Лебедев Г. Эпоха викингов в Северной Европе

ОГЛАВЛЕНИЕ

III. ВАРЯГИ НА РУСИ

6. Этапы развития русско-скандинавских отношений

Связи Древней Руси со Скандинавией эпохи викингов проявились не только в распространении тех или иных "норманнских древностей" на Руси, но и в систематическом поступлении встречного потока ценностей на Север Европы; его динамика не менее важна для оценки интенсивности и характера этих связей, нежели динамика распространения скандинавских украшений и оружия в древнерусских памятниках.

Из числа восточных импортов, поступавших в Скандинавию с территории Древней Руси, наиболее массовой и динамичной категорией находок является монетное серебро. Наряду с кладами, особое значение имеют монеты в закрытых археологических комплексах могильника крупнейшего шведского центра, связанного с Востоком – Бирки [117, с. 149-163].

Из примерно 1200 погребений Бирки в 106 найдено 129 восточных монет (2 византийских, 3 сасанидских, 124 арабских), 18 – западных и 37 – скандинавской чеканки. На протяжении IX – первой половины X в. серебро поступало в Бирку неравномерно, несколькими волнами.

Первая волна восточного серебра в Бирке датируется временем до 839 (859) г. В середине IX столетия (отмеченного участием свеев в деятельности "каганата русов") наступает спад в поступлении арабского серебра, который, видимо, попытались восполнить, во-первых, поступлением западных монет, во-вторых, первыми опытами собственной чеканки: "монеты Бирки" типов KG 3, KG 4, KG 5 (по классификации Б.Мальмер) выпущены около или после 825 г. [358, с. 109-133, 201-218, 246].

Перерыв, вызванный, видимо, взиманием дани, а затем "изгнанием варягов", прекращается после того, как славяне Ладоги, опираясь на "призванного" князя Рюрика с его, вероятно, западнобалтийской (датской или датско-норвежской) дружиной викингов, стабилизировали отношения со шведами.

Вторая волна восточного серебра поступила после 860 (862) г. Монета византийского императора Михаила III (842-856 гг.), возможно, связана с участием варягов в походе Аскольда на Константинополь (по византийским источникам, 860 г.). Вскоре после этого "русы", по свидетельству Мухаммеда аль-Хасана, написавшего "Историю Табаристана", напали на Абесгун. Видимо, уже во второй половине IX в. наметился своеобразный "круговой маршрут" через Русь в мусульманские земли, непосредственно к источникам серебра.

Третья волна, наиболее компактная и массовая, датируется временем между 907 и 913 гг. Несомненно, она связана с походом Олега на Константинополь, после которого "русы" в 909-910 гг. разграбили Абесгун, Миан-Кале и другие города Закаспия, а в 912-913 гг., по свидетельству Масуди, совершили еще один грабительский поход "на 500 кораблях" [130, с. 218, 231-234]

Четвертая, последняя, волна арабского серебра (ок. 944 г.) может быть сопоставлена со знаменитым походом на Бердаа, во главе которого, как предполагал М.И.Артамонов, стоял воевода киевского князя Игоря варяг Свенельд [17, с. 32]. Бердаа находился в центре зоны обращения серебра, выпускавшегося на тех монетных дворах, продукция которых, по данным X.Арбмана, представлена в Швеции [270, с. 136]. Именно здесь в первую очередь было захвачено это серебро в качестве военной добычи.

Могилы предполагаемых "ветеранов походов" 913-914, 943-944 гг. содержат не только серебро, но и другие вещи, свидетельствующие о связях с Востоком. Наряду с предметами роскоши (дорогие ткани, посуда, украшения), которые могли быть не только добычей, но и товарами, поступавшими в Бирку, есть находки, иллюстрирующие более сложный, многоплановый характер этих связей. Так, в камерном погребении №735 (X в. с монетой первой волны, превращенной в подвеску), открыто захоронение воина в сопровождении женщины и коня. Среди мужских вещей – массивная булавка с длинной иглой, украшенная тремя масками, по манере изображения близкая маске из гнездовского клада 1867 г. В женском погребении, кроме скандинавских фибул (типа ЯП 51 с) найдено зеркало, остатки шелковой материи, бубенчик восточноевропейского происхождения. Особенно интересен набор вооружения: меч с опущенным перекрестьем (черта, по мнению оружиеведов, восточная), пика и овальные стремена. Весь этот набор мог сложиться только на Востоке, в условиях постоянного военного контакта с кочевнической степью. Перед нами, вероятно, одно из типичых погребений "русов в Бирке" – пышная могила варяга, после долгой жизни на Руси, вернувшегося на родину, где он, судя по погребальному обряду, занял видное положение среди местной раннефеодальной знати.

Вещевой импорт восточноевропейского происхождения позволяет уточнить маршруты шведских викингов. Ряд вещей происходит из Финляндии, Прибалтики и лесной зоны Древней Руси (от Смоленщины до Ярославского Поволжья): подковообразные пряжки круглого, треугольного и четырехугольного сечения, некоторые виды бубенчиков (прорезанные с пояском), подвески-уточки, гребни с фигурной спинкой. Следующий ареал аналогий – Прикамье (отсюда, в частности, происходят известные ажурные кресала; в орнаментике некоторых камских кресал Г.Ф.Корзухина установила параллели со скандинавской мифологией) [97, с. 135-140]. Наконец, серия вещей – "хазарского происхождения" (по Арбману) – связана с ареалом салтово-маяцкой культуры (поясные бляшки, солярные привески, оружие, сбруя). Таким образом, документировался путь варяжских дружин через земли Хазарского каганата, по Дону – на Волгу, а равным образом, их движение по Волжскому пути (который, видимо, использовался при возвращении дружин в Скандинавию из Закаспия).

Итак, в 830-х, 860-х, 900-х и 940-х годах в материалах Бирки выступают взаимосвязанные явления, которые позволяют предложить следующую реконструкцию событий. Раз в тридцать лет (т.е. каждое поколение) определенные контингент шведских викингов отправлялись "на Восток, в Гарды". Видимо, в Ладоге они вступали в контакт с местным боярством, военно-торговой дружинной средой и княжеской администрацией Древнерусского государства. В качестве наемных варяжских отрядов эти контингента двигались на юг по Пути из варяг в греки. Вероятно, в районе Смоленска – Гнездова был следующий крупный сборный пункт общерусского войска: в развитии Гнездова и Бирки отмечается известная синфазность, сходство структуры этих центров [31, с. 11-17; 174, с. 193–194]. В IX – первой половине X вв., видимо, существовали и конкретные связи между ними.

Раннему этапу славяно-варяжских дружинных контактов в памятниках Древней Руси соответствуют комплексы с ранними арабскими монетами, фризской керамикой, биконическими бусами из рубленой проволоки, ранними формами мечей типа Е, дамасцированных копий с "готическим" орнаментом. Это курганы № 7 в могильнике Плакун (Ладога), № 15 (10) из раскопок М.Ф.Кусцинского и № 47 из раскопок Д.А.Авдусина в Гнездове, №95 в Тимерево (раскопки И.В.Дубова). В гнездовском кургане № 47, самом позднем из серии, вместе с монетой Феофила (829-842 гг.) найдена причерноморская гончарная керамика (176, с. 170-172).

С начала X в. (точнее, в последних десятилетиях IX в.) главной базой для дальнейшего движения общерусского войска стал Киев. Отсюда русская рать (с наемными варяжскими отрядами) не раз отправлялась на Византию, к стенам Константинополя. Так было в 860 , в 907, 943 гг., так бывало и позднее (до 1043 г.). В дружинных могильниках Древней Руси комплексы второй I половины IX – начала X в. составляют горизонт, характеризующийся мечами типа В, ранними мечами типа Н, равноплечными I фибулами ЯП 58, ЯП 60, скорлупообразными ЯП 37. В Ладоге к этому времени относится курган № 11 (дендродата 879 г.), в Гнездове – серия ранних курганов (85 из раскопок С.И.Сергеева, 35, 38, Ц-2 – Д.А.Авдусина). В киевском "могильнике I" – христианского облика погребение № 122, с имитацией "золотого византийского солида" Василия и Константина (869-879 гг.) и круглой фибулой. Комплекс можно отнести ко второй половине IX в. Известно, что после похода 860 г. какая-то часть "руси" крестилась. Серия находок этого времени имеется в небольших локальных центрах на Пути из варяг в греки. Исторически этот горизонт археологических памятников связан с периодом, завершившимся объединением Древнерусского государства. Варяги, включившиеся на Руси в этот процесс, действуют совместно с русской раннефеодальной знатью, при этом вовлекая в военно-политические и торговые предприятия пришлые контингента дружин викингов, что отразилось и в материалах Бирки.

После того или иного решения военно-политических задач очередного похода киевских князей на Византию варяжский контингент (по крайней мере, в значительной своей части) становился избыточным. В то же время Русь, выполняя в соответствии с заключенными русско-византийскими договорами союзнические обязательства, должна была принять участие в арабо-византийской борьбе [192, с. 207]. Именно здесь и могли найти себе дальнейшее применение варяжские дружины. Киевские князья и их воеводы охотно отпускали викингов на свободный воинский промысел. Варяги выходили на Дон; здесь хазары, по свидетельству Масуди, беспрепятственно пропускали их, и под именем "русов" эти дружины обрушивались на враждебные Хазарии города мусульманского Закаспия. Несмотря на тяжелые потери, каждый такой поход сулил богатую добычу. Отягощенные ею, варяги по Волжскому пути (через Итиль, Булгар, Ярославское Поволжье) возвращались на родину.

Древнерусские комплексы этого времени с дирхемами 900-913 гг., мечами типов Е и Н, византийскими монетами составляют ранние "большие курганы" Гнездова, срубные гробницы "могильника I" и первые погребения "могильника II" в Киеве, ранние курганы Шестовиц (Гнездово – курганы 23 и 13 раскопок Д.А.Авдусина, 20 и 21 – В.И.Сизова; Киев – могилы 14, 30, 110, 121, 116, 117; Шестовицы – курганы 83,100). Серия комплексов относится ко временам походов Игоря, правления Ольги, "русов" Константина Багрянородного; в них найдены мечи X, V, фибулы ЯП 51 (Гнездово, курганы 61 – Д.А.Авдусина, 52-41 и 88-28 – С.И.Сергеева, 39-17 и 59-37 – В.Д.Соколова; Киев –могилы 108, 112, 114, 123, 94, 124; Шестовицы – курганы 36, 53, 58, 61, 78, 110). Серия синхронных камер Бирки свидетельствует о значении восточных ресурсов для роста статуса свейской знати.

Расцвет и, пожалуй, само существование Бирки во многом определялось этими походами, сложившимися в своеобразную систему уже во второй половине IX в., после того, как потерпели неудачу попытки обложения славянских племен "варяжской данью" и она была ограничена государственным откупом в 300 гривен (около 75 марок, т.е. вполне символическая сумма в год). Основное количество серебра, жизненно необходимое для успешного развития социально-политических отношений во всех скандинавских странах эпохи викингов, поступало с Востока через Бирку, и его поступление регулировалось Киевским государством. Русь сумела подчинить движение викингов своим политическим целям, используя военную силу варяжских дружин в обмен на предоставление им свободы действий в заморских землях, и свободы передвижения по Волжскому пути. Именно в Закаспии можно видеть известную параллель деятельности викингов на Западе Европы. Эти своеобразные отношения сотрудничества, подготовленные славяно-скандинавскими контактами в Верхней Руси еще довикингского времени, в полной мере определяли характер деятельности варягов на Руси, а в значительной степени – и значение результатов этой деятельности для развития Скандинавии.

Дальнейшая эволюция политики Древнерусского государства вела к неизбежному столкновению с Хазарским каганатом. Соответственно, радикально изменилась ситуация и резко ограничились возможности варягов, сузилась сфера их интересов, которые в итоге переориентировались с Востока на Византию; как и в самой Скандинавии, дружины викингов все более оказываются под контролем государства и постепенно вытесняются с политической арены.

В 965 г. киевский князь Святослав (со своим варяжским воеводой Свенельдом) осуществил дальний военный поход на Волгу, разгромил булгар и буртасов, разорил Булгар и уничтожил Итиль. Хазарский каганат перестал существовать. В 970-х годах грозной силой в припонтийских степях становятся печенеги. Регулярность движения по Волжскому пути, установившаяся за полтора столетия, нарушается.

Видимо, именно этим изменением сложившейся системы связей по Волжскому пути был обусловлен последовавший вскоре упадок Бирки. Дружины Святослава подрубили устои "серебряного моста", связывавшего Север Европы с Востоком. Лишь два дирхема ( 951 г. и 954 г.) поступили сюда после 944 г. В комплексах второй половины X в. нет синхронного им серебра, а к 980-м годам Бирка вообще перестала функционировать [282, с. 26].

Варяги, участвовавшие в походах Святослава, можно сказать, своими руками уничтожили основу процветания Бирки. Памятью о дунайских походах остались венгерские вещи в некоторых камерных могилах (№ 581, 644); варяжским дружинникам Святослава, павшим на Крарийской переправе, быть может, принадлежали найденные на Днепрострое мечи [176, с. 615; 186, с. 383].

В дальнейшем мы знаем варягов в войске Владимира; добившись в 980 г. киевского престола, князь спровадил наемников в Константинополь, где в 987 г. был создан варяжский корпус, в котором служили многие выдающиеся викинги конца X-XI вв. [34]. "Сага об Эймунде" повествует о варяжской дружине Ярослава в 1016-1020 гг. [189, с. 89-104]. Варяги Якуна (Хакона) сражались на стороне Ярослава в 1024 г. в битве при Листвене. "Кто сему не рад? Се лежит северянин, а се – варяг, а дружина своя цела", – заметил после боя победитель, князь Мстислав [ПВЛ, 1024 г]. Серии археологических комплексов с фибулами ЯП 52, ЯП 128, ЯП 227, ЯП 55, ЯП 73, ЯП 237, мечами W, Т, S соответствуют этим поздним этапам варяжского присутствия на Руси, в Киеве (могилы 123, 125), Шестовицах (курганы 42, 59), наиболее представительно – в Гнездове (раскопки М.Ф.Кусцинского – курган 13, С.И.Сергеева–34-23, 37-15, 74-16, 86-18, 90–44, В.Д.Соколова – 67, 29, 40, 47, Д.А.Авдусина Ц-2, 4, 26). В Швеции XI в. 20 рунических камней "Ингвара Путешественника" связаны с последним походом викингов "на Востоке, в Гардах".

Это военное предприятие Е.А.Мельникова совершенно справедливо отождествила с походом князя Владимира Ярославича в 1043 г. (139, с. 74-88). Первая часть "маршрутной схемы путешествия Ингвара и его дружины полностью соответствует реконструкции всех предшествующих варяжских походов. После неудачи русских войск в морском сражении и разгрома их под Варной, лишь часть русских воинов (спустя три года) вернулась домой. Ингвар с дружиной отправился "в Серкланд", где он сам и значительная часть его соратников погибли, оставшиеся смогли вернуться на родину.

По-видимому, после поражения под Варной, варяги отправились знакомым путем в Закаспии. Анонимная "История Дербенда", написанная в конце XI в. и дошедшая до нас в сочинении XVII в., сообщает о последнем по времени походе руссов в Закаспий в 40-е годы XI в. [147, с. 46-70]. Это известие не только позволяет включить поход Ингвара в серию "восточных походов" варягов, но и сделать попытку уточнить происхождение топонима "Серкланд". Его связывали с народом Serkir – сарацинами, с латинским Sericum – "шелк" [140, с. 206-207]. Не отрицая этих версий, добавим, что в интересующем нас районе одним из крупных политических образований был Серир (на территории Дагестана). В первой четверти XI в. сложились особо прочные отношения Серира с приморскими областями [37, с. 187], и, возможно, именно в это время название "Серир" стало известно в Закаспий скандинавам, а в форме "Серкланд" утвердилось для обозначения мусульманских стран. О том, что какая-то часть дружины Ингвара устремилась именно на Кавказ, свидетельствует и грузинская "Летопись Картли": вскоре после 1043 г. 3 тыс. "варангов" по р. Риони поднялись с моря, и приняли участие в войне клдекарского эристава Липарита Багваши с царем Багратом IV [163, с. 164-172]. Гибель Ингвара в последнем из закаспийско-кавказских "походов русов" завершает, по существу, заключительный этап русско-скандинавских связей эпохи викингов.

Обобщая данные исторических и археологических памятников, необходимо констатировать, что различные этапы и стороны этих отношений неравномерно отразились в разных группах источников. Систематизация сведений скандинавских саг в "Россике" Е.А.Рыдзевской, рунических надписей в своде Е.А.Мельниковой, археологических материалов, проведенная коллективными силами исследователей, подтверждает давно уже обоснованный вывод о том, что ни теория "норманнского завоевания", ни – "норманнской колонизации" важнейших центров Восточной Европы не находит в этих источниках подтверждения [236, с. 152-165]. Но зато все более отчетливо выступает многосторонний и глубокий характер русско-скандинавских связей, отнюдь не исчерпывавшихся использованием наемных вооруженных сил, или даже "призванием" князя в один из северных городов. Динамика постепенного накопления общего культурного фонда – будь то ремесленные приемы, орнаментальный стиль, погребальные обряды, ономастикой, эпические предания, наконец, политические идеи (реализованные, в частности, в династических браках XI-XII вв.), – свидетельство длительного развития отношений, охвативших – в разной мере – различные уровни экономической, общественной, политической, культурной жизни обеих сторон.

Области культурного взаимодействия между Русью и Скандинавией можно сейчас дифференцировать и обозначить лишь приблизительно; тем не менее они отчетливо выявляются в разных группах источников. Выделяются четыре уровня обмена.

I. Материально-ценностный: представлен артефактами и материальными ценностями, включая монетное серебро и различные категории вещей, от керамики (славянской – в Скандинавии, скандинавской – на ОТРП) до украшений. Обмен на этом уровне начинается в середине VIII в., достигая максимума в первой половине X в.

II. Семантически-знаковый: обмен знаковыми системами, художественными мотивами, образами. Надписи, граффити на монетах, заимствованные орнаменты, "вещи-гибриды", ономастикой, билингвизм свидетельствуют, что этот уровень обмена устанавливается в начале IX в. и достиг максимума в течение X в.

III. Социально-политический: социальные институты и нормы, их взаимопроникновение также было двусторонним (ср. заимствования: слав, "гридь" и сканд. torg); по изменениям погребального обряда, распространению новых социальных атрибутов начало этого взаимодействия относится ко второй половине IX в., максимум – ко второй половине X в.

IV. Идеологический: обмен духовными ценностями. Он находил выражение в политических и религиозных идеях, династических связях, в использовании общего фонда сведений при создании национальных литератур. Основные импульсы (включавшие и ряд "восточных" образов и мотивов [310, с. 177-339]) поступали из Руси на Север. Если "заморье" в ПВЛ выступает обобщенным воплощением представления об эпическом источнике единой великокняжеской власти, то и в композиции "Хеймскринглы" мотив пребывания конунгов-миссионеров "на Востоке в Гардах" фиксирует поворотные моменты в судьбах Норвегии. Русская летопись не сохранила никаких воспоминаний о северных конунгах, гостивших в Киеве; напротив, киевский князь Ярослав Мудрый, "конунг Ярицлейв" королевских саг – эпически обобщенный образ христианского правителя, воплощающий новые государственно-политические идеалы, не только родич и союзник, но в чем-то и образец для северных конунгов. Центр тяжести новых идеологических ценностей – скорее, на Руси, чем на Севере. Варягов-мучеников киевляне чтили как местных православных святых; а иноземная церковь Олава в Новгороде, первый зарубежный храм во имя христианского патрона Скандинавии, словно акцентирует сакральную значимость для норманнов того пространства, "Гардов", откуда начинался его провиденциальный последний поход.

Уровень обмена в идеологической сфере намечается (в области эпоса) не позднее середины X в., достигает максимума – в XI в., а художественное выражение обретает уже в русской литературе XII, и скандинавской XII-XIII вв.

В примерном соответствии с этими четырьмя основными уровнями находится и та периодизация, которая устанавливается для русско-скандинавских отношений VIII-XIII вв.

Лишь три из пяти периодов относятся собственно к эпохе викингов в Северной Европе. Ее конечный рубеж приходится на начало четвертого периода, и отмечен богатырской фигурой Харальда Хардрады, из Киева отправляющегося "туда, где арабы с норманнами бой ведут на земле и на море", но только уже не в отрезанный печенегами "Серкланд" Ингвара Путешественника, а в Византию. Эта пора его деятельности, полностью принадлежащая еще эпохе викингов, освещена в сагах и "драпах" с широким использованием восточноевропейских, русских эпических мотивов, входивших в общий дружинный фонд [189, с. 184, 200-202]. Вернувшись в Киев со сказочными богатствами, Харальд – Соловей Будимирович, добивается, наконец, руки воспетой им "Герды Гардов", Елизаветы Ярославны. И вся его дальнейшая судьба – возвращение в Норвегию, утверждение на престоле, длительная борьба с соседними королями и, наконец, героическая гибель в битве за английский престол – это уже, собственно, средневековье; а в плане русско-скандинавских отношений – начало нового, "династического этапа". Династические связи между правящими дворами в эпоху феодально-монархических государств были действенным средством развития и регулирования политических отношений, поэтому их следует рассматривать как закономерную форму эволюции русско-скандинавских связей, выражающую переход этих связей в новое, государственно-политическое качество. И снова необходимо констатировать, что инициатива в развитии этих связей принадлежит Руси, где значительно раньше, чем в Северных странах, конституировалась построенная по византийским нормам концепция верховной феодальной власти. Создателем новой системы отношений стал столь хорошо известный норманнам "конунг Ярицлейв", к концу своей деятельности не только претендовавший на равноценный византийскому титул "царя" [186, с. 416], но и умело зафиксировавший родственными связями стабильные отношения со скандинавскими королевствами (он взял в жены дочь шведского короля Ингигерд, а их дочь Елизавета стала женой сначала Харальда Норвежского, а после его гибели – Свейна Эстридсона Датского). Именно так была заложена основа системы международных династических связей киевских государей, функционировавшая до XIII в. [383, с. 426-429].

Международные связи киевской великокняжеской династии в X-XII вв. (по данным X.Рюсса).

Династические связи русских князей

Владимир – (989-1011) – Анна (Византия)

Владимировичи

Ярослав – (1020-1050) – Ингигерд-Ирина (Швеция)

Мария-Добронега – (1040-1087) – Казимир I (Польша)

Ярославичи

Владимир – (?) – Ода, графиня Липпольд (Германия) – (до 1052)

– Ида фон Эльсдорф (Германия)

Изяслав-Дмитрий – (1043-1078) – Гертруда (Польша) Вышеслава – (?) – Болеслав II (Польша)

Всеволод-Андрей – (1050-1067) – дочь Константина IX Мономаха (Византия)

Анастасия – (1039-1046) – Андрей (Венгрия)

Елизавета – (1044-1066) – Харальд (Норвегия)

– (1067-?) – Свейн (Дания)

Анна – (1050-1060) – Генрих (Франция)

– (1060-1075) – Рудольф, граф Креспи-Валуа (Франция)

Внуки Ярославли

Ростислав-Иван Владимирович – (1060-1067) – Ланка? (Венгрия) Ярополк-Петр Изяславич – (1073-1086) – Кунигунда фон Орламюде (Германия)

Святополк-Михаил Изяславич – (до 1113) – Комнина (Византия)

Евпраксия Изяславна – (1088–1089) – Мешко III (Польша)

Олег-Михаил Святославич – (1083) – Феофа yо Музалон (Византия)

Владимир-Василий Всеволодович Мономах – (1070-1107) – Гита Гарольдовна (Англия)

Апраксия-Адальгейда Всеволодовна – (1089) – Генрих III фон Стаде – (?) Генрих IV (Германия)

Мономаховичи

Мстислав-Харальд-Федор Владимирович – (1095-1122) – Кристина (Швеция)

– (1122-1132) – дочь новгородского посадника Завидя-Дмитрия

Марица – (1116) – Леон Диоген (Византия)

Евфимия – (1117-1138) – Коломан I (Венгрия)

Мстиславичи-Мономаховичи

Ингеборг – (1118) – Кнуд Лавард (Дания)

Мальфрида – (?) – Сигурд Крестоносец (Норвегия)

– (?) – Эйрик II (Дания)

Святополк-Иван – (1144) – Евфимия (Моравия)

Ирина – (?) – Андроник Комнин (Византия)

Ефросинья– (1146-1176) – Геза II (Венгрия)

Русско-скандинавские связи не были определяющими в этой системе, но занимали в ней устойчивое место и заботливо поддерживались. Сто лет спустя после Ярослава Мстислав Владимирович тщательно восстанавливает созданную в середине XI в. картину "политического равновесия", обновляя династические узы и со Швецией, и с Данией, и с Норвегией. Эти отношения оставались стабильными и прочными. Взаимодействие между двумя феодальными культурами – русской и скандинавской – в эпоху Владимира Мономаха и Мстислава продолжало развиваться [186, с. 462-466], но, в отличие от IX-XI вв., оно осуществлялось главным образом в политической и идеологической сфере. В это время "варяжская легенда" прочно включается в композицию ПВЛ, а в норвежско-исландской письменной традиции начинается формирование цикла "королевских саг" с их устойчивым мотивом пребывания королей-миссионеров в Гардах, при дворе конунга Ярицлейва.

Оба памятника – "Повесть временных лет" и "Хеймскрингла" – лежат в основании национальных литератур, и оба они оказываются за пределами общесредневековой европейской традиции, основанной на латинской книжности. Те специфические черты, которые предопределили исключительно национальную, и в то же время общечеловеческую значимость воплощения средневековых духовных ценностей на своем языке, на собственном культурном материале, не омертвленном церковно-феодальными канонами, те черты, которые обусловили всемирно-историческое значение русской литературы нового времени и близкой ей по духу скандинавской литературы конца XIX – начала XX в., корнями уходят в мощную подоснову многовековых русско-скандинавских связей, и корни эти непосредственно соприкасаются с наследием эллинистической культуры, сохраненным раннесредневековой Византией.

Эпоха образования Древнерусского государства – для Киевской Руси так же, как эпоха викингов для скандинавских стран, – стала временем не только оформления классового общества и феодальной государственности. В результате социально-экономических и политических процессов, проходивших в условиях тесного двустороннего взаимодействия, и Русь, и Скандинавия вошли в состав нового для них культурного единства. Условно, выделяя преемственную связь с античным культурным и политическим наследием, это единство можно назвать "романским" (имея в виду не только западную, римскую, но и восточную, "ромейскую", его ипостась).

"Романский мир", в котором Русь обретала многие исходные формы своей средневековой культуры, был плотной и обширной культурной тканью, охватившей огромное европейское пространство за многие столетия до его разделения на Запад и Восток Европы. Христианская каменная архитектура, развивавшая позднеантичные нормы, навыки и традиции, так же, как развивали их религия, письменность, государственность, единым культурным комплексом распространялась в переживающей социальную революцию "варварской" среде. "Романская культура" VII-XII вв.– это не только и не столько зодчество. Это – особое отношение к письменности, стремящейся приспособиться к языку народа: в высшей степени "романской" (не "латинской!") была деятельность Кирилла и Мефодия, и кириллица – одно из проявлений "романики" (так же, как готский перевод библии Ульфилы). Романика – это земляные замки франкских и саксонских графов, также, как городища славянских волостелей, и борги – скандинавских конунгов, древо-земляные укрепления городов (даже – возникавших у развалин каменных римских крепостей). Определенный тип вооружения – и лишь с появлением в Европе "готического доспеха" (как и готического храма) различия между Западом и Востоком становятся ощутимы. Неправомерно проводившееся маститым русским историком С.М.Соловьевым противопоставление горного, каменного Запада с гнездами замков и городов – деревянной, равнинной Руси [204, VII, 13, с. 46]. То и другое – еще единый мир, и различия от области к области его неуловимы и несущественны по сравнению с теми, что сформируются пять столетий спустя. Основой романского единства в Европе IX-XII вв. было цветущее, богатое, древнее Средиземноморье, римско-византийская цивилизация, с великолепными супергородами, блистательной властью кесарей, авторитетом церкви, иерархической государственностью, семью свободными искусствами, с богатством и силой античной традиции.

Русь и Константинополь, Рим и Запад – вот четырехчленная структура романского мира. Норманны, варяги, были наиболее подвижным и относительно самостоятельным его элементом. В поисках внешних ресурсов для строительства средневековой цивилизации, на которые их решительно обрекала скудость и суровость местных условий, создававших лишь некий исходный минимум для социального развития, они устремлялись с Запада в Рим, из Рима в Константинополь и на Русь, либо наоборот – по любой из летописных ветвей Пути из варяг в греки. Оборотной стороной этого движения было встречное, куда менее заметное по внешним формам, но неизмеримо более глубокое по существу. Византийские мастера, участвовавшие в строительстве Киевской, Новгородской, Полоцкой Софии (33) несли навстречу северным варварам, "Из Грек в Варяги" новую систему ценностей, открывая путь к строительству общечеловеческой цивилизации. Этот же путь, между северным варварством и эллинской духовностью, исторический свой путь вершила Русь.

Общность исторического пути при переходе от финальной первобытности к феодальному средневековью, – вот подлинное содержание "варяжского вопроса", как тенденциозно и неверно обозначили проблему исторических связей Руси и Скандинавии ученые XIX в. И норманизм, и антинорманизм как течения буржуазной науки вместе с нею уходят в историографическое прошлое [233, с. 96-181; 237, с. 35-51]. Марксистско-ленинская методология позволяет исследовать "варяжский вопрос" как процесс русско-скандинавских отношений, развивавшихся с 750 по 1222 г. на протяжении всего домонгольского периода Руси, осваивая этап за этапом различные уровни и сферы, от экономической до социально-политической и культурно-идеологической. Весь комплекс данных, относящихся к сфере этих отношений, свидетельствует, что вопреки давним тенденциозным представлениям определяющие импульсы шли с Востока – на Север, из Руси – в Скандинавию. Русь обеспечила во многом северные страны ресурсами, необходимыми как для начала строительства феодального общества (не менее 4-5 млн. марок серебра; при этом ничтожную долю, около 0,25% составлял государственный откуп 882-1054 гг., не превысивший 12-13 тыс. марок), так и для завершения его (комплекс политических идей, вдохновлявших королей-миссионеров). В обмен она использовала военные, отчасти – культурные ресурсы, образовавшиеся в виде своего рода "перепроизводства надстроечных элементов", порожденных социальным движением викингов. Итогом этого обмена стало длительное творческое сотрудничество, которое предопределило развитие международных отношений на севере европейского континента на многие столетия вперед. Переход от этого сотрудничества к военной конфронтации феодальных государств в 1164 г. открывает эпоху многовековой борьбы России со Швецией за речные выходы побережья Балтики, завершившейся лишь в 1703 г. после основания российской крепости Санкт-Питер-Бурх в устье Невы.