Ренан Э. Евангелия и второе поколение христианства

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 16. Конец Флавиев - Нерва - Вторичное появление Апокалипсиса

Смерть Домициана последовала вслед за смертью Флавия Клеменса и гонениями на христиан. Между этими двумя событиями была связь, которую мы не можем точно определить. "Безнаказанно, - говорит Ювенал, - он мог лишать Рим наиболее знаменитых лиц, никто не подымался, чтобы отомстить ему за них; но он погиб, когда стал опасен башмачникам. Вот что погубило человека, покрытого кровью Ламий". Представляется вероятным только то, что Домицилла и люди Флавия Клеменса приняли участие в заговоре. Домицилла могла быть возвращена в последние месяцы правления Домициана из ссылки на остров Пандатарий. Тирана окружал всеобщий заговор. Домициан чувствовал это; как все эгоисты, он был очень требователен по отношению верности других. Он велел казнить Епафродита, помогшего Нерону совершить самоубийство, дабы показать, как велико преступление отпущенника, поднявшего руку на своего господина, даже с благими намерениями. Домиция, его жена, и все его окружавшие были в страхе и решили предупредить грозившую им опасность. К ним присоединился Стефан, отпущенник и управляющий Домициллы. Человек очень сильный, он предложил напасть в одиночку на императора. 18 сентября Стефан, около одиннадцати часов утра, с рукой на перевязке, пришел представить императору записку о заговоре, будто бы им открытом. Придворный Парфений, принимавший участие в заговоре, пустил его к императору и запер дверь. Пока Домициан внимательно читал записку, Стефан вытащил из перевязки кинжал и ударил им Домициана в пах. Домициан успел крикнуть мальчику, смотревшему за жертвенником лар, подать ему кинжал, лежавший под подушкой и позвать на помощь. Мальчик подбежал к постели, но не нашел кинжала. Парфений все предвидел и принял меры. Борьба продолжалась довольно долго. Домициан то пытался вырвать кинжал из раны, то своими на половину отрубленными пальцами он рвал глаза убийцы; ему даже удалось свалить его и подмять под себя. Парфений ввел тогда других заговорщиков, которые прикончили презренного. Было пора; через минуту вбежала стража и убила Стефана.
Солдаты, которых Домициан покрыл позором, но которым он прибавил жалования, хотели отомстить за него и провозгласить его Divus. Сенат имел достаточно твердости, чтобы не допустить подобного позора. Он велел разбить или расплавить все его статуи, стереть его имя в надписях и сломать триумфальные арки. Было решено похоронить его, как гладиатора, но его кормилица, похитив тело, тайком присоединила его пепел к пеплу других членов семьи Флавиев в храме gens Flavia.
Эта семья, возвышенная случайностями революции, с тех пор впала в большую немилость. Ее заслуженные и добродетельные члены были забыты. Гордые, честные аристократы, которые вслед затем стали царствовать, могли питать только отвращение к остаткам буржуазной семьи, последний глава которой был предметом вполне заслуженного отвращения. В течение всего ІІ-го века не упоминается ни об одном Флавии. Флавия Домицилла окончила жизнь в неизвестности. Неизвестна также и судьба ее двух сыновей, которых Домициан предназначал себе в наследники. Есть один признак, указывающий на то, что потомство Домициллы продолжалось до конца ІІІ-го века. Эта семья, по-видимому, всегда сохраняла связи с христианством. Ее семейная гробница, расположенная на Ардеатинской дороге, сделалась одной из самых древних христианских катакомб. Она отличается от всех остальных своими широкими проходами, своим открывающимся на большую дорогу вестюбелем в классическом стиле, широтой своего главного коридора, предназначенного для помещения саркофагов, изяществом и вполне языческим характером декоративной живописи на своде этого коридора. Если судить по передней части, то все напоминало Помпею, или скорее виллу Ливия ad gallinas albas, па фламиниевской дороге. Ho по мере того, как углубляетесь в подземелье, общий вид становится все более и более христианским. Поэтому легко допустимо, что эта прекрасная гробница получила свое первое освящение от Домициллы, которой familia должна была быть по большей части христианской.
В III веке еще более расширили проходы и построили коллегиальную schola, предназначенную, вероятно, для трапез или священных празднеств.
Обстоятельства, поставившие во главе империи Нерву, неясны. Несомненно, заговорщики, убившие тирана, имели первенствующий голос в этом выборе. Реакция против ужасов предыдущего правления была неизбежна; но заговорщики, принимавшие близкое участие в главных действиях прошлого правления, не хотели, чтобы реакция была очень сильна. Нерва был прекрасный, но сдержанный и нерешительный человек, повсюду вносивший умеренность и доводивший свою любовь к полумерам почти до крайности. Армия требовала наказания убийц Домициана; честная партия сената требовала наказания лиц, бывших орудиями преступления прошлого правительства; находясь между этими двумя противоположными требованиями, Нерва часто оказывался слишком слабым. Однажды за его столом сидели: знаменитый Юний Маврикий, рисковавший своей жизнью ради свободы, и гнусный Вейенто, один из наиболее вредных людей при Домициане. Зашел разговор о Катулле Мессалине, самом отвратительном доносчике: "Что делал бы этот Катулл, если бы был жив? - сказал Нерва. - Как, что! - ответил Маврикий, потерявший терпение, - он обедал бы с нами".
Поскольку можно сделать добра, не разрывая со злом, Нерва сделал. Никто искреннее его не стремился к прогрессу; дух замечательной гуманности и мягкости проник в управление и в законодательство. Сенат получил обратно свой авторитет. Лучшие умы считали, что задача времени, союз принципата со свободой, окончательно разрешена. Мания религиозного преследования, бывшая наиболее гибельной в деятельности Домициана, совершенно исчезла; Нерва велел освободить тех, которые были под угрозой обвинения и вызвал обратно сосланных. Было запрещено преследовать кого бы то ни было за еврейские обычаи; суд за нечестие был уничтожен; доносчики наказаны. Fiscsus judatcus давал, как мы видели, повод к разным несправедливостям. Заставляли платить многих людей, не подлежавших обложению этим налогом, и прибегали для удостоверения личности к возмутительным способам. Были приняты меры, чтобы подобные злоупотребления не могли повторяться, а специальная монета FISCI IYDAICI CALYMNIA SYBLATA напоминала об этой мере.
Все семьи Израиля, таким образом, после жестокой бури пользовались относительным спокойствием. Вздохнули свободно. В течение нескольких лет, римская церковь пользовалась счастьем и процветанием, более чем когда-либо до тех пор. Апокалипсические идеи возобновились; думали, что Бог определил время своего пришествия тем моментом, когда число верующих достигнет определенной цифры; и каждый день с радостью замечалось увеличение числа верующих. Вера в возвращение Нерона не исчезла. Нерон, если - бы и был жив, имел бы в это время шестьдесят лет, слишком старый возраст для роли, которую ему приписывали; но воображение мало рассуждает; к тому же, Нерон-Антихрист день ото дня все более и более становился отвлеченной личностью, вне человеческих условий жизни. Еще долго говорили о его возвращении и после того, когда он не мог бы уже жить.
Что касается евреев, они были еще более пламенны и еще более мрачны, чем когда-либо. По-видимому, религиозное сознание этого народа считало своим долгом по поводу каждого кризиса, волновавшего обширную империю, создавать аллегорические композиции, в которых они давали волю своим заботам о будущем. Положение в 97 году во многих отношениях очень походило на положение вещей в 68 году; чудеса природы, по-видимому, удвоились. Падение Флавиев произвело почти такое же впечатление, как исчезновение дома Юлиев. Евреи думали, что опять был поставлен вопрос о существовании империи. Обоим падениям предшествовало кровавое безумие, и за обоими следовали грандиозные волнения, дававшие повод сомневаться в прочности государства, настолько потрясенного. В течение этого нового затмения римского могущества фантазия мессианистов развернулась; курьезные вычисления конца империи и конца времен возобновились.
Апокалипсис времен Нервы появился, согласно обыкновению при выпуске подобных произведений, под предполагаемым именем, именем Ездры. Этот писец начал становиться весьма знаменитым. Ему приписывали преувеличенную роль в восстановлении священных книг. К тому же подделыватель для своей цели нуждался в имени лица, современного такой эпохе в жизни еврейского народа, которая была бы аналогична переживаемой им во время появления этого Апокалипсиса. Это произведение, по-видимому, первоначально было написано на греческом языке, полном гебраизмов, сходным с языком Апокалипсиса Иоанна. Оригинал потерян; но с греческого текста были сделаны переводы на латинский, сирийский, армянский, эфиопский и арабский языки, в которых и сохранился этот ценный документ, благодаря чему удалось восстановить его в первоначальном виде. Это прекрасное произведение, в истинно еврейском духе, написанное фарисеем, вероятно, в Риме. Христиане признали его и читали с жадностью и, немного подправив одно-два места, сделали из него христианское произведение, весьма назидательное.
Во многих отношениях можно рассматривать автора, как последнего пророка Израиля. Произведение разделяется на семь видений, по большей части представляющих разговоры между Ездрой, сосланным в Вавилон и ангелом Уриелем; но за этой библейской личностью легко различается пламенный еврей эпохи Флавия, полный гнева по поводу разрушения Титом иерусалимского храма. Воспоминания о мрачных днях семидесятого года подымаются в его душе, как дым в пропасти, и наполняют его святым негодованием. Как далек этот пылкий зелот от Иосифа, называвшего негодяями защитников Иерусалима! Вот, наконец, настоящий еврей, сожалеющий о том, что он не был с теми, которые погибли при пожаре храма. Согласно ему, революция Иудеи не была безумием. Защищавшие с отчаянием Иерусалим сикарии, которыми пожертвовали умеренные и которых они выставляли единственными виновниками несчастья нации, эти сикарии, по мнению автора, были святыми. Их постигла завидная судьба. Они будут великими людьми будущего.
He было никогда более благочестивого и более проникнутого несчастьями Сиона еврея, изливавшего перед Иеговой свои жалобы, смешанные с молитвами. Глубокое сомнение мучает его, сомнение по преимуществу еврейское, то же самое, которое охватило Псалмопевца, когда он "видел мир грешников". Израиль избранный народ, Бог обещал ему счастье, если он будет соблюдать Закон. Даже и не выполнив со всей строгостью этого условия, что выше человеческих сил, Израиль все-таки лучше других народов. Во всяком случае, он никогда не соблюдал так строго Закон, как в последнее время. Почему же Израиль самый несчастный народ и тем более несчастен, чем более праведен?
Автор хорошо понимает, что старое материалистическое разрешение этой проблемы несостоятельно. Поэтому его душа была охвачена глубоким смущением:
"О, Владыко Господи! Ты из всех лесов на земле и из всех дерев на ней избрал только одну виноградную лозу; ты из всего круга земного избрал Себе одну пещеру, и из всех цветов во вселенной Ты избрал Себе одну лилию; Ты из всех пучин морских наполнил для Себя один источник, а из всех построенных городов освятил для Себя один Сион из всех сотворенных птиц Ты наименовал Себе одну голубицу и из всех сотворенных скотов Ты избрал себе одну овцу; из всех многочисленных народов Ты приобрел Себе один народ и возлюбил его, дал ему закон совершенный. Но ныне, Господи, отчего же ты предал одного многим, и на одном корне Ты насадил другие отрасли, и рассеял Твой единственный народ между многими народами? И попрали его противники, обетованиям Твоим и заветам Твоим не веровавшие. И если Ты уже сильно возненавидел народ Твой, то пусть бы он Твоими руками наказывался.
"Ты сказал, что для нас создал мир, о прочих же народах, происшедших от Адама, Ты сказал, что они ничто, но подобно слюне... И ныне, Господи, вот эти народы, за ничто Тобою признанные, начали владычествовать над нами, пожирать нас. Мы же, народ Твой, который Ты назвал Твоим первенцем, единородным возлюбленным Твоим, преданы в руки их. Если для нас создан век сей, то почему не получаем мы наследия с веком? И доколе это?
"Сион пустыня, Вавилон счастлив. Разве это справедливо? Сион много грешил? Хорошо. Но разве Вавилон более неповинен? Я так думал раньше, чем прибыл сюда; но когда я пришел сюда, что же я увидел? Такое нечестие, что я поражался, что Ты их поддерживаешь в то время, когда за гораздо меньшее разрушил Сион. Какой иной народ познал тебя, кроме Израиля? И какое племя верило в Тебя, кроме Иакова? И который был менее вознагражден? Я прошел среди народов и видел, что они живут в изобилии, хотя и не вспоминают о заповедях Твоих. Итак, взвесь на весах и наши беззакония и их; правда, у нас мало верных, но у них совсем их нет. Однако, они пользуются глубоким миром, а наша жизнь - жизнь бегающего кузнечика; мы проводим наши дни в страхе и боязни; нам было бы лучше не существовать, чем мучиться таким образом, не зная, в чем заключается наш грех.
"О, зачем мы не сгорели тоже в пожаре Сиона, мы не лучше тех, которые погибли там."
Ангел Уриель, собеседник Ездры, уклоняется, насколько возможно, от неотразимой логики его протеста. Тайны Бога так глубоки! Человеческий ум так ограничен! Забросанный вопросами Уриель спасается при помощи мессианской теории, сходной с христианской. Мессия, сын Бога, но обыкновенный человек, из рода Давидова, скоро появится над Сионом, в своей славе, окруженный лицами, которые не умерли, т. е. Моисеем, Енохом, Ильей и самим Ездрой. Он упоминает о десяти племенах земли Arzareth. Дав сражение нечестивым и победив их, он будет царствовать четыреста лет на земле со своими избранниками. После этого Мессия умрет, а вместе с тем и все живущее, и мир на семь дней охватит примитивная тишина. Затем появится новый мир; наступит всеобщее воскресение, Всевышний взойдет на престол, и начнется окончательный всеобщий суд.
Оборот, который был склонен принять еврейский мессианизм, здесь виден ясно. Вместо вечного царства, о котором мечтали древние пророки для рода Давидова и которое мессианисты со времен псевдо-Даниила предоставляли своему идеальному царю, создали временное царство Мессии. Мы видели, как автор христианского Апокалипсиса определял время этого царствования в тысячу лет, псевдо-Ездра довольствуется четырьмястами лет. Самые разнообразные мнения распространялись среди евреев по этому поводу. Псевдо-Варух, не определяя границ, ясно говорит, что мессианское царство продолжится не дольше, чем смертная земля. Всемирный суд у него отделен от наступления мессианского царства, а председательство на нем предоставляется одному Всевышнему, а не Мессии. Христианское верование некоторое время колебалось по этому поводу, что подтверждает Апокалипсис апостола Иоанна. Но идея вечного Мессии, устанавливающего бесконечное царство и судящего мир, взяла верх и стала существенной и отличительной чертой христианства:
Подобная теория возбуждала вопрос, которым, как мы видели, были уже озабочены св. Павел и его верующие. По подобной системе оказывалось огромное различие между судьбой тех, которые будут живы ко времени появления Мессии и тех, которые умрут ранее. Наш ясновидящий даже задает себе странный, но логический вопрос: почему Бог не устроил так, чтобы все люди жили одновременно? Он выходит из затруднения при помощи гипотезы о временном убежище, где хранятся до всемирного суда души умерших святых. В великий день суда убежища откроются, так что современники появления Мессии будут иметь только одно преимущество, они насладятся четырехсотлетним царствованием. В сравнении с вечностью, это не имеет значения; так что автор считает себя в праве утверждать, что не будет привилегий, первые и последние будут вполне равны в день суда. Весьма понятно, души праведников, содержимые, таким образом, как бы в некоторого рода тюрьме, выражают нетерпение и говорят часто: "Долго ли еще это будет продолжаться? Когда же наступить день жатвы?" Ангел Иеремиил им отвечает: "Когда число вам подобных будет полное". Это время приближается. Как чрево женщины, после девяти месяцев беременности, не может удержать плода, который носит, так и склады scheol, слишком переполненные, выпустят души, в них заключенные. Продолжительность мира разделяется на двенадцать периодов; десять с половиной из них уже прошли. Мир стремится к своему концу с невероятной быстротой. Человеческая порода в полном упадке; рост людей уменьшается; как дети, рожденные от престарелых родителей, наши племена не имеют сил былых времен. "Век потерял свою молодость, и времена стареют".
Признаки последних дней те же самые, перечисление которых мы встречали двадцать раз. Труба прогремит, порядок природы будет нарушен, из дерева потечет кровь, и камень заговорит. Енох и Илья появятся для обращения людей. Нужно торопиться умереть; так как настоящие страдания ничто в сравнении с теми, которые появятся. Чем более мир будет слабеть, вследствие старости, тем более он будет становиться скверным. Правда день ото дня все более и более будет удаляться с земли; добро будет казаться в изгнании.
Небольшое число избранных - господствующая мысль нашего мрачного мечтателя. Вход в жизнь вечную похож на тесный проход в море, на узкий скользкий путь в город; направо - огненная пропасть; налево - бездонные воды; один человек еле-еле может держаться на нем. Но море, в которое входят таким образом - обширное, а город полон всяких благ. В мире больше серебра, чем золота, более меди, чем серебра, более железа, чем меди. Избранные это золото; вещи чем реже, тем драгоценнее. Избранные - украшение Бога. Украшение не имело бы никакой цены, если бы оно было обыденным. Бог не огорчается массами погибающих. Презренные! Они так же мало существуют, как дым, как пламя; они сгорают, они мертвы... Из этого видно, какие глубокие корни имела в иудаизме жестокая доктрина об избрании и предопределении, которая впоследствии доставила столько мучений многим людям с прекрасной душой. Подобная страшная жестокость, обыденная для всех школ, озабоченных проклятием, по временам возмущает благочестивое чувство автора. Он восклицает:
"О, земля, что ты сделала, породив такое количество существ для погибели? Лучше было бы, если бы нам не было дано сознание, которое ведет нас только к мучениям! Человечество плачет; животные радуются: судьба последних предпочтительнее нашей; они не ждут суда, им нечего бояться мучений, после смерти их ничто не ожидает. Зачем нам жизнь, если благодаря ей нам предстоят в будущем мучения? Лучше небытие, нежели мучения в будущем".
Вечный отвечает, что человек был предупрежден для того, чтобы он не имел оправданий и не мог бы возражать.
Автор все более и более погружается в причудливые вопросы, вызываемые этой ужасной догмой. С той минуты, как человек испустил последний вздох, подвергается ли он осуждению и мучениям, или существует промежуток времени до суда, в течение которого его душа остается в покое? Согласно автору, судьба каждого решается в момент его смерти. Злые, не допущенные в убежище душ, находятся в положении блуждающих духов, временно мучимых семью страданиями, из которых два главные состоят в том, что они видят блаженство, которым пользуются в убежище души праведников, и приготовление мучений, предназначенных для них самих. Праведники, охраняемые в убежище ангелами, наслаждаются семью радостями, из которых наиболее приятная - это видеть тоску нечестивых душ и мучения, их ожидающие. Автор, в глубине души милосердный, протестует против чудовищности своей теологии. "Разве праведные не могли бы молиться за проклятых, сын за отца, брат за брата, друг за друга?" Ответ ужасен. "Как в нынешней жизни отец не может дать доверенность сыну, сын отцу, господин рабу, друг другу, вместо него болеть, спать, есть, излечиваться, так и в тот день никто не сможет вмешаться в пользу другого; каждый принесет свою праведность или неправедность". Напрасно Ездра возражает Уриелю, приводя в пример Авраама и других святых, молившихся за своих братьев. День суда установит положение окончательно, торжество правосудия будет таково, что сам праведник не будет жалеть грешников. Мы вполне сочувствуем ответу автора, разумному и прекрасному:
"Я отвечал и сказал: вот мое слово первое и последнее: лучше было не давать земли Адаму, или, когда уже дана, удержать его, чтобы не согрешал. Что пользы людям - в настоящем веке жить в печали, a по смерти ожидать наказания? О, что сделал ты, Адам? Когда ты согрешил, то совершилось падение не тебя только одного, но и нас, которые от тебя происходим. Что пользы нам, если нам обещано бессмертие, а мы делали дела, достойные смерти?".
Псевдо-Ездра признает волю, но воля имеет мало смысла при системе, где господствует преувеличенная идея о предопределении. Мир, был создан для Израиля, остальная часть человечества проклята.
"И ныне, Господи, я не буду просить за других людей (ты лучше знаешь, чем я, относительно их). Но скажу о народе Твоем, о котором соболезную, о наследии Твоем, о котором проливаю слезы... Спроси землю, и она скажет тебе, что ей-то должно оплакивать падение столь многих, рождающихся на ней, ибо все рожденные из нее от начала и другие, которые имеют произойти, едва не все погибают и только множество их предается истреблению...
"Не старайся более испытывать о множестве погибающих. Ибо они, получивши свободу, презрели Всевышнего, пренебрегли закон Его и оставили пути Его, а еще и праведных Его попрали и говорили в сердце своем: нет Бога, хотя и знали, что они смертны. Как вас ожидает ??, о чем сказано прежде, так и их жажда и мучение, которые приготовлены. Бог не хотел погубить человека, но сами сотворенные обесславили имя Того, Кто предуготовил им жизнь...
"Я сохранил для Себя одну ягоду из виноградной кисти и одно насаждение из множества. Пусть погибнет множество, которое напрасно родилось, и сохранится ягода Моя и насаждение Мое, которое Я вырастил с большим трудом!.."
Специальное видение предназначено, как почти во всех Апокалипсисах, для изображения в загадочном виде философии современной ему истории, и, по обыкновению, можно определить точное время выхода книги. Огромный орел (орел - символ римской империи у Даниила распростер свои крылья над всей землей и держит ее в своих когтях. У него шесть пар больших крыльев и четыре пары подкрыльев или контр-крыльев, и три головы. Шесть пар больших крыльев - это шесть императоров. Второй из них правит так долго, что правление ни одного из его преемников не равняется и половине лет его правления. Ясно, это Август; шесть императоров, о которых говорится, принадлежат к дому Юлия: Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон, властители Востока и Запада. Четыре пары малых крыльев или контр-крыльев, четыре узурпатора или анти-цезаря, Гальба, Отон, Вителий и Нерва, которые, по мнению автора, не могут рассматриваться, как настоящие императоры. Правление трех первых анти-цезарей - период волнений, во время которых являлась мысль о гибели империи; но империя подымается опять, однако, не такой, какой была первоначально. Три головы (Флавий) представляют эту новую возрожденную империю. Эти три головы всегда действуют вместе, вводя много нового, превосходя в тирании Юлиев, доводят до предела нечестия империи орла (разрушением Иерусалима) и означают конец. Средняя голова (Веспасиан) самая большая; все три пожирают малые крылья (Гальбу, Отона и Вителия), желающих царствовать. Средняя голова умирает; другие две (Тит и Домициан) царствуют, но правая голова пожирает левую (ясный намек на народное поверие о братоубийстве Домициана; правая голова, убив другую, убита в свою очередь; только большая голова умирает в своей постели, но не без мучений (намек на раввинские басни о болезнях, причинивших смерть Веспасиану в наказание за его преступления против еврейской нации).
Тогда наступает черед последней пары малых крыльев, т. е. Нервы, узурпатора, наследовавшего правой голове (Домициану), находящегося в таком же отношении к Флавиям, в каком Гальба, Отон и Вителий находились к Юлиям. Это последнее правление коротко и полно волнений; вернее, это не царствование, а устроенный Богом переход к концу времен. И действительно, через несколько мгновений, согласно нашему ясновидцу, последний анти-цезарь (Нерва) исчез; тело орла охватывается огнем, и вся земля поражена изумлением. Наступает конец языческого мира, появляется Мессия и осыпает пламенными упреками римскую империю:
"Ты правил миром ужасом, а не по правде; ты утеснял кротких, обижал миролюбивых, любил лжецов, разорял жилища тех, которые приносили пользу, и разрушал стены тех, которые не делали тебе вреда. И взошла ко Всевышнему обида твоя, и гордыня твоя - к Крепкому. И воззрел Всевышний на времена гордыни, - и вот, они кончились, и исполнилась мера злодейств ее. Поэтому исчезни ты, орел, с страшными крыльями твоими, с гнусными перьями твоими, с злыми головами твоими, с жестокими когтями твоими и со всем негодным телом своим, чтоб отдохнула вся земля и освободилась от твоего насилия - и надеялась на суд и милосердие своего Создателя".
Затем римляне будут судимы, судимы живыми и на месте же уничтожены. Тогда еврейский народ вздохнет свободно. Бог сохранит его в радости до Судного Дня.
После этого нельзя сомневаться, что автор писал в правление Нервы, казавшееся, непрочным и не имевшим будущего, благодаря преклонному возрасту и слабости императора, вплоть до усыновления Траяна (конец 97 года). Автор Апокалипсиса Ездры, как и автор Апокалипсиса Иоанна, чуждый настоящей политике, верил, что ненавистная ему империя, необъятных ресурсов которой он не замечал, приходит к своему концу. Авторы обоих страстных еврейских откровений аплодируют вперед гибели своего врага. Впоследствии мы увидим возобновление этих надежд при неудаче Траяна в Месопотамии. Постоянно предостерегая моменты слабости империи, еврейская партия при каждой черной точке на горизонте, вперед, по предположению, поднимала крик торжества и аплодировала. Надежда на еврейскую империю, наследницу римской, еще наполняла горячие души, ужасные избиения 70 г. не уменьшили ее. Автор Апокалипсиса Ездры в своей молодости, может быть, дрался в Иудее; и no временам кажется, он сожалеет, что не погиб там. Чувствуется, что огонь не погас, что он тлеет в пепле; раньше чем потерять окончательно надежду, Израиль еще раз попытает свою судьбу. Восстания евреев при Траяне и Адриане послужили ответом на крик энтузиаста. Пришлось уничтожить Бетар, чтобы подавить новое поколение революционеров, вышедшее из пепла героев 70-го года.
Судьба Апокалипсиса Ездры не менее странная, чем и само произведение. Как книгой Юдифь и речами о "господстве разума", так и им пренебрегли евреи; книга, написанная по-гречески, скоро стала им чуждой; но с самого своего появления она с горячностью была принята христианами и считалась одной из книг канона Ветхого Завета, и действительно написанной Ездрой. Автор послания, приписываемого Варнаве, автор апокрифического послания, называемого вторым Посланием Петра, конечно, читали его. Лже-Гермас, по-видимому, подражал плану, порядку, расположению видений и способу беседы. Климент Александрийский придавал ей большое значение. Греческая церковь все более удалялась от иудео-христианства, уходя и теряя из виду свой оригинал. Латинская церковь различно смотрела на разбираемую нами книгу. Ученые, как святой Иероним, замечали апокрифический характер ее и с презрением ее отвергали, а святой Амвросий пользовался ей более, чем какой другой священной книгой и не делал никакого различия между ей и Священным Писанием. Вигилий черпает из нее зачатки своей ереси о бесполезности молитвы об умерших. Кое-что из нее попадает в литургию. Роджер Бэкон ссылается на нее с уважением. Христофор Колумб находит в ней доказательства другой земли за океаном. Энтузиасты XVI в. питались ей. Фанатичка Антуанетта Буриньон считала ее прекраснейшей из всех священных книг.
Действительно, мало книг доставили так много основ христианской теологии. Члены, первоначальный грех, малое число избранных, бесконечность страданий в аду, мучения огнем, свободное предпочтение Богом нашли там свое несмягченное выражение; если ужас смерти усилен христианством, то это на книги, подобные нашей, надо возложить ответственность. Мрачная служба, полная великих грез, справляемая над гробами умерших, по-видимому, внушена видениями или, правильнее, кошмарами псевдо-Ездры. Сама христианская иконография много заимствовала из этих причудливых страниц относительно всего, что касается изображения положения умерших: византийские мозаики и миниатюры, изображающие воскресение и последний суд, по-видимому, составлены, согласно описанию "склада" душ нашего автора. Из его же утверждения создалась идея о восстановлении Ездрой утерянных писаний. Ангел Уриил обязан ему своими изображениями в христианском искусстве; присоединение этого нового небожителя к Михаилу, Гавриилу и Рафаилу дало соответствующих хранителей четырем углам престола Бога, а, следовательно, и четырем главным пунктам. Совет тридцати исключил из латинского канона эту почитавшуюся древними отцами книгу, что не помешало перепечатать ее вслед за изданиями Вульгаты, в ином виде.
О быстроте, с которою лже-пророчество Ездры было принято христианством, можно судить по тому, как ей воспользовались для маленького писания, подражания "Посланию к Евреям", которое в древности приписывали Варнаве. Автор этого произведения цитирует лже-Ездру одинаково с Даниилом, Енохом и древними пророками. Одна вещь в особенности поразила его у Ездры, это дерево, из которого текла кровь; конечно, в этом он усмотрел изображение креста. Все дает повод думать, что послание, приписанное Варнаве, составлено, как и Апокалипсис Ездры, во время правления Нервы. Тот, кто его составил, прилагает или, вернее, подгоняет к своему времени пророчество Даниила о десяти царствах (Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон, Гальба, Отон, Веспасиан, Тит) и о "маленьком царе" (Нерва), который появится, чтобы унизить трех (Флавиев) и уничтожить одного (Домициана), ему предшествовавшего.
Легкость, с которой автор считал себя в праве признать пророчество лже-Ездры, тем более странна, что многие ученые христианства и он сам высказывались за необходимость отделиться от иудаизма. Даже гностики в этом отношении не высказывались сильнее. Автор представляется нам как бывший еврей, очень сведущий в ритуале, агаде и раввинских спорах, но очень восстановленный против религии, которую покинул. Обрезание, по его мнению, всегда было заблуждением евреев, недоразумением, внушенным им каким-нибудь развращенным гением. Храм - тоже ошибка; культ, совершавшийся в Неле, был почти идолопоклонством; он целиком был основан на языческой идее, на возможности поместить Бога в одном доме. Храм, разрушенный по вине евреев, не восстановится более; истинный храм тот, который создается в сердце христиан. Иудаизм в общем не более, как аберрация, дело злого ангела, который понудил евреев понимать навыворот приказания Бога. Автор более всего боится, чтобы христианин не принял вида еврейского прозелита. Все было изменено Иисусом, даже суббота. В прошлое время суббота, представлявшая окончание одного мира, перенесена теперь на восьмой день и выражает радость, с какой относятся к началу нового мира, созданного вознесением и воскресением Иисуса Христа. Покончили с жертвоприношениями, покончили с Законом; весь Ветхий Завет был ничто иное, как символ. Крест Иисуса разгадка всех загадок; автор находит его повсюду при посредстве самых причудливых ghematrioth. Страсти Иисуса -очистительная жертва, все другие были ее изображением. Пристрастие к аллегории, господствовавшее в древнем Египте и в еврейском Египте, проявилось в этих объяснениях, не имеющих в себе ничего, помимо предвзятости. Как все читатели Апокалипсиса, автор считает, что наступил канун суда. Времена тяжелые; Сатана имеет полную власть в делах здешнего мира; но недалек тот день, когда он и его близкие погибнут: "Господь близок со своей наградой".
Сцены беспорядка, происходившие изо дня в день в империи, оправдывали мрачность предсказаний псевдо-Ездры и предполагаемого Варнавы. Правление слабого старика, получившего власть по согласию всех партий, в минуту неожиданности, вызванной смертью Домициана - было агонией. Нерешительность, приписываемая ему, была ничем иным, как мудростью. Нерва чувствовал, что армия продолжает сожалеть Домициана, и с нетерпением переносит господство гражданского элемента. Честные люди были у власти; но правление честных людей, когда оно не опирается на армию, всегда слабо. Одно ужасное происшествие показало всю глубину зла. Около 27 октября 97 г. преторианцы, найдя себе вождя в некоем Casperius Elianus, окружили дворец и стали громко требовать наказания убийц Домициана. Несколько мягкий по темпераменту, Нерва не был создан для подобных сцен. Он честно предложил пожертвовать собою, но не мог воспрепятствовать убийству Парфения и тех, которые сделали его императором. Этот день был решающим - и спас республику. Нерва, как настоящий мудрец, понял, что он должен присоединить к себе молодого полководца, который бы своей энергией пополнил то, чего недоставало ему. Он имел родных; но, озабоченный единственно пользой государства, он хотел выбрать наиболее достойного. В либеральной партии был прекрасный полководец Траян, который командовал на Рейне в Кельне. Нерва выбрал его. Этот великий акт политической добродетели обеспечил победу либералов, которая до тех пор была сомнительной с самой смерти Домициана. Истинный закон цезаризма, усыновление, был найден. Солдатчина была обуздана; логика требовала, чтобы какой-нибудь Септимий Север со своим отвратительным правилом: "ублажи солдата; и смейся лад всем", наследовал Домициану. Но благодаря Траяну, неизбежность истории была отсрочена на один век. Зло было побеждено, не на тысячу лет, как думал Иоанн, не на четыреста, как мечтал псевдо-Ездра, но на сто лет, что уже много.