вельможей, прекрасно принятым в королевских домах. В Антверпене у него был свой дворец и должность главного придворного живописца Изабеллы Австрийской, правительницы Фландрии, которая, надо отдать ей должное, не ограничивала творческие замыслы художника.
Правда, в 1626 году внезапно умерла его любимая жена Изабелла Брант. Несчастье на некоторое время выбило Рубенса из привычной колеи, он перестает писать картины, уезжает в Испанию. Там он женится на Елене Фоур-мент, которая была на четверть века моложе его. Брак был счастливым, так что вряд ли можно говорить о каком-то трагическом периоде. Как тут не радоваться жизни!
Но ведь для него, как для любого талантливого человека, наивысшую радость доставляло творчество. Будь иначе, он не оставил бы такого гигантского объема преимущественно первоклассных работ. Это действительно был результат нелегкого труда и вдохновения.
Да, на его полотнах — пышнотелые красавицы, преобладает радостное или торжественное движение, а то по-
является компания весельчаков с пьяным богом вина. (Помнится, при мне перед этой картиной в Музее изобразительных искусств им. Пушкина в Москве остановился мужчина средних лет, оценил габариты персонажей и настроение и с удовлетворением прочитал надпись: «Пьяный силён»). Таким было его представление о полнокровной красоте и кипении жизни. Только не следует забывать, что его вакханалии — явление искусства, а не личной биографии. Его не привлекали гульбища и пиршества, легкодоступные развеселые женщины, праздное существование. Неужели труд — привлекательнее беззаботного безделья или обеспеченной дипломатической службы?
У Рубенса было именно так. И не только потому, что он был талантлив и умен, а потому не мог опуститься до бездумного состояния. Как обычно бывает в истории, духовный подъем охватил всю страну. Творческие личности появляются не из-за прихотливого и случайного соединения генов, обеспечивая врожденную гениальность. Такое примитивное представление о сущности таланта опровергается сотнями, тысячами примеров. Вот и Рубенс вовсе не имел в своем роду людей с художественными наклонностями. Да и не только он был выдающимся творцом в Нидерландах того времени. Достаточно вспомнить имена великих художников — ван Дейка, Халса, Иорданса, Снейдерса, Рембрандта; переехавших в Нидерланды французского философа и математика Рене Декарта, чешского педагога и мыслителя Яна Амоса Коменского. На одной из своих картин начала XVII века Рубенс изобразил своих соотечественников — гуманиста Юсиа Липсия (под бюстом римского философа-стоика Сенеки) и Гуго Греция, автора трудов по юриспруденции, обсуждающих с третьим ученым какую-то книгу. За ними стоит сам автор картины, прислуживающийся к разговору.
Итак, страна была на подъеме. Тяжелейшая борьба за независимость Нидерландов от испанского владычества завершилась победой (хотя и не полной). Сказались разгром «Непобедимой армады» Испании у британских берегов и общее ослабление этой великой — на то время — державы, процветавшей за счет завоеваний и грабежа государств Нового Света. В отличие от этого Нидерланды жили трудом своих граждан и активностью купцов, предпринимателей. В Амстердаме была основана Ост-Индская компания (1602), которая вела торговлю с восточными странами, и общественная биржа (1609), значительно более надежная, чем частные, а потому пользовавшаяся огромным авторитетом. Как писал известный французский историк Фернан Бродель, «амстердамские биржевые игры достигли такого уровня усложненности и ирреальности, который надолго сделал из этого города исключительное место в Европе — рынок, где не довольствовались покупкой или продажей акций, играя на повышение или на понижение, но где умная игра позволяла вам
спекулировать, даже не имея на руках ни акций, ни денег. Именно здесь было раздолье маклерам».
Конечно, подобная лихорадочная активность позже обернется упадком, но поначалу она содействовала расцвету страны, поощряя труд и торговлю. Показательна в этом отношении картина Говерта Флинка (1615—1660), воспроизводящая сюжет времен республиканского Рима: «Марк Курций Дентато отвергает золото врагов, предпочитая блюдо репы». (Как тут не вспомнить слова Пушкина об основе процветания государства: «Не надо золота ему, / Когда простой продукт имеет».)
О воздействии окружающей общественной среды на творчество убедительно писал, в частности, Ипполит Тэн. По его словам, после бедствий войны и разрухи «...мир кажется раем; человек радуется не потому, что ему очень хорошо, а потому, что настоящее положение лучше, неизмеримо лучше прежнего... Все самые обыденные действия получают особую прелесть и интерес: люди оживают и как будто начинают жить впервые. При подобных обстоятельствах всегда возникают творческая литература и самобытное искусство. Только что испытанное великое потрясение стирает с вещей однообразный налет, которым покрыли их предание и привычки. Открывают человека: видят основные черты его обновленной и преображенной природы; схватывают его сущность, его затаенные инстинкты, могучие силы, отражающие его племенные особенности и направляющие ход его истории; через полстолетия их не будут замечать, потому что они уже приковывали внимание в продолжение полувека; но покамест все свежо, как в первый день творения... Рубенс, будучи ребенком в изгнании, подле заточенного в темницу отца, слышал у себя дома и вокруг отголоски бури и крушения. После деятельного поколения, которое страдает и созидает, является поэтическое поколение, которое пишет, рисует или ваяет. Оно дает яркое и полное выражение энергии и стремлениям мира, основанного его отцами. Вот почему фламандское искусство возвеличит, воплощая в героических типах, чувственные инстинкты, грубую и буйную радость, суровую энергию окружающих душ и обретет Олимп Рубенса...»

РЕМБРАНДТ
(1606—1669)

Завершив предыдущий очерк высказыванием И. Тэна, придется начать этот с мнения бельгийского поэта Эмиля Верхарна, который считал, что гений Рембрандта проявлялся вне связи с обстоятельствами места и времени:
«Рембрандт мог родиться где угодно и когда угодно. Его искусство осталось бы тем же самым в любое время... Для своего времени он свершил работу Данте (XIII век), работу Шекспира и Мике-ланджело (XVI век), а иногда он заставляет вспоминать и о пророках. Он стоит на тех высотах, которые господствуют над вершинами, расами и странами. Нельзя сказать, откуда он происходит, так как родина его — весь мир.
Его можно объяснить, только приняв во внимание самопроизвольность и широкую независимость гения. Конечно, ни один художник не может совершенно уберечься от влияния окружающего, но частица собственной души, которую он уступает окружающему, разнообразна до бесконечности.
Такие пламенно закаленные души налагают на действительность печать своей личности, вместо того чтобы испытывать на себе ее влияние. Они дают много больше, чем берут. И если потом, на расстоянии веков, нам кажется, что они лучше всех выражают свое время, то это потому, что они преобразили его, запечатлели не таким, каким оно было, а таким, каким они его сделали... Голландия XVII века была далека от Рембрандта. Она его не поняла, не поддержала и не прославила... На собственном примере он понял, что толпа отдает предпочтение посредственности. Он был слишком необыкновенным, слишком таинственным, слишком великим».
Безусловно, великие гении принадлежат всему миру. И все-таки они всегда «произрастают» на вполне определенной «почве», проходят свой неповторимый жизненный путь.
Харменс ван Рейн Рембрандт родился в семье мельника и с детства был знаком с нелегкой жизнью простого люда. Стремясь получить хорошее образование (в эпоху Просвещения оно стало цениться высоко), он поступил в Лейденский университет. Однако по-настоящему его притягивал мир живописи, а не научные сферы.
Рембрандт стал работать в художественной мастерской. Переехав в 1632 году в Ам-
стердам, быстро приобрел популярность как портретист; картина «Урок анатомии доктора Тулпа» имела особенно большой успех. Художник получил много выгодных заказов. Но один из них — полотно «Ночной дозор» — не удовлетворил заказчиков, желавших видеть свои парадные портреты, а не реалистичные. Рембрандт «вышел из моды», обеднел, даже был вынужден продать имущество с торгов.
Семейная жизнь его также сложилась драматично. Умерла любимая жена Саския ван Эйленборг («Автопортрет с Саскией» получил широкую известность), рано скончалась и вторая жена Хендри-ке Стоффельс, а также трое из четырех его сыновей.
Последние годы жизни художник провел в одиночестве.
Если сравнить, скажем, биографии Рубенса и Рембрандта, то станет очевидна зависимость творчества и отчасти стиля, манеры художника от особенностей и превратностей его жизненного пути. В отличие от Рубенса Рембрандт не интересовался глубоко философией или науками, не был вхож как равный в высшее общество. Верхарн, подчеркивая самобытность художника, приводит пример резко отличавшихся от Рембрандта нидерландских мастеров бытописателей, чаще всего выполнявших по определенному канону портреты важных лиц или воспроизводивших непритязательные жанровые сценки. Но почему бы на этом фоне «середнячков» не появиться гению, глубже и своеобразней понимающему человеческие чувства, стремящемуся проникнуть за пределы очевидности? Русский историк искусства художник Александр Бенуа причислял Рембрандта к мастерам, «творившим произведения ирреальные и фантастические по существу, однако убедительность коих покоится не на чем ином, как на бесподобном знании видимости — на «реализме».
Рембрандт не приукрашивал реальность и не создавал картины на потребу заказчикам. Одно это уже резко отличало его от многих живописцев-современников. Он никогда не терял чувство собственного достоинства.
В первой его крупной работе, написанной в Амстердаме в 1632 году, — «Урок анатомии доктора Тульпа» — видна рука мастера. Четыре внимательных слушателя в разной степени выражают интерес, любознательность; две крайние левые фигуры демонстрируют равнодушие и «самодостаточность»; сзади над всеми возвышается... сам художник, который смотрит прямо на зрителя. Здесь же, за его спиной подпись: «Рембрандт».
На следующий год он пишет «Снятие с креста»: обагренное кровью распятье, безжизненное тело с упавшей на бок головой; спокойно наблюдающий происходящее богатый толстяк, напряженные усилия тех, кто поддерживает Христа. Полнейший реализм ситуации не дает и намека на нечто сверхъестественное и символическое...
если бы не золотистое свечение центральной части композиции, показывающее необычайность события, и светящееся полотнище, устремленное в небеса (которые мрачны, что соответствует евангельскому описанию: «От шестого же часа тьма была на всей земле до часа девятого»).
...Если Рембрандт не старался потакать вкусам буржуа или аристократов, то это не означает, будто он существовал вне времени и пространства. Да, многие его картины посвящены библейским преданиям, персонажи облечены в причудливые одеяния, но при этом фантастические образы имеют земные черты Обнаженные тела Да-наи или Вирсавии далеки от идеала, предельно жизненны, но озарены светом взгляда любящего человека. То, что поздний период творчества Рембрандта носит печать трагизма, неудивительно, хотя обрушившиеся несчастья он переносил стоически. В одной из последних его работ — гениальном полотне «Возвращение блудного сына» — коленопреклоненный юноша в рубище и с израненными ступнями припадает к отцу. Не так ли завершается круговорот жизни от надежд и исканий юности к печально умудрейной старости? Но далеко не каждому удается, как Рембрандту, пройти этот путь, не теряя своей индивидуальности, сохраняя чувство достоинства и верность своим идеалам. Хотя именно эти качества присущи едва ли не всем подлинным гениям.

БАХ
(1685—1750)

Он открывает ряд величайших композиторов мира. Не потому конечно же, что до него не было талантливых создателей музыкальных произведений. Восхищались только исполнителями, считая авторство делом второстепенным. Да и он при жизни был прославлен главным образом как виртуоз-органист, непревзойденный импровизатор.
Из его двадцати детей (он был дважды женат) четверо стали известными музыкантами, исполнителями: Вильгельм Фридеман, Карл Филипп Эмануэль, Иоганн Кристоф Фридрих, Иоганн Кристиан. Порой кто-то из них становился модным, пользовался большим успехом и вроде бы затмевал славу отца. Но только творения Иоганна Себастьяна выдержали испытание временем и поныне продолжают волновать и вдохновлять людей.
Искусствоведы обычно подчеркивают глубокую религиозность Баха. Например, И.Г Левашева пишет.
«Человек очень простой и скромный, Бах как-то сказал ученикам, что каждый из них сможет достичь таких же вершин мастерства, если будет трудиться не менее самозабвенно и прилежно Это не значит, что Бах преуменьшал свое дарование и творческие достижения. Просто композитор не упомянул еще три очевидных для него обстоятельства: истую веру в бога; повседневное следование словам и деяниям Иисуса Христа — особенно заповедям любви и жертвенности; наконец, желание и умение раскрыть всю свою душу навстречу Святому Духу — носителю творческого начала».
Надо сказать, за последние годы в России стало слишком модно (к сожалению, приходится употреблять это слово) ссылаться на Бога и связывать духовную культуру только или преимущественно с религией. Конечно же такой взгляд недопустимо упрощен. По отношению к Иоганну Себастьяну Баху он ничего не объясняет. Начнем с того, что «великим Бахом» называли в протестантской Германии XVIII века Карла Филиппа Эмануила (1714—1788), а не его отца. Лишь в 1829 году, через 100 лет после создания, были исполнены гениальные «Страсти по Матфею» Иоганна Себастьяна (дирижировал выдающийся композитор Ф. Мендельсон-Бартольди). С этого момента интерес к его произведениям стал расти, а слава распространяться в самых разных странах, включая атеистический Советский Союз Поэтому, нет нужды ограничивать проявления высокой духовности принадлежностью к какому-либо религиозному направлению
Рихард Вагнер, к слову, отметил присутствие в творениях Иоганна Себастьяна духа немецкого народа. В отличие от пышной торжественности католической музыки, писал Вагнер, «в старой протестанткой церкви господствовал простой хорал, который пела вся община в сопровождении органа Вот это-то песнопение, чье благородное достоинство и неприкрашенная чистота могли возникнуть лишь в скромных благочестивых сердцах, должно рассматриваться как истинное немецкое достояние Само построение хорала близко характеру немецкого искус-
ства. в его коротких популярных мелодиях запечатлена любовь народа к песне... Богатые и исполненные силы гармонии, положенные в основу мелодий немецкого хорала, свидетельствуют о глубоком художественном чутье нации Хорал — одно из примечательней-ших явлений в истории искусства — можно смело считать основой всей протестантской церковной музыки; именно на ней воздвигал художник самые великолепные свои здания... Самые выдающиеся образцы этого жанра принадлежат Себастьяну Баху, который вообще является крупнейшим протестантским композитором».
Дело, конечно, не в особенностях протестантской церкви, а в ее простоте и народности, подчеркивающей человечность Иисуса Христа Нет сомнения, творчество Баха вдохновлялось христианскими идеалами. Вагнер писал. «Музыка страстей, принадлежащая почти исключительно великому Себастьяну Баху, воссоздает мученический путь Спасителя в том виде, как он был описан евангелистами; весь текст Евангелий дословно положен на музыку; кроме того, в отдельных частях повествования в него включены и подходящие к данному эпизоду стихи из церковных песен, а в важных местах даже целые хоралы, которые действительно поются всей общиной. Таким образом, исполнение страстей носит характер большого религиозного празднества, в котором принимают участие и музыканты и община. Какое богатство, какая полнота искусства, какая сила, ясность и наивная чистота заложены в этих единственных в своем роде творениях! В них проявилась вся суть, все внутреннее содержание немецкой нации., эти великолепные творения вышли из самого сердца, из жизни народа».
Последнее замечание наиболее точное, но все-таки требующее дополнения. Возникнув на конкретной национальной почве в определенное время, творчество Баха выразило нечто значительно большее, свойственное природе человека во все времена. Поэтому его произведения не очень благосклонно принимали современники, и соплеменники-протестанты в отличие, скажем, от советских атеистов XX века.
Почему так получилось, помогает понять биография Баха. Не потому, что она изобилует разнообразными событиями и неординарными поступками Напротив, она совершенно обыденна. Родился он в семье органиста, усердно учился и рано овладел игрой на органе, клавире и скрипке С 1703 года работал самостоятельно в Веймаре придворным скрипачом, затем церковным органистом в Арн-штадте и в нескольких немецких городах. С 1723 года до конца жизни в Лейпциге был регентом и органистом в церкви Св. Фомы, преподавал музыку.
Огромное количество сочинений (около тысячи) не принесло ему даже сносного материального достатка. А ведь его трудолюбие было
необычайным, создавал он сложнейшие полифонические произведения и был знаменитым музыкантом-исполнителем. Одних только духовных кантат у него более 200, некоторые из них объединены в оратории; много органных прелюдий, фуг и токкат (для них характерен четкий ритм, быстрое движение). Наиболее известны из крупных сочинений «Страсти по Иоанну», «Страсти по Матфею», «Второй брандербургский концерт»
Каким образом заурядная биография человека, не покидавшего родную Германию, почтенного семьянина с внешностью бюргера могла способствовать великим творческим достижениям9 Сказалась особенность данного вида искусства, требующего прежде всего сосредоточенности на своем духовном мире, а не поисков внешних впечатлений. Музыка если и передает мысли, то через эмоции, вызванные сочетанием звуков, ритмов, интонаций, мелодий. Она вызывает сопереживание, а через него и понимание — порой на подсознательном уровне — того, что желает передать композитор.
Музыка — язык, понятный тем, кто способен ее воспринимать и чувствовать. Это хорошо видно на примере сочинений Баха. Предназначенные для протестантских церквей первой половины XVIII века, они до сих пор продолжают глубоко волновать любителей классической музыки. Хотя за последние десятилетия относительное количество подобных меломанов неуклонно сокращается. Началась эра иной музыки, пробуждающей бурные неуправляемые эмоции, лишенные высокой духовности, наркотизирующей сознание Таковы результаты внедрения электронными средствами массовой «попкультуры». Как до времен Иоганна Себастьяна колоссальным успехом пользуются исполнители; авторов часто даже не упоминают. И это, к сожалению, оправдано во многих случаях, ибо произведения, сочиняемые на потребу непритязательной публики, обращены не к личности, а к толпе, жаждущей развлечений, отвлечения от жизненных проблем и глубоких переживаний.
Из этого еще не следует, что так называемая легкая светская музыка не имеет права на существование. Ведь Иоганн Себастьян сочинял и ее тоже; есть у него кантаты «Крестьянская» и «Кофейная» (типа комической оперы), «Состязание Феба и Пана» (то есть возвышенная и жанрово-бытовая музыка). Кстати, такое светское направление развивал Иоганн Христиан Бах (1735—1782), младший сын великого композитора.
...С древних времен пение и танец давали выход человеческим эмоциям' радости, печали, беззаботному веселью и глубокому горю. Прошло много веков, были изобретены многочисленные музыкальные инструменты, создана музыкальная грамота Композиторы получили возможность выражать в музыке свои чувства и, отчасти, мысли, свое отношение к миру и человеку, его предназначению, к
смыслу жизни и смерти. Первым, кому удалось сделать это с необычайной силой и выразительностью, был Иоганн Себастьян Бах. Сначала его величие оценили только выдающиеся музыканты, затем его творчество стало находить отклик в сердцах тысяч, миллионов людей. И если во второй половине XX века ситуация стала! кардинально меняться, если он становится ценим и понятен только постоянно уменьшающемуся кругу меломанов, а огромные толпы на стадионах и десятки, сотни миллионов потребителей-слушателей! предпочитают нечто совершенно иное, зовущее отнюдь не ввысь, значит, глобальная цивилизация перешла в болезненное состояние. | Свершится ли возврат к Иоганну Себастьяну Баху?

Гоия
(1746-1828)

Его жизненный и творческий путь был необычайно контрастен. I Выйдя из низших слоев испанского общества, он стал придворным! живописцем, попал в круг высшей знати. Его ранние работы ничем! не примечательны; в тридцатилетнем возрасте он пишет прелестные! картоны для гобеленов королевского дворца — светлые, легкие, от-[ части в итальянской манере. А поздние офорты и картины нередко| мрачны, пропитаны горечью, сарказмом, а то и ужасом.
Таков странный феномен: художник, достигший высокого положения в обществе, признания и материального благополучия, утрачивает оптимистический взгляд на жизнь, хотя в то же время обретает яркую индивидуальность и становится выдающимся маетером.
Родился он в Сарагосе (Испания) в семье ремесленника из крестьян. Мальчишкой пошел работать помощником мастеровых, которые расписывали местный собор. Овладел основами ремесла и был принят в художественную мастерскую. Двадцатилетним юношей переехал в Мадрид, а затем побывал в Италии (Рим, Парма) Вернувшись в 1771 году в родной город, выполнил первую крупную работу — фрески церкви Аула Деи.
Хосе Ортега-и-Гассет писал: «Он поселяется в Мадриде около 1775 года; ему двадцать девять лет. До этого в Сарагосе и в Италии он вел самое заурядное существование мастерового. В Италии он увидел не больше, чем любой другой молодой художник того времени. Он не почерпнул из итальянского искусства и ничего самобытного. Он приезжает в Мадрид без каких-либо творческих замыслов, без вдохновения, приезжает попросту заниматься своим ремеслом и с помощью этого ремесла зарабатывать себе на жизнь. ...Вла-
чит самое будничное существование: не знается почти ни с кем, кроме сотоварищей по ремеслу, среди которых никто ничем не блистал — ни успехами в искусстве, ни особым молодечеством. До 1783 года, если не считать фресок в храме Пресвятой Девы дель Пилар и «Проповеди св. Бернардина» в храме Св. Франциска Великого, Гойя, по-видимому, занят исключительно тем, что поставляет картоны для гобеленов на королевскую фабрику. Должно быть, тогда не было спроса на его картины. Вельможи заказывали портреты Менгсу, Вертмюллеру и другим иностранцам. А Гойя принадлежал к многочисленному цеху малозначительных придворных художников. Глухие, медлительные годы... Это ремесленник, занятый монотонным, повседневным трудом. Его заботит лишь продвижение по службе, он стремится во что бы то ни стало отыскать лазейку и проникнуть в более высокие сферы.
И все же картоны, хотя и медленно, создают художнику имя. Примечательно, что первыми им начинают интересоваться самые выдающиеся архитекторы той эпохи: Сабатини, Вильянуэва, Вен-тура Родригес. Последний предоставляет ему возможность написать портрет инфанта дона Луиса... Чуть позже Гойя начинает писать портреты людей выдающихся, в частности, одного из первых — архитектора Вентуры Родригеса. Эти портреты, как попутный ветер, выносят Гойю в открытое море. В 1786 году он назначен королевским живописцем».
По какой-то причине Ортега-и-Гассет не упомянул о важном событии в жизни Гойи, которое существенно помогло его карьере: женитьба на сестре преуспевающего художника Байсу, который вскоре стал первым живописцем при королевском дворе и президентом мадридской Академии художеств. Безусловно, не прояви Гойя своих талантов, никто не стал бы заказывать ему портреты, картины. И все-таки без протекции войти в круг знатных особ было бы невероятно трудно, и вряд ли он был рано — в 1780 году — принят в Академию художеств. Стремился ли художник к этому? Возможно.
Хотя «высшее общество» его быстро разочаровало. Приходилось приспосабливаться к нему, что для талантливого человека если и не очень трудно, зато унизительно.
Итак, пишет Ортега-и-Гассет:
«К 1790 году меняется социальное окружение Гойи, а вместе с ним и вся его жизнь. Он знакомится и начинает общаться с мужчинами и женщинами, принадлежавшими к самой влиятельной знати, а одновременно и с писателями и государственными деятелями — сторонниками «просвещения». И тот и другой круг явились для Гойи откровением. До сих пор он жил как живут все испанцы, как они жили всегда, с растительной непосредственностью отдаваясь насущным нуждам. Теперь перед ним люди, для которых существовать — значит постоянно переживать стихийные порывы, отливать себя в идеальные формы, выработанные человечеством... Необразованный тугодум, он не до конца понимает услышанное, но схватывает нечто основное: не следует поддаваться стихийному порыву, ни собственному, ни коллективному...
Это первый урок, из которого Гойя извлекает пользу. А ему уже сорок лет! Необходимость размышлять, сосредоточиваться на самом себе перерождает его. Перед ним — все тот же мир, в котором он жил до этого, но мир преображенный. Непосредственность привычки приостановлена — и самое близкое становится далеким и чуждым. Тогда-то Гойя и открывает вокруг себя испанское. Тогда, а не раньше Гойя начинает писать картины на национальные темы...»
Возможно, испанский философ несколько перемудрил, полагая будто, только отдалившись от народа, Гойя приобрел интерес к национальным темам. Ортега старался обходить социальные причины, влияющие на творчество каждого гения, хотя и в разной степени. Такова была, по-видимому, реакция на то, что искусствоведы-марксисты обычно преувеличивали значение этого фактора.
Гойя всегда оставался человеком из народа, который попал в новую для себя среду, чувствуя себя в ней не вполне уверенно. У испанцев не было принято раболепствовать перед знатью, и Гойя наверняка сохранял чувство собственного достоинства.
А «элита» страны переживала упадок и вырождение. Не случайно на одном из знаменитых офортов Гойи «Капричос» (т.е. «Капризы», «Причуды») изображены два крепких деревенских парня, держащих на спинах горделивых увесистых ослов. И подпись: «Ты, которому невмоготу» (другой вариант перевода: «Пусть тебе не мило — тащи через силу»).
«В этой сложной и трудоемкой технике, — пишет искусствовед Е.В. Нетесова, — Гойя создал альбом ни на что не похожих произведений, собрав в них целый сонм диковинных персонажей: женщин, простых и знатных, щеголих и модниц, красоток и страшилищ — они кривляются перед зеркалами, прогуливаются, выглядывают из пышных карет, стоят у позорных столбов, перед трибуналом инквизиции, окруженные богачами, простаками, женихами, полицейскими, монахами, полчищами призраков и демонов. Все несется в бешеном карнавале, с лиц слетают маски, обнажая личины, и у невесты, выступающей в свадебном шествии, оказывается второй, звериный облик, вьющиеся вокруг гости обращаются в птиц, а старухи-дуэньи в мартышек... И чуть ли не в каждом листе мелькает сам художник, тоже в разных обличиях...
Одно из самых грандиозных творений художника, над которым еще долго будут думать люди, открывая в нем все новый и новый смысл, — лист «Сон разума рождает чудовищ». Здесь перед нами сам Гойя, он тоже принадлежит этому безумному миру, упал головой на стол и закрыл лицо руками — спит или мучается в отчаянии и страхе? Со всех сторон обступают его звероподобные и птицеобразные, ведьмы, совы, нечисть, в облике которой нет-нет да и проступят человеческие черты, лица друзей и врагов, возлюбленных и изменниц. Только на минуту успокоится, заснет человеческий разум — быть беде!»
Абсолютное господство формальной религии, соединенной с ханжеством, лицемерием и тупостью, порождает не ангельские лики, а страшные рожи— предрассудки, суеверия, мракобесие. Имущие власть и богатство пытаются с помощью церкви удержаться на вершине социальной пирамиды, подавить народ своими ослиными тушами. Но и они отрешаются от разума, продаются во в власть чудовищ — алчности, лжи, разврата, слабоумия. Отказываясь от ясного осознания реальности, человек обречен на моральную и интеллектуальную деградацию. (Не так ли может произойти и с человечеством?)
...Возвращаясь к теме народного творчества Гойи, обратим внимание на его картину «Нападение на почтовую карету» (1787). Безмятежный прекрасный пейзаж, лесная дорога, просветы сине-голубого неба, одинокая карета со спокойно стоящим человеком на козлах. Но в руках его ружье, а на земле два мертвых охранника и над третьим занес кинжал разбойник. А еще два бандита обирают богатую пару, стоящую перед ними на коленях. Жесты отчаяния ограбленных не вызывают сочувствия зрителя, деловитые разбойники — тоже. Свершившееся воспринимается как нечто естественное («грабь награбленное!»).
Возможно, так поначалу воспринимал художник и Великую французскую революцию. Но когда она, переродившись в наполеоновскую монархию, начала захватнические войны, Гойя отозвался на это серией офортов «Бедствия войны» и картинами «Борьба на Пуэрта-дель-Соль», «Расстрел французскими солдатами испанских
повстанцев» — крик боли за свой народ. Ибо все здоровые силы Испании оставались именно в народе, а не в прогнившем государстве и выродившейся аристократии.
Трагическое восприятие жизни усугубилось у Гойи усиливавшейся глухотой. Он все более погружался в свой внутренний мир, личные переживания. В начале XIX века он еще создает произведения жизнерадостные; чувственность и тайна женщины переданы им в картинах «Маха одетая» и «Маха обнаженная». Но позже его все сильней одолевают тяжелые, безнадежные мысли, а фантазия порождает чудовищ. Уже в преклонном возрасте он эмигрировал в 1824 году во Францию; умер в городе Бордо.
...У многих великих деятелей искусства со временем менялось отношение к действительности. Надежды и радостные порывы юности сменялись рассудительностью зрелости и трагизмом старости. Это не зависело от материального положения художника или композитора. По-видимому, сказывался возраст, приближение смерти. Но вряд ли причина была сугубо физиологическая. Скорее, все настойчивее начинали одолевать мысли о судьбах народов и всего человечества.
На одном из запрещенных властями офортов Гойи показан измученный крестьянин, обрабатывающий мотыгой скудную землю. Рядом стоит женщина, указывающая на светлую, пронизанную солнцем даль с возделанными полями, снопами, плодоносными садами. И подпись: «Вот истина».
Что это? Гимн свободному труду, который — и только он — может принести народу радость и благосостояние? Или перед трудящимся всегда будет маячить лишь недостижимый идеал?
А может быть, мысли и чувства Гойи наиболее полно выразили фрески, которыми он покрыл стены своего дома в последние годы жизни. Одна из них, едва ли не самая страшная, — «Сатурн, пожирающий своих детей»; ужасный символ обезумевшего человечества, раздирающего самое себя, уничтожающего в ярости и алчности свое будущее.

МОЦАРТ
(1756—1791)

Жизнь его овеяна легендами, хотя известна до мелких деталей. Пушкин в трагедии «Моцарт и Сальери» показал столкновение одухотворенного творца с упорным и завистливым ремесленником, лишенным божественного дара, а потому способного на злодейство. Однако версия об отравлении Моцарта недостоверна, да и Сальери не мог быть причастен к убийству хотя бы потому, что при жизни
был прославлен больше него, да и сам обладал немалым талантом.
Моцарт — редчайшее явление в мировой культуре. Он был чрезвычайно одаренным ребенком, имевшим небывалый успех. В подобных случаях очень немногим удается сохранить свою яркую индивидуальность, не привыкнув угождать публике.
Решающую роль в его судьбе сыграл отец — Иоганн Георг Леопольд, который был скрипачом, композитором и замечательным педагогом. Он служил придворным музыкантом в капелле архиепископа в Зальцбурге (Австрия). С младенчества его сына —
Вольфганга Амадея сопровождала музыка. Уже с четырех лет Амадей играл на скрипке и клавесине, с пяти начал сочинять музыку, с восьми — сонаты и симфонии, а еще через три года — оперы. Пожалуй, только в музыке может столь рано проявиться гениальность.
Леопольд Моцарт со своим шестилетним сыном и старшей дочерью начал гастролировать по европейским странам. Они побывали в Вене, Париже, Лондоне, городах Швейцарии, Германии. Их выступления в некоторой степени напоминали цирковые аттракционы. Музыковед А.С. Виноградова приводит такое приглашение:
«Сегодня, 30 августа, в 6 часов вечера состоится последний концерт, устроенный по требованию известных в городе любителей и музыкантов. Двенадцатилетняя девочка и семилетний мальчик будут играть на клавесине и флигеле (рояле. — Авт.) труднейшие произведения великих композиторов; кроме того, маленький виртуоз исполнит концертную пьесу на скрипке; будет аккомпанировать симфонии (в XVIII веке оркестром управлял обычно капельмейстер, который подыгрывал басовую партию на органе или клавесине. — Авт.); на закрытой платком клавиатуре исполнит совершенно свободно несколько фуг и прелюдий; далее он будет брать на всевозможных инструментах тоны и аккорды, соответствующие удару часового маятника, звону шпор, звуку свистка и т.п. После этого он будет импровизировать на клавесине, органе и флигеле...
Плата за вход — 1 талер».
Несмотря на огромный успех гастролей, богатства они не принесли и, по-видимому, серьезно подорвали здоровье ребенка. Он вызывал восторг слушателей прежде всего как виртуоз-исполнитель. А в 14 лет ему довелось уже дирижировать в Милане исполнением своей оперы «Митридат, царь Понта». В том же 1770 году его после специального испытания избрали в члены прославленной Филармонической академии в Барселоне.
Он вынужден был служить капельмейстером у Зальцбургского архиепископа, который подчас обращался с ним, как с лакеем. Вольфганг пытался обрести свободу, отправлялся в гастрольные поездки, но его искусство не находило признания. Он уже не привлекал внимания как вундеркинд и был слишком молод для создания выдающихся произведений. В 1782 году он женился; пришлось заботиться о семье. Он давал уроки и концерты, выполнял заказы на музыкальные произведения. В Вене была поставлена его комическая опера «Бельмонт и Констанца, или Похищение из сераля», а через четыре года другая — «Директор театра», а также «Свадьба Фигаро», по-революционному направленной против аристократии пьесы Бомарше «Безумный день». (Как писал Пушкин: «Бомарше влечет на сцену, раздевает донага и терзает все, что еще почитается неприкосновенным... Старая монархия хохочет и рукоплещет. Общество созрело для великого разрушения».) Венские аристократические круги встретили «Фигаро» с прохладцей. Зато на следующий, 1787 год в Праге она имела шумный успех. Для чешской публики он написал оперу «Наказанный распутник, или Дон Жуан», принятую в Праге с не меньшим восторгом и провалившуюся в Вене.
Моцарт собирался покинуть Австрию, когда император Иосиф II предложил ему должность придворного композитора — освободившуюся после смерти великого Кристофа Виллибальда Глюка. Пришлось сочинять танцы для балов, маскарадов, комическую оперу «Все они таковы».
По обычаю того времени тексты опер писались на итальянском языке, да и характер музыки во многом соответствовал считавшейся образцовой итальянской школе (духовные сочинения Баха были принципиально иными, предназначенными для пространства храма, а не театральных подмостков). У Вольфганга Амадея была мечта, о которой он рассказал в 1777 году отцу. «И как любили бы меня, если бы я помог подняться немецкой национальной сцене и в области музыки! — И мне это наверное удалось бы». Осуществилась его мечта в 1791 году, когда была поставлена— на немецком языке — его опера «Волшебная флейта».
Часто биографы подчеркивают, что Моцарт жил в бедности, умер в нищете, а потому похоронен в общей могиле. Однако, по некоторым данным, его скромное материальное состояние объясняется не столько тем, что он мало зарабатывал, сколько небрежным отношением к деньгам и большими расходами. Работал он много, проявил свой гений в самых разных жанрах, сочинил 41 симфонию и 27 концертов для фортепиано. Но следует помнить, что, несмотря на недолгую жизнь, он отдал музыке 30 лет.
За последние три года жизни, словно предчувствуя приближение смерти, Моцарт кроме «Волшебной флейты» и множества небольших сочинений создает три симфонии (среди них — «Юпитер») и полный трагизма «Реквием». Этот заказ на заупокойную мессу приводит его в мистическое состояние, вызывает сильное душевное потрясение. Он сообщает в письме: «Мысли путаются, силы слабнут, а образ незнакомца всюду преследует меня. Он постоянно торопит меня, упрекает и требует заказанной работы. Я продолжаю композицию, потому что работа утомляет меня меньше, чем бездействие. Чего мне страшиться? Я чувствую, близок мой час! Близка моя смерть!»
Теперь уже трудно отделить переживания и образы, созданные воображением Моцарта, от происходивших событий, в которых он видел нечто символическое. Можно согласиться с мнением А.С. Виноградовой:
«Потомки, разбирая архивные документы в надежде найти подтверждение или опровержение разным версиям, не способны, однако, воссоздать подлинный диалог Моцарта со Смертью; их обмен репликами был непонятен для чужих ушей; нам доступны лишь обрывки, записанные или слышанные кем-то.
Пусть тайна останется тайной.
Следующим поколениям было завещано бесценное достояние: оперы и симфонии, фортепианные и скрипичные концерты, квартеты, сонаты — словом, вся музыка Моцарта и в ней — его душа, обретшая бессмертие».

БЕТХОВЕН
(1770—1827)

У Рихарда Вагнера есть рассказ-воспоминание «Паломничество к Бетховену». И действительно, для некоторых людей приобщение к музыке, а потому и к личности Бетховена сродни священнодействию. Он относится к числу тех гениев, сила и глубина творчества которого открываются не каждому.
Людвиг ван Бетховен происходил из семьи профессиональных музыкантов, выходцев из Фландрии. Дед его был руководителем придворной капеллы в Бонне, а отец певчим в ней.
Людвиг рано научился играть на флейте, скрипке, клавесине, органе. Уже в 15 лет он стал помощником органиста капеллы и концертмейстером придворного театра. В 1787 году Бетховен посетил в Вене Моцарта, взял у него несколько уроков и удостоился похвалы маэстро за фортепианные импровизации. Через 5 лет Бетховен переехал в Вену, учился у великого Иосифа Гайдна и с большим успехом гастролировал в Праге, Берлине, Дрездене.
Усиливавшаяся глухота заставила его отказаться от концертной деятельности. А его завораживающие фортепианные сонаты — «Ап-пасионата», «Лунная» и другие — продолжали (и продолжают) звучать в исполнении музыкантов разных стран и народов.
Бетховенская опера «Фиделио», трудная и для вокалистов, и для восприятия неподготовленного слушателя, не имела большого успеха.
Подлинным титаном, борцом за духовное освобождение человека предстает Бетховен в своих симфониях. Его вдохновляли революционные выступления конца XVIII века. Третью (Героическую)
симфонию он предполагал посвятить Наполеону, но когда тот стал императорому! композитор отказался от этого посвящения. В 9-й симфонии звучит хор «К радости» на слова Шиллера, призывающий людей объединиться во | имя свободы, братства.
Симфонии и увертюры («Эгмонт», «Леонора», «Кори-олан») передают горести и радости людей, мучительные переживания и сомнения, жестокие удары судьбы, страх смерти и героический энтузиазм человека, преодолевающего трудности и невзгоды, превозмогающего немощи плоти.
Бетховен подобен Баху простотой своей биографии и полнотой внутренней духовной жизни. Но жил он в дру-
гое время, в период «бури и натиска», и был захвачен мощными социальными движениями масс. Не случайно на начало XIX века приходится творчество целого ряда гениев в разных областях человеческой деятельности, у разных народов. Войны за освобождение от иноземной и местной тирании прокатились по Европе, словно завершающий аккорд эпохи Просвещения (в России они отозвались Отечественной войной 1812 года и восстанием декабристов).
Надвигавшуюся глухоту — страшную беду для музыканта! — необходимо было преодолевать творчеством. Перенося на нотные листы музыку, звучавшую в душе, превозмогая несчастье, он совершал подвиг. Об этом, быть может, он и не помышлял, ибо такова природа гения — созидать вопреки всем преградам.
В упомянутом «Паломничестве» Вагнера — искреннем и ироничном — есть проникновенные строки: «Я родился в небольшом городке Средней Германии. Не могу точно сказать, к чему меня предназначали родители, помню только, что как-то вечером я впервые услышал одну из симфоний Бетховена, меня бросило в жар, я заболел горячкой, а выздоровев, стал музыкантом. Вероятно, этому случаю я обязан той особой любовью, тем почитанием и преклонением, с которыми относился к Бетховену, хотя потом познакомился также с произведениями других превосходных композиторов. Самой большой моей радостью было всецело погрузиться в глубину его гения, так что в конце концов я воображал себя его частицей и в качестве такой крошечной частицы почитал себя приобщившимся к возвышенным идеям и взглядам...
Так я жил в каморке под крышей, и вот в один прекрасный день меня осенило, что тот, перед чьими творениями я преклоняюсь, не умер. Я не понимал, как я не подумал об этом раньше.
Мне и в голову не приходило, что Бетховен может, как мы, грешные, есть хлеб, дышать воздухом — словом — существовать. А ведь Бетховен жил в Вене и тоже был бедным немецким музыкантом.
С той поры я не знал покоя! Все мои помыслы были направлены на одно: увидеть Бетховена! Ни один мусульманин не горел более пламенной верой, отправляясь в паломничество к гробу пророка, чем я, стремясь совершить паломничество к скромному обиталищу Бетховена».
Он отправился пешком, отчасти из принципа — чтобы внутренне подготовиться к встрече с глубоко почитаемым человеком, а отчасти по бедности не воспользовался дилижансом. В Богемии он встретил бродячих музыкантов, у которых были ноты Седьмой симфонии Бетховена. Они ее играли только для себя, а не для публики. И вот у дороги, под открытым небом она зазвучала в исполнении этих сельских музыкантов (Вагнер взялся за скрипку). Этот эпизод совершенно замечательный. Развлекательная музыка — для
господ (так ответили музыканты), бетховенская — для души, для себя!
Нелегко было Вагнеру попасть в Вене к Бетховену, которого, как выяснилось, осаждало немало иноземцев, особенно англичан. Когда он получил любезное приглашение маэстро, то испытал восторг: «Передо мной отверзлись небеса; я был наверху блаженства и молился на этого гения, который... вывел меня из мрака и оков к свету и свободе».
Встреча состоялась (Вагнер писал свои вопросы в специальной тетради). Прощаясь, Бетховен с горькой усмешкой заметил, что ему жилось бы значительно лучше, если бы он сочинял танцевальные пьесы, галопы. Но ведь тем и отличается гений от посредственности: не умеет он сочинять на потребу тем, кто больше заплатит!
...Не будем пересказывать содержание какого-либо произведения Людвига ван Бетховена. У каждого могут быть свои предпочтения. Могу лишь признаться, как был ошеломлен увертюрой «Эгмонт» (по радио) с выдержками из драмы Гёте в исполнении замечательного чтеца В.И. Качалова, народного артиста СССР, одного из корифеев МХАТа. Было это после Великой Отечественной войны, а потому героическая мощь финала потрясала. Человек идет на смерть без страха, ибо смертью своей побеждает врага, освобождает свой народ!
Позже, когда мне удалось достать и прочесть одноименную пьесу великого Гёте, она меня разочаровала. Оказывается, в некоторых случаях музыка способна выразить то, чего нельзя передать словами. Вот и теперь придется завершить очерк. Пусть те, у кого лежит к этому душа, обратятся к Бетховену, вслушаются в его музыку... (Так и хочется добавить: если это не поздно.)
В начале XX века Н.А. Бердяев писал: «В духе музыки есть пророчество о грядущей воплощенной красоте. Бетховен был пророком. Но музыка наших дней перестала быть пророчеством, приспособилась к буржуазной жизни». В начале XXI века слова русского философа звучат актуальней, чем прежде. О чем же пророчествовал Бетховен? Или то, что он предрекал, свершилось? Или — еще впереди?..

ГЛИНКА
(1804—1857)

Родился Михаил Глинка под утро 20 мая. Возле окон спальни, где лежала его мать, в кустах заливались соловьи. Не следует, конечно, придавать большое значение знамениям: песне соловья и восходу солнца. В тот момент, да и во многие последующие годы
никто бы и подумать не мог, что родился великий композитор. Ведь гением, в отличие от титулованных особ и наследников огромных состояний, почти ничего не дается даром, без труда.
У Михаила Глинки, насколько можно судить по имеющимся сведениям, по линии предков никто не выказывал особых дарований. Бабушка держала его под своей опекой. Она оберегала ребенка от сквозняков, простуды. Его выносили во двор только в сухую и теплую погоду, а комнаты, где он находился, жарко топили от ранней осени до поздней весны.
Миша начал ходить только в полтора года. Его младенческие впечатления от внешнего мира были очень ограничены. Возможно, это способствовало его обостренной чувствительности. Он с особой чуткостью прислушивался и присматривался к окружающему. Яркие его переживания были связаны с народными песнями, сказками, потехами. Именно тогда, в детстве, Михаил Глинка неосознанно воспринимал сам склад народных русских напевов, те интонации, которые нельзя воссоздать нарочито, благодаря выучке, а можно только так же естественно, словно разговаривая на родном языке, воплотить в своем творчестве.
«Я был весьма набожен, — вспоминал он, — и обряды богослужения, в особенности в дни торжественных праздников, наполняли душу мою живейшим поэтическим восторгом». С необычайной силой в душе его отзывались колокольные перезвоны. Они его завораживали, переносили в какой-то иной,невидимый, возвышенно-звучащий мир.
Однажды, услышав в комнате звон медного таза, Миша стал вызванивать на нем нечто подобное колокольному звону. Бабушка велела дать ему два тазика, а затем распорядилась, чтобы приходской священник снял для ее внучка маленькие колокольца со звонницы. Миша Глинка был счастлив.
Грамота ему давалась легко. Он рано научился читать, да не бесцветным голосом, а с выражением, звонко,
вдохновляясь и волнуясь. Бабушка и ее сверстницы приходили в умиление от его чтения Библии.
Надо заметить, что его учитель священник Иван Стабровский был человеком незаурядным: отличался искренностью, смелостью, сильным характером. Во время нашествия французов он организовал оборону церкви. Когда супостаты стали грабить дома, сельчане с подоспевшими партизанами прогнали их прочь.
Конечно, вряд ли образ этого человека вдохновил Глинку на создание героической оперы «Иван Сусанин» с ее поистине гениальным финалом — «Славься!». Однако будем помнить, что Отечественная война 1812 года, победа русского оружия, рассказы о сражениях, о доблести русских воинов и мужиков-партизан — все это оказало сильнейшее впечатление на маленького Мишу, а след от подобных переживаний и размышлений сохранился на всю жизнь.
Один из дальних родственников подарил ему книгу: «История о странствиях вообще по всем краям земного круга, сочинения господина Прево, сокращенная новейшим расположением господина Ле Гарпа и содержащая в себе достойные примечания, полезнейшие и наилучшим образом доказанные сведения о странах света, до коих достигли европейцы, о нравах жителей этих стран, о вере, обычаях, науках, художествах, торговле и рукоделиях».
Не без труда принялся Миша Глинка за чтение, но с каждым днем оно становилось все более легким и увлекательным: «Воображение мое так разыгралось, — вспоминал он, — что я принялся изучать описание этих прелестных островов и начал делать извлечения из вышеописанной книги, что и послужило основой моей страсти к географии и путешествиям... Музыкальное чувство все еще оставалось во мне в неразвитом и грубом состоянии. Даже по 8-му году, когда мы спасались от нашествия французов в Орле, я с прежней жадностию вслушивался в колокольный звон».
В праздничные дни к ним приезжали родственники. У братьев бабушки Евгении Ивановны был неплохой крепостной оркестр. Они привозили с собой музыкантов. И днем, и вечером, во время обеда и прогулок на лодках по Десне, за ужином и на танцах звучала разнообразная музыка. Особенно нравились Мише знакомые народные мелодии. В оркестровом исполнении они звучали по-особенному, радуя и тревожа душу.
Однажды вечером, находясь в детской, он услышал необычайно нежную, мелодичную музыку. Она его заворожила. Он лег спать, вокруг стало тихо, а музыка все еще звучала в нем. Утром на уроке рисования Миша был рассеян. Учитель поинтересовался, что его так отвлекает? «Музыка, — ответил Глинка. И добавил: Что же делать? Музыка — душа моя».
Выписанная из Петербурга гувернантка стала обучать Мишу литературе, языкам и игре на фортепиано. По-прежнему он с огромной радостью слушал крепостной оркестр, который стал большим, можно сказать, профессиональным, исполнял оперные увертюры. Оркестрик организовали и в имении Глинок. Миша быстро научился играть на флейте и скрипке.
Отец решил определить сына в Царскосельский лицей, при котором открылся подготовительный пансион. Прием был очень ограничен. Миша Глинка попал в число «избранных».
В пансионе он приобщился еще к одной моде, кроме музыки, пришедшей в Россию с Запада: к вольнодумству, свободомыслию. Один из воспитателей был дальним родственником Глинок — Вильгельм Карлович Кюхельбекер, друг Александра Пушкина. От него Михаил впервые услышал гневные слова в адрес тиранов, более всего Бурбонов, трех последних Людовиков. Но сильнее всего поразила ода Пушкина «Вольность».
...Может показаться: да какое дело будущему музыканту, композитору до подобных проблем? Они лишь отвлекают его от мира музыки, царства гармонии! Однако в ту пору Михаил Глинка становился личностью, гражданином, озабоченным не личным благополучием, а судьбой своего народа, Родины. Только так мог сформироваться великий национальный композитор.
И еще. Общественная жизнь во многом определяет появление гениев. Духовная свобода— непременное условие творческой личности, в каких бы областях искусств или знаний она не проявлялась. Тут очень важно, чтобы вольность не превращалась в распущенность. Внутренняя свобода человека должна быть соотнесена с определенными правилами, вливаться в конкретную форму.
Так, если расплавленный раскаленный металл прольется на землю, то застынет в виде неопределенной массы, но, попадая в изложницу, примет безупречный вид.
В зрелом возрасте Глинка высказался так: «Все искусства, а следственно, и музыка требуют. 1) Чувства.. — это получается от вдохновения свыше. 2) Формы... Чувство зиждет — дает основную идею; форма облекает идею в приличную, подходящую ризу... Чувство и форма — это душа и тело Первое дар высшей благодати, второе приобретается трудом».
Учился в пансионе Михаил хорошо, но самые очевидные способности демонстрировал как музыкант-исполнитель. С ним занимались лучшие педагоги, обучая главным образом игре на фортепиано. Среди них был пианист и композитор Шарль Майер. «Он,— писал Михаил Иванович, — более других содействовал развитию моего музыкального таланта... Он не ограничился тем только, что, требуя от меня отчетливого и непринужденного исполнения, вста-
вал решительно против изысканного и утонченного выражения в игре, но также, по возможности соображаясь с тогдашними моими понятиями, объясняя мне естественно и без педантства достоинства пьес, отличая классические от хороших, а сии последние — от плохих».
Окончив пансион, Глинка стал титулярным советником, чиновником пятого класса. В родном имении всю зиму провел в занятиях с крепостными оркестрантами. Некоторые пьесы и вариации Михаил Глинка сочинял сам. С весны 1824 года он стал работать секретарем Совета путей сообщения. Его часто приглашали в салоны, где он пользовался успехом как остроумный интересный собеседник, а главное — как виртуозный музыкант. Он охотно играл и аккомпанировал. Постепенно его все больше увлекало сочинение сонат и романсов.
У Михаила в глубине души росла неудовлетворенность благополучной жизнью и самим собой. Проходила юность, а он так и не смог, не сумел создать что-либо значительное. Конечно, не плох был романс «Разуверение» на слова Баратынского: '
Не искушай меня без нужды, Возвратом нежности своей. Разочарованному чужды Все обольщенья прежних дней...
Тем временем пронеслась общественная буря: восстание декабристов в 1825 году. Неудачная попытка государственного переворота и последующие казни и кары никого не оставляли равнодушными. Однако сочувствовали не столько революционным замыслам, сколько мучениям этих отчаянных людей и их родных и близких.
Летом 1828 года Глинка не раз встречался с Пушкиным и Грибоедовым. Тогда же написал романс на слова Пушкина «Не пой, красавица при мне...». Позже он четыре»года путешествовал по Италии, брал уроки композиции, посещал оперу и концертные залы, сочинял сам, но по-прежнему остерегался браться за крупные произведения. Только вернувшись в Россию, продумал тему Ивана Сусанина и принялся писать оперу. Она была принята к постановке в Санкт-Петербургском Большом Императорском театре. Отчасти поэтому название оперы стало «Жизнь за царя».
Она имела триумфальный успех. Николай I велел позвать Глинку в свою ложу и благодарил его, а через несколько дней одарил перстнем с топазом в бриллиантах. Правда, некоторые аристократы усмехались: «Это кучерская музыка!» Глинку такие отзывы не огорчали. Вот его слова: «Это хорошо и даже верно, ибо кучера, по-моему, дельнее господ!» Василий Жуковский отозвался об опере:
Пой в восторге русский хор, Вышла новая новинка. Веселися, Русь, наш Глинка... Уж не Глинка, а фарфор.
Александр Пушкин опроверг презрительные отзывы:
Слушая сию новинку Зависть, злобой омрачась, Пусть скрежещет, но уж Глинку Затоптать не может в грязь!
Почти полвека спустя П.И. Чайковский написал: «Небывалое, изумительное явление в сфере искусства... На 34-м году жизни [Глинка] ставит оперу, по гениальности, размаху, новизне и безупречности техники стоящую наряду с самыми великим и глубоким, что только есть в искусстве... Глинка вдруг, одним шагом, стал наряду (да! наряду!) с Моцартом, с Бетховеном и с кем угодно. Это можно без всякого преувеличения сказать про человека, создавшего «Славься!»!» В другой раз Чайковский поставил героический финал оперы в ряд с высочайшими произведениями музыкальных гениев.
После «Жизни за царя» последовали «Руслан и Людмила», «Вальс-фантазия», «Арагонская хота», «Комаринская», «Ночь в Мадриде»...
...Пример Михаила Глинки определенно показывает, что для великого композитора первостепенное значение имеет формирование личности, а не только развитие музыкальных способностей. В своих произведениях он сумел полно и выразительно воплотить мысли и чувства, обуревавшие его. «Сцену Сусанина в лесу с поляками, — вспоминал он, — я писал зимою; всю эту сцену, прежде чем я начал писать, я часто с чувством читал вслух и так живо переносился в положение моего героя, что волосы у меня становились дыбом и мороз подирал по коже».
А еще учтем, что Глинка был младшим современником Пушкина, и это «солнце русской поэзии» освещало его творческий путь. Вряд ли случайно проникновенную музыку к стихотворению «Я помню чудное мгновенье», обращенному к Анне Керн, Глинка посвятил ее дочери, Екатерине, в которую был влюблен.

ВАГНЕР
(1813—1883)

Рихард Вагнер родился в Лейпциге, в семье чиновника. Жить ему пришлось без родного отца, умершего в год рождения сына. Отчим Л. Гейер — актер, художник и драматург — поощрял интерес мальчика к музыке и театру.
В университете Вагнер начал писать музыкальные пьесы, симфонию и оперу (1832 и 1834). Его кумир— Бетховен. Зарабатывал на жизнь, дирижируя в оперных театрах разных городов; мечтал создать новую оперу, сочетающую в себе достоинства всех видов искусства. Но пока даже его мистико-романтическая опера «Летучий голландец» успеха не имела.
Получив должность капельмейстера Дрезденского театра, создал и поставил оперы «Тангейзер» и «Лоэнгрин» (дирижировал его друг Ф. Лист).
Главное устремление Вагнера — противостоять унижению человека, которого «поглощает огромное море пошлости». Он верит в освежающую и возрождающую силу Революции. Но когда восстание 1848 года потерпело поражение, для него наступили трудные времена. Помогла поддержка меценатов.
Вагнер создал возвышенные и героические оперы-симфонии. Среди его поклонников и идейных учеников был мятежный философ Фридрих Ницше. Вагнер считал: «Цель — человек прекрасный и сильный: пусть Революция даст ему силу, искусство — красоту». В основе многих его сочинений — мифологические сюжеты. Он стремился проникнуть в глубинные горизонты человеческой души, пробуждая могучие всплески чувств и вдохновляя на великие деяния.
У Рихарда Вагнера была особенность, отличающая его едва ли не от всех великих музыкантов: он был писате-
лем и философом искусства. Возможно, по этой причине его привлекали фандиозные сюжеты на основе эпоса не в симфоническом, а в сценическом оперном воплощении. Он создал музыкально-драматическую композицию «Кольцо Нибелунга», состоящую из четырех частей: «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид», «Гибель богов». Первое исполнение всего цикла состоялось в 1876 году при открытии музыкального фестиваля театра города Байрейт (Бавария), построенной по особому плану специально для этих постановок. Это стало возможным потому, что композитору покровительствовал король Баварии Людвиг II.
Вагнер стремился воздействовать на зрителя объединенной силой музыки, слова, движения, сценического движения, цвета и света, мифологических образов, пробуждающих глубинную память о героическом веке. Насколько ему это удалось, сказать трудно; все зависит от субъективного восприятия. Можно согласиться с мнением П.И. Чайковского: «...Все, что нас восхищает в Вагнере, принадлежит, в сущности, к разряду симфонической музыки. Большое и глубокое впечатление оставляют его мастерская увертюра, рисующая Фауста, вступление к «Лоэнгрину», в котором заоблачный край Грааля вдохновил его на создание нескольких прекраснейших страниц в современной музыке, «Полет валькирий», «Похоронный марш Зигфрида», голубые волны Рейна в «Золоте Рейна»...»
Великий русский композитор так оценивает знаменитый эпизод вагнеровской оперы: «Полет валькирий» Вагнера — одно из самых удачных произведений этого симфониста, подвизающегося исключительно на поприще музыкальной драмы. Дикая картина бешеной воздушной кавалькады колоссальных фантастических амазонок передана Вагнером с поразительно-реальною картинностью».
О том же «Полете валькирий» он написал в письме Н.Ф. фон Мекк, поясняя, почему, восхищаясь Вагнером-симфонистом, приходится сожалеть, что музыка проигрывает, втиснутая в условные рамки оперной постановки: «Что за грандиозная, чудная картина! Так и рисуешь себе этих диких исполинов, с громом и треском летающих по облакам на своих волшебных конях. Эта вещь в концерте всегда производит громадное впечатление. В театре, ввиду картонных скал, тряпичных облаков, а также солдат, очень неловко проскакивающих через сцену на заднем плане, наконец ввиду этого ничтожного театрального неба, претендующего изобразить нам громадные заоблачные выси, музыка теряет всю свою картинность. Следовательно, театр не усугубляет здесь впечатления, а действует как стакан холодной воды. Наконец, я не понимаю и никогда не понимал, почему признается, что «Нибелунги» составляют литературный шедевр. Как народная поэма — может быть, но как либретто — нет. Все эти Вотаны, Брунгильды, Фрикки и т.д. так невоз-
можны, так нечеловечны, так трудно принимать в них живое участие... А все-таки бездна удивительно сильных отдельных красивых эпизодов чисто симфонического характера».
Наконец, обратимся к описанию Чайковским другого вагнеров-ского фрагмента: «Интродукция к опере Вагнера «Лоэнгрин» изображает то царство света, правды и красоты, из которого низошел рыцарь Лоэнгрин на спасение прекрасной, оклеветанной Эльзы. Вагнер впервые употребил здесь тот блестящий оркестровый эффект, которым после того пользуются все современные композиторы, как только требуется изобразить в музыке что-либо в высокой степени поэтическое. Даже сам прославленный маэстро Верди не побрезгал позаимствовать у Вагнера, чтобы выразить последние томления умирающей Травиаты. Эффект этот состоит в употреблении струнных инструментов в высочайшем регистре. Замечательно поразительное мастерство, с которым Вагнер мало-помалу усиливает нежную, светлую тему, рисующую Грааль, доходит до оглушительного фортиссимо, и затем возвращается постепенно к первоначальному изложению темы, которая наконец замирает в крайних высотах струнного оркестра. Публика невольно поддается в высшей степени поэтическому настроению этой вещи и, обыкновенно, восторженными рукоплесканиями прерывает гробовую тишину залы, в которой как будто еще носятся эфирные образы, рисуемые Вагнером».
Нет смысла пересказывать взгляды Рихарда Вагнера на искусство: он сам говорил на этот счет обстоятельно и с жаром публициста. В его «Кольце Нибелунга» светлые силы добра борются с мрачными низменными проявлениями природы человека. Олицетворением тлетворной власти золота выступает уродливый карлик Альберих. Однако герой Зигфрид погибает в борьбе, а с ним и все великие боги германских мифов. О силе воздействия произведений Вагнера можно судить хотя бы по тому, как под влиянием его идей, отчасти через философию Ницше, в немецком народе пробудилось национальное самосознание (перешедшее позже в уродливый нацизм). Адольф Шикльгрубер, например, в книге «Моя борьба» вспоминал, как в юности впервые услышал оперу «Лоэнгрин»: «Я был увлечен до последней степени. Мой юный энтузиазм не знал границ. К этим произведениям меня продолжает тянуть всю жизнь...» Они укрепили в нем глубокое отвращение к чиновничьей службе, к которой его готовил отец, и через десяток лет из заурядного Шикльгрубера он превратился в вождя фашистов Гитлера. По-видимому, в подобных чувствах он был далеко не одинок.
Рихард Вагнер не был апологетом расизма и нацизма, не призывал к агрессивной политике и уничтожению инакомыслящих. В его времена Германия была расчленена, немецкий народ разобщен, а Вагнер никогда не стоял в стороне от социально-политических идей,
хотя и высказывал их в достаточно абстрактной форме. Именно это позволило ему отметить очень важную особенность наступившей эпохи: «Искусство, вместо того чтобы освободиться от якобы просвещенных властителей, какими являлись духовная власть, «богатые духом» и просвещенные князья, продалось душой и телом гораздо худшему хозяину — Индустрии».
По его мнению, задача театра совершенно иная: «...отвлекать публику от мелких каждодневных интересов и настраивать ее на благоговейное восприятие самого возвышенного и глубокого, что доступно духу человека». То есть, как писал он в другой статье, «...возвести раба индустрии на степень прекрасного сознательного человека, который с улыбкой посвященного в тайны природы может сказать самой природе, солнцу, звездам, смерти и вечности: вы тоже мне принадлежите, и я ваш повелитель.»
Вагнер сознавал, что в индустриальную эпоху главными врагами высокого искусства становятся те, кто устремлен к выгоде и капиталу, а также все увеличивающиеся массы их пособников, служащих, буржуа. Их тлетворное влияние значительно хуже, чем покровительство родовой аристократии: «Теперь властелином общественного эстетического вкуса сделался тот, кто платит художнику взамен того, что раньше воздавало ему дворянство! Тот, кто на свои деньги заказывает себе художественные произведения и требует новых вариаций на старую, излюбленную им тему, но никак не новых тем! Заказчик и властелин этот — филистер!
Бессердечнейшее и трусливейшее порождение нашей цивилизации, этот филистер является и самым капризным, самым жестоким и грязным патроном искусства. Хоть он и все позволяет, однако кладет строгий запрет на то, что может ему напомнить, что он должен быть человеком как в смысле красоты, так и мужества; он хочет быть трусливым и пошлым, и этой его воле должно подчиниться искусство — все остальное, как я уже сказал, для него одинаково хорошо. Поспешим отвернуться от него».
Каков же выход из того болота, в которое погружается искусство, лишенное творческих дерзаний? Вагнер уверен — только через революцию. В статье, которая так и называется «Искусство и революция», он выдвинул идею разумную, справедливую, а потому, пожалуй, утопическую для наступившей индустриально-капиталистической эпохи: «...публика должна иметь бесплатный доступ на театральные представления. До тех пор пока деньги нужны будут для-удовлетворения всех жизненных потребностей, до тех пор у человека без денег будет лишь воздух и, может быть, вода...Там, где средств на это не хватает, лучше совсем отказаться на время и даже навсегда от театра, раз он может найти средства к существованию, лишь становясь промышленным предприятием; отказаться от
этой мысли до тех пор, пока не явится в нем такая настоятельная потребность, что заставит само общество принести ему известные коллективные жертвы.
Когда же общество достигнет прекрасного, высокого уровня человеческого развития — чего мы не добьемся исключительно с помощью нашего искусства, но можем надеяться достигнуть лишь при содействии неизбежных будущих великих социальных революций, — тогда театральные представления будут первыми коллективными предприятиями, в которых совершенно исчезнет понятие о деньгах и прибыли; ибо если благодаря предположенным выше условиям воспитание станет все более и более художественным, то все мы сделаемся художниками в том смысле, что, как художники, мы сумеем соединить наши усилия для коллективного свободного действия из любви к самой художественной деятельности, а не ради внешней промышленной цели».
Попытка приблизиться к такому идеалу была предпринята в СССР. Однако и в этом случае не удалось осуществить свободу художественного творчества. Искусство, попадая под власть государственных чиновников, начинает превращаться в средство политической пропаганды и со временем служить не столько народу, сколько властям. Конечно, это несравненно лучше, чем продажность и удовлетворение низких потребностей филистеров-буржуа и богачей, когда искусство превращается в разновидность «бизнеса». Но в индустриальном обществе именно такая функция для всех проявлений духовной культуры, включая философию и науку, является предпочтительней. Это показывает крушение в XX веке общественных систем, основанных на идеях (таких разных, как нацизм, фашизм, и во многом им противоположный коммунизм). Победу, по крайней мере теперь, одержало «рыночное» государственное устройство, ориентированное на личную выгоду, максимальную прибыль, поклонение капиталу, «золотому тельцу».

ВЕРДИ
(1813—1901)

Ничто поначалу не предвещало его всемирной славы: сын трактирщика из небольшого итальянского поселка Ронколе, как представитель низшего сословия, не имел даже права поступать в консерваторию.
Правда, у отца его был старенький примитивный клавесин (спинет), а музыкально одаренного мальчика обучал игре на инструменте органист местной церкви. После школы Джузеппе стал работать в
торговой конторе города Буссето, одновременно играя на органе в храме и порой дирижируя местным филармоническим оркестром. В Милане он брал уроки исполнительского и композиторского мастерства у дирижера театра «Ла Скала». Дирекция театра заказала Верди оперу, но молодому композитору приходилось зарабатывать на жизнь в Буссето.
Однако его увлекало творчество. Он написал оперу «Оберт», которая была поставлена в «Ла Скала» (1839) и имела успех. Через два года
там же его оперу «Набукко» (или «Навуходоносор») ждал триумф. И дело было не только в таланте маэстро. Несмотря на то что сюжет был взят из далекой древности (борьба еврейского народа против ассирийского рабства), итальянцы понимали: речь идет об их освобождении, объединении страны. Величественный гимн, звучавший в финале оперы, звал на борьбу!
Верди стал признанным композитором. Заказы следовали один за другим. В 1847 году в Лондоне с успехом прошла премьера его оперы «Макбет».
Вдохновленный революционным движением 1848 года, Верди написал гимн гарибальдийцев и героическую оперу «Битва при Леньяно» Русский композитор и музыкальный критик А.Н. Серов писал: «Как всякий могучий талант, Верди отражает в себе свою национальность и свою эпоху. Он — цветок своей почвы. Он — голос современной Италии, не лениво дремлющей или беспечно веселящейся Италии в комических и мнимо-серьезных операх Россини и Доницетти, не сентиментально-нежной и элегической, плачущей Италии беллиниевской, а Италии, пробудившейся к сознанию, Италии, взволнованной политическими бурями Италии, смелой и пылкой до неистовства».
Верди — один из величайших оперных композиторов — создал произведения, ставшие классическими: «Риголетто», «Трубадур» «Травиата», «Симон Бокканегра», «Бал-маскарад», «Сицилийская вечерня». Драматизм сюжетов усиливался великолепной музыкой, а мелодии некоторых арий сразу же подхватывались публикой и звучали на улицах.
свободы и тирании, любви и ненависти, подлости и благородства оставались главными в его сочинениях («Дон Карлос», "АиДа", «Отелло», «Фальстаф», «Сила судьбы»).
В 1873 году он написал — для солистов, хора и оркестра — возвышенно-скорбный и торжественный «Реквием» — гимн жизни, боли и свободе, побеждающим смерть.