Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа

ОГЛАВЛЕНИЕ

ГЛАВА 2. ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ

ФЕМИНИСТСКАЯ КРИТИКА В ЛОНЕ СТУКТУРАЛИЗМА

За последние двадцать лет в Западной Европе и США
большое распространение получил феномен так называемой фе-
министской критики. Она не представляет собой какой-либо от-
дельной специфической школы, обладающей только для нее ха-
рактерным аналитическим инструментарием или своим собствен-
ным методом, и существует на стыке нескольких критических
подходов и направлений: культурно-социологического, постструк-
туралистского, неофрейдистского и многих других. Единственное,
что ее объединяет, -- это принадлежность широкому и часто
весьма радикальному, чтобы не сказать большего, движению
женской эмансипации.
Разумеется, это движение за права женщины, за ее подлин-
ное, а не формальное равноправие в сфере гуманитарных наук
принимает особые, сублимированные формы теоретической реф-
лексии, которые в этой сфере особенно часто сопряжены с мифо-
логичностью научного мышления, или, проще говоря, с научной
фантастикой. Речь в данном случае идет не о традиционной ми-
фологии антично-христианского происхождения, а о мифологии,
укорененной в повседневном бытийном сознании и занятой про-
блемой полового распределения социально-психологически детер-
минированных функций и ролевого поведения женщины и муж-
чины. Для каждого конкретного исторического периода, точно так
же, как и для любого направления в искусстве, характерна своя
специфика в распределении поведенческих ролей и связанной с
ними символики. Например, для искусства декаданса типична
пара взаимосвязанных и взаимодополняющих образов: неврасте-
ник-художник и роковая женщина -- femme fatale.

136

Власть Логоса-Бога над Матерью-Материей

Однако основным исходным? постулатом современного феми-
нистского сознания является убеждение, что господствующей
культурной схемой, культурным
архетипом буржуазного общества Нового времени служит
"патриархальная культура". Иными словами, все сознание совре-
менного человека, независимо от его половой принадлежности,
насквозь пропитано идеями и ценностями мужской идеологии с ее
мужским шовинизмом, приоритетом мужского начала, логики,
рациональности, насилием упорядоченной мысли над живой и
изменчивой природой, властью Логоса-Бога над Мате-
рью-Материей.
Этим и объясняется необходимость феминистского пересмот-
ра традиционных взглядов, создания истории женской литературы
и отстаивания суверенности женского образа мышления, специ-
фичности и благотворности женского начала, не укладывающегося
в жесткие рамки мужской логики. Критика чисто мужских ценно-
стных ориентиров в основном развернулась в англосаксонской,
преимущественно американской, литературной феминистке, уси-
лиями которой к настоящему времени создана обширная литера-
тура, многочисленные антологии женской литературы, научные
центры, программы и курсы по изучению этого предмета. Сейчас
практически нет ни одного американского университета, где бы не
было курсов или семинаров по феминистской литературе и крити-
ке.

Дерридианская идея "фаллологоцентризма" и ее влияние на феминизм
Тем не менее значительная, если не преобладающая, часть
феминистской критики развивается не столько в русле социокри-
тического направления, сколько под влиянием неофрейдистски
окрашенного постструктурализма в духе идей Жака Дерриды,
Жака Лакана и Мишеля Фуко. Именно Деррида охарактеризо-
вал основную тенденцию западноевропейской культуры, ее основ-
ной способ мышления как западный логоцентризм, т. е. как
стремление во всем найти порядок и смысл, во всем отыскать
первопричину и тем самым навязать смысл и упорядоченность
всему, на что направлена мысль человека. При этом, вслед за
Лаканом, он отождествил патернальный логос с фаллосом как его
наиболее репрезентативным символом и пустил в обращение тер-

137

мин "фаллологоцентризм", подхваченный феминистской критикой.
В одном из своих интервью в ответ на вопрос об отношении фал-
лологоцентризма к общему проекту постструктуралистской декон-
струкции, он заметил: "Это одна и та же система: утверждение
патернального логоса... и фаллоса как "привилегированного озна-
чающего" (Лакан). Тексты, которые были мной опубликованы
между 1964 и 1967 гг., только лишь прокладывали дорогу для
фаллологоцентризма" (118, с. 311).
Надо отметить, что утверждение Дерриды о фактической
тождественности логоцентризма и фаллологоцентризма вряд ли
должно удивлять, поскольку он всегда работал в той сфере пан-
сексуализированной мысли, которая столь типична для современ-
ного западного теоретического умонастроения. Что же касается
именно феминистской критики, то ее специфика как раз и состоит
в том, что логоцентризм она воспринимает как фаллологоцен-
тризм, или, вернее, как фаллоцентризм. Стоит привести коммен-
тарий американского теоретика Дж. Каллера к этому высказыва-
нию Дерриды, так как он довольно точно вычленил основные
точки соприкосновения этих понятий: "В обоих случаях имеется
трансцендентальный авторитет и точка отсчета: истина, разум,
фаллос, "человек". Выступая против иерархических оппозиций
фаллоцентризма, феминисты непосредственно сталкиваются с
проблемой, присущей деконструкции: проблемой отношений меж-
ду аргументами, выраженными в терминах логоцентризма, и по-
пытками избегнуть системы ло-
гоцентризма" (87, с.172).

Критика "патернальной культуры" и особый женский путь

Эту проблему конфронтации с логосом патернальной культуры
феминистская критика в зависимости от своей философ-
ско-теоретической ориентации осуществляла по-разному, но
фактически всегда выходя на
путь рефлексии об особой интуитивно-бессознательной природе
женского способа осмысления мира и своего специфического об-
раза бытия, деятельности в нем (agency). Однако эта общность
подхода отнюдь не свидетельствует о единстве методологической
практики данного течения.

138

Семь типов (и еще семь типов) феминистской критики

Насколько сложен состав феминистской критики, свиде-
тельствуют и попытки ее классификации. В книге 1984 г. "Фе-
министские литературные исследования: Введение" (258)
К. Рутвен насчитывает семь различных типов феминистской кри-
тики: ("социофеминистски", "семиофеминистки", "психофеми-
нисты", "марксистские феминисты", "социо-семио-
психо-марксистские феминистки", "лесбиянские феминистки" и
"черные феминистки"), к которым В. Лейч в своей истории аме-
риканской критики с 30-х по 80-е годы добавляет еще семь
"критик": "экзистенциалистскую", "читательской реакции",
"речевых актов", "деконструктивистскую", "юнгианскую мифок-
ритику", "антиколониалистскую критику "третьего мира", а так-
же, вместе с Рутвен, "критику постструктуралистских антифеми-
нистских феминистов" (213, с. 310).
Разумеется, предположение о существовании "14 типов фе-
министской критики" уже скорее из области чистейшего вымысла,
граничащего с абсурдом и объяснимого лишь издержками класси-
фикаторского пыла, не подтверждаемого к тому же никакими
конкретными доказательствами. Практически ни Рутвен, ни Лейч
не смогли дать убедительных и, главное, развернутых характери-
стик различных направлений внутри общего течения литератур-
ного феминизма, сколь-либо отчетливо противостоящих друг
другу по методике своего анализа, и ограничились лишь общими
декларациями. Естественно, феминистская критика -- далеко не
монолитное явление, об этом постоянно говорят сами его сторон-
ники (лучше было бы сказать, сторонницы), но не до такой сте-
пени, и из перечисленных методик анализа вряд ли хоть одна
применяется вне связи с другими. Как правило, для практикую-
щих феминисток характерен сразу целый набор, или комплекс,
приемов и подходов, исключающий всякую возможность подоб-
ной мелочной детализации и классификации. И тот же Лейч не
называет ни одного критика со
столь узкой специализацией.

Французский и американский феминизм

Если обратиться к историческому аспекту проблемы, то
вплоть до середины 60-х годов во французской феминистской
критике заметно ощущалось воз-
действие идей экзистенциализма в той психоаналитической интер-

139

претации, которую ему придал Сартр и которая была подхвачена
и разработана Симоной де Бовуар и Моникой Витгиг. Речь пре-
жде всего идет о весьма влиятельной в англоязычном мире книге
де Бовуар 1949 г. "Второй секс", переведенной в 1970 г. на анг-
лийский (65). Здесь она дала экзистенциалистские формулировки
инаковости и аутентичности женской личности и выдвинула попу-
лярную в мире феминизма идею, что понятие фаллоса как выра-
жения трансцендентального превращает "Я" женщины в
"объект", в "Другого". В 70-е годы доминирующее положение
во французском феминизме заняла постструктуралистски ориен-
тированная критика (наиболее видные ее представительницы:
Ю. Кристева, Э. Сиксу, Л. Иригарай, С. Кофман). Характерно,
что структурализм, идеологически чуждый проблеме авторства и
личности творящего, пишущего субъекта, всегда оставался вне
круга научных интересов феминистской критики.
В Америке картина была совершенно иной. Практически все
70-е годы там господствовала более или менее стихийно социо-
логически ориентированная критика с довольно эклектическим
коктейлем философских влияний, наиболее ощутимыми из кото-
рых (по крайней мере по фразеологии) были экзистенциализм (в
симон-де-бовуаровском варианте) и фрейдизм в различных его
версиях. Фактически эта социологизирующая доминанта амери-
канского феминизма сохраняется и поныне, хотя в 80-х годах
произошла заметная философская переориентация на постструкту-
рализм, разумеется, затронувшая не всех литературных фемини-
сток, но. пожалуй, самых влиятельных. При всем том, что, ко-
нечно, нельзя всю современную американскую феминистскую
критику целиком безоговорочно относить к постструктурализму,
тем не менее именно постструктуралистские концепции оказались
наиболее приемлемыми для обоснования специфики женского са-
мосознания, каким оно представлялось и как оно понималось
большинством феминисток 80-х годов.
"Вплоть до недавнего времени, -- писала Э. Шоуолтер в
самом начале 80-х годов, -- феминистская критика не обладала
теоретическим базисом; она была эмпирической сиротой в теоре-
тическом шторме. В 1975 г. я была убеждена, что ни один теоре-
тический манифест не способен адекватно отразить все те разно-
образные методологии и идеологии, которые именовали себя фе-
министским чтением или письмом" (265, с. 10).
Последующее развитие феминистской критики заставило
Шоуолтер изменить свою точку зрения, но и для того времени ее
утверждение вряд ли может считаться достаточно обоснованным,

140

и если оно и соответствовало действительности, то лишь амери-
канской, поскольку во Франции и Англии положение было дру-
гим. Да и в самой Америке преобладающим способом самосозна-
ния женской критики была ориентация на психоанализ Фрейда и
Лакана, на различные социологические (в том числе и марксист-
ские) концепции, а также на теории языкового сознания в их
постструктуралистском толковании. Другое дело, что те разроз-
ненные, как казалось поначалу, влияния лишь только в 80-е годы
стали восприниматься как более или менее единый постструктура-
листский комплекс идей, наиболее приемлемый для анализа ина-
ковости женского сознания и тех средств, при помощи которых
эта инаковость находит свое выражение в литературе.
Хотя в 70-е годы американская феминистская критика соз-
дала свою традицию анализа литературы и пользовалась несо-
мненным влиянием и за пределами страны, первоначальная ори-
ентация лишь на эмпирику исследования обусловила и слабость
концептуального обоснования, и уязвимость перед теоретической
экспансией французского феминизма.
В 80-е годы ускоренное усвоение представлений, концепций
и терминологии постструктурализма, преимущественно в той фор-
ме, которую придали французские феминисты, в значительной
мере стерло различие между французской и американской вер-
сиями этого критического течения. В США этот переход на по-
зиции французского литературоведческого феминизма (или, ска-
жем более осторожно, -- усвоение и активное приспособление
концепций Кристевой, Иригарай и С иксу к социологизированно-
му горизонту понимания американской феминистской критики) в
основном начался после выхода в 1979 г. сборника их статей на
английском языке "Новые французские феминизмы" (246). До
того, по свидетельству Э. Шоуолтер, "дебаты структуралистов,
постструктуралистов и деконструктивистов воспринимались как
сухие и ложно объективистские, как выражение злоумышленного
мужского дискурса, которого так стремились избежать многие
феминистки" (265, с. II). Во всяком случае, именно со второй
половины 80-х годов в англоязычном мире развернулась резкая
критика традиционного американского феминизма как проявления
буржуазного либерализма и гуманизма со стороны таких пост-
структуралистских теоретиков феминизма, как Торил Мой, Крис
Уидон, Рита Фельски и т. д. (242, 285, 139).
В результате и такие влиятельные в литературоведении
США 70-х годов фигуры, как Элейн Шоуолтер, Барбара Кри-
стиан, Сандра Гилберт и Сьюзан Губар, авторы наиболее попу-

141

лярных исследовании психосоциологического плана допостструк-
туралистского периода американского литературоведческого феми-
низма ("Их собственная литература: Британские писате-
ли-женщины от Бронте до Лессинг" (1979) Э. Шоуолтер (266),
"Безумная на чердаке: Женщина-писатель и литературное вооб-
ражение в XIX в." (1979) С. Гилберт и С. Губар (163), стали
переходить на новые теоретические позиции. Как отмечает
С. Фридман, "эти и другие феминистские критики в течение
1980-х годов все в большей и большей степени... заимствовали
концепции и интерпретативные стратегии у постструктурализма,
особенно у его феминистских форм" (157, с. 480), хотя и под-
черкивает, что они "сохранили пересмотренные версии таких кон-
цепций, как "автор", "идентичность", "Я", "деятельность" и
тому подобное" (там же). Она приводит в качестве примера но-
вого симбиоза постструктуралистских идей и традиционной аме-
риканской психосоциологичности работы Рейчел Блау Дю Плесси
"Письмо и несть ему конца: Нарративные стратегии в женской
литературе XX в." (1985) (126), Патриции Йегер
"Милобезумные женщины: Стратегии эмансипации в женском
письме" (1988) (294) и Алисии Острайкер "Крадя язык: Воз-
никновение в Америке женской поэзии" (1986) (248).
Проблема личности, столь важная для постструктурализма,
особенно болезненно ощущалась феминистским сознанием, по-
скольку именно поиски специфики женского сознания, женского
"Я", его аутентичности, определяемой в противопоставлении тра-
диционному, "буржуазному" представлению о "мужском Я",
якобы воплощенном в застывших и окостеневших культурных
стереотипах и клише западной цивилизации, всегда были и
по-прежнему остаются основной сверхзадачей феминистской кри-
тики.

Пересмотр постструктурализма в феминистской критике

В связи с этим следует остановиться еще на одном факторе
общетеоретического плана. В конце 80-х годов стала явственно
себя обнаруживать наметившаяся в рамках собственно постструк-
туралистской теории тенденция к отказу от риторической установ-
ки на абсолютную децентрацию и интертекстуализацию человече-
ского "я". выразившуюся в литературоведческом плане в кон-
цепции смерти автора. Как таковая эта новая для постструктура-
лизма тенденция была обозначена в работах М. Фуко 1984 г.
"Пользование наслаждением" и "Забота о себе" (155, 153) и

142

Дерриды 1987 г. "Психея: Изобретение другого" (118) и полу-
чила свое дальнейшее отражение в таких исследованиях, как
"Пределы теории" (1989) Томаса Каванага (218), "Выявляя
субъект" (1988) Поля Смита (269), "Технологии Я: Семинар с
Мишелем Фуко" (1988) (274).
Определенная часть феминистской критики, прежде всего в
США, живо откликнулась на этот сдвиг в теоретической пара-
дигме постструктуралистской доктрины, и с явной реакцией на
опережение Челесте Шенк и Лиза Раддик организовали в
1989 г. очередную сессию "МЛА" под многообещающим назва-
нием "Феминистская ангажированность после постструктурализ-
ма". Тем не менее пока довольно трудно судить, насколько эта
столь громко заявленная послепостструктуралистская перспектива
действительно означает сколь-либо серьезный разрыв с пост-
структуралистскими представлениями. Те работы, в которых за-
трагивается проблематика значимости гуманистического феминиз-
ма в его конфронтации и совместимости с постструктурализмом
-- "Гинезис: Конфигурации женщины и современности", (1985),
Алисы Джардин, (194), "Приходя к соглашению: Феминизм,
теория, политика" (1989) (85), "Говоря по существу: Феминизм,
природа и различие" (1989) Дайаны Фасс (158), или сборник
статей под редакцией Линды Николсон "Пол и теория: Феми-
низм/постмодернизм" (1990) (159), -- свидетельствуют, скорее,
о "сдвиге внутри самого постструктурализма", как об этом гово-
рит Сьюзан Фридман, лишь частично, по ее собственному при-
знанию, являющемся также и результатом "критики со стороны"
(157, с. 466).

Критика фрейдистского образа женщины

Таким образом, основной теоретический импульс феминист-
ская критика получила от своего французского варианта, предста-
вительницы которого начали
свою деятельность прежде всего с пересмотра традиционного
фрейдизма. Так, например, в работах "Хирургическое зеркало, о
другой женщине" (1974) (186) и "Этот пол, который не один"
(1977) (185) Люс Иригарай решительно критикует фрейдовскую
концепцию женщины как неполноценного мужчины, утверждая,
что в своих представлениях о женщине он оказался пленником
традиционных философских и социальных предрассудков. В свою
очередь Сара Кофман в "Загадке женщины: Женщина в текстах
Фрейда" (1980) (196) предприняла деконструктивистский ана-
лиз творчества Фрейда, пытаясь доказать, что его теория, кото-

143

рая столь явно отдает предпочтение мужской сексуальности, про-
тиворечит сама себе, т. е. сама себя деконструирует. Более того,
сами мизогинические, женоненавистнические писания Фрейда,
способные тайное сделать явным (собственно цель любого психо-
аналитического сеанса), благодаря де конструктивистскому прочте-
нию и якобы вопреки своей воле выявляют угрожающую мощь и
превосходство, примат женского
начала.

Мужская моносексуальность и женская бисексуальность

Эта тенденция по сути дела и является основной в феминист-
ской критике. Например, Элен Сиксу в своих "Инвективах"
(84) противопоставляет невротическую фиксацию мужчины на
"фаллической моносексуально-
сти" женской "бисексуальности", которая якобы и дает женщи-
нам привилегированное положение по отношению к письму, т. е.
литературе. По ее мнению, мужская сексуальность отрицает ина-
ковость, другость, сопротивляется ей, в то время как женская
бисексуальность представляет собой приятие, признание инаково-
сти внутри собственного "Я" как неотъемлемой его части, точно
так же, как и природы самого письма, обладающего теми же ха-
рактеристиками: "Для мужчины гораздо труднее позволить дру-
гому себя опровергнуть; точно таким же образом и письмо явля-
ется переходом, входом, выходом, временным пребыванием во
мне того другого, которым я одновременно являюсь и не явля-
юсь" (84, с.158).

Литература -- женского рода

Таким образом, само письмо как таковое, а следовательно, и
литература объявляется феноменом, обладающим женской при-
родой (ecriture feminine); что же
касается литературы, созданной женщинами, то ей вменяется осо-
бая роль в утверждении этого специфического отношения с
"Другим", поскольку она якобы обладает более непосредственной
связью с литературностью, а также способностью избежать муж-
ских по происхождению желаний
господства и власти.

Истина -- женского рода

С этим связаны попытки Юлии Кристевой, Люс Иригарай
и Сары Кофман утвердить особую, привилегированную роль

144

женщины в оформлении структуры сознания человека. Если объ-
ективно оценивать их усилия, то придется охарактеризовать их
как стремление создать новую мифологию, чтобы не сказать,
мистику женщины. Кристева, например, постулирует существова-
ние фигуры "оргазмической матери", "матери наслаждения", в
которой соединились признаки материнского и сексуального, при-
чем исследовательница связывает ее бытие с бытием
"искусства-в-языке", или "языка-искусства" как "материнского
наслаждения" (202, с. 409-435).
Здесь Кристева откровенно вступает в область активного
мифотворчества, особенно характерного для нее с середины 70-х
годов. Она интенсивно перерабатывала и интерпретировала эрос-
ную символику Платона, особенно его аналогию между понятия-
ми "матери" и "материи" (как праматери всего), переосмысляя
их в неофрейдистском ключе. При этом в духе популяризирован-
ной Дерридой манеры Хайдеггера играть словами, созвучиями и
неологизмами она, например, определяет женское начало как про-
странство не только письма, но и истины -- "le vreel" (от le vrai
и le reel), что условно можно перевести как "реально истинное",
и от vrai-elle -- "она-истина", чтобы подчеркнуть женскую при-
роду этого понятия) (145, с. II). Эта истина, утверждает Кристе-
ва, "не представляема" и "не воспроизводима" традиционными
средствами и лежит за пределами мужского воображения и логи-
ки, мужского господства и муж-
ского правдоподобия.

"Категорическая женщина" отказывается от комплекса кастрации

В подобного рода научной фантастике Кристева далеко не
одинока. Близкая ей по духу и методологии Люс Иригарай так-
же призывает женщин признать свою силу как проявление прафеномена "земля-
мать-природа / воспроизводительница" и предпринимает попыт-
ки создать собственную мифологию, оправдывающую это трие-
динство. В принципе и более трезвая С. Кофман, далекая от со-
блазна мифотворчества, в своей "Загадке женщины" (196) идет
тем же путем. Демонстрируя преобладание символа матери в тео-
рии Фрейда, Кофман представляет ее не только как загадку,
которую нужно разгадать и расшифровать, но и как истинную
учительницу правды. На этой основе она развивает понятие
"категорической женщины", отказывающейся принять как неиз-
бежность комплекс кастрации, приписываемый ей Фрейдом и в
известной степени Дерридой, и вместо этого утверждающей свою

145

собственную сексуальность, по своей приводе двойственную и
принципиально неопределимую.
В определенной степени все эти теории так или иначе связа-
ны с концепцией бисексуальности женщины, выдвинутой
Фрейдом и получившей поддержку в модели Дерриды, согласно
которой и мужчина, и женщина оба являются вариантами
"архиженщины". Как мы видели, все усилия французских теоре-
тиков феминистской критики были направлены на переворот, на
опрокидывание традиционной иерархии мужчины и женщины, на
доказательство того, что женщина занимает по отношению к
мужчине не маргинальное, а центральное положение, а все кон-
цепции о ее неполной сексуальности являются попытками муж-
ской психологии утвердить свою самотождественность за счет
суверенных прав личности женщины, обходя при этом сложность
полового самосознания человека, независимо оттого, к какому
полу он (или она) принадлежит.

Задачи феминистской критики

Иными словами, представители французской феминистской
критики стремятся: во-первых, доказать более сложный, чем это
традиционно считается, характер
полового самосознания; во-вторых, восстановить (чтобы не ска-
зать большего) роль женщины в рамках психоаналитических
представлений; и в-третьих, разоблачить претензии мужской пси-
хологии на преобладающее положение по сравнению с женщиной,
а заодно и всю традиционную культуру как сугубо мужскую и,
следовательно, ложную. Самотождественность мужского созна-
ния, пишет в этой связи Ш. Фельман, и "господство, на которое
оно претендует, оказывается как сексуальной, так и политической
фантазией, подрываемой динамикой бисексуальности и риториче-
ской взаимообратимостью мужского и женского начал" (136,
с. 31).
Разумеется, теоретическая экзальтация в вопросе о женской
эмансипации может принимать различные формы, и у некоторых
французских теоретиков само понятие женщины стало выступать
в качестве любой радикальной силы, подрывающей все концеп-
ции, предпосылки и структуры традиционного мужского дискурса.
В этом отношении показательно их сравнение с американскими
феминистками, которых, как уже отмечалось, в первую очередь
интересовали (по крайней мере в 70-х годах) более практические
вопросы социального и политического характера, а также специ-
фика женского восприятия литературы, практические проблемы

146

эмансипации литературы от доминирующей мужской психологии и
борьба против мужских жизненных ценностей, которыми, -- ив
этом они полностью согласны со своими французскими коллегами,
-- целиком пропитан окружающий их мир. Более конкретно спе-
цифика их анализа заключалась в выявлении противоречий между
мужским и женским прочтением литературы, в ходе которого они
стремились продемонстрировать предрассудки мужской идеоло-
гии.

Женское начало против "символических структур западной мысли"
Различие между американской феминистской критикой и
французской проявляется весьма отчетливо, если мы сравним ус-
тановку Элейн Шоуолтер и Джудит Феттерли на создание
специфического женского прочтения литературы и стремление
Кристевой, Кофман, Иргарай и С иксу выявить женское начало
как особую и фактически, по их представлению, единственную
силу (в психике, биологии, истории, социологии, обществе и
т. д.), которая способна разрушить, подорвать "символические
структуры западной мысли". Разумеется, их всех объединяет не-
сомненная общность социально-психологических запросов и инте-
ресов, которую лучше всего выразила Шошана Фельман, зани-
мающая, если можно так сказать, срединную позицию:
"Достаточно ли быть женщиной, чтобы говорить как женщина?
Определяется ли это "говорить как женщина" неким биологиче-
ским состоянием или стратегической, теоретической позицией,
анатомией или культурой?" (138, с. 3).
Юлия Кристева заявила в одном из своих интервью:
"Убеждение, что "некто является женщиной", почти так же аб-
сурдно и ретроградно, как и убеждение, что "некто является
мужчиной". Я сказала "почти", потому что пока еще
по-прежнему существует немало целей, которых женщина может
добиться: свободы аборта и предупреждения беременности, яслей
и детских садов, равенства при найме на работу и т. д. Следова-
тельно, мы должны употреблять выражение "мы -- женщины"
как декларацию или лозунг о наших правах.
На более глубоком уровне, однако, женщина не является
чем-то, чем можно "быть". Это принадлежит самому порядку
бытия... Под "женщиной" я понимаю то, что не может быть ре-
презентировано, то, о чем не говорится, то, что остается над и
вне всяких номенклатур и идеологий" (202, с. 20-21).

147

При всей специфичности языка Кристевой, как всегда тре-
бующего специального комментария, одно несомненно -- под
женщиной она понимает не существо женского пола, а особое
женское начало, мистическое в своей ускользаемости от любого
определения и любых идеологий. Провозглашаемая феминистской
критикой постструктуралистского толка "инаковость", "другость",
"чуждость" женщины традиционной культуре как культуре идео-
логически мужской приобретает характер подчеркнуто специфиче-
ского феномена. Естественно, что при таком абстракт-
но-теоретическом и сильно мистифицированном понимании при-
роды женского начала реальная противоположность полов декон-
структивистски вытесняется.
Аналогичного образа мышления придерживается и Шошана
Фельман, заявляющая на основе своего анализа бальзаковской
"Златоокой девушки": "Женское начало как реальная инаковость
в тексте Бальзака является сверхъестественной не в том, что она
выступает как противоположность мужскому полу, а в том, что
она подрывает саму оппозицию мужского и женского начал"
(136, с. 42).

Женщина-читатель и женщина-писатель

Что же касается специфичности американского женского
прочтения текстов, то оно основывается на авторитете психоло-
гически-биологического и соци-
льного женского опыта и женского восприятия литературы, т. е.
на своеобразии женского эстетического опыта. Эти вопросы есте-
ственно затрагиваются и французскими теоретиками, чему немало
можно найти примеров. Тем не менее разница в акцентах весьма
существенна, так как в отличие от своих англо-американских кол-
лег они в меньшей степени занять! проблемой женщины-читателя.
Например, Шоуолтер определяет задачу феминистской критики
как выявление того подхода, "в котором гипотеза о женском чи-
тателе изменяет наше восприятие данного текста, побуждает к
осознанию его сексуальных кодов" (267, с. 25). Естественно, что
"сексуальные коды" понимаются здесь очень широко -- как
признаки духовно-биологического различия между женской и
мужской психикой; не следует также забывать, что по представ-
лениям, в рамках которых работают эти критики, духовное начало
предопределяется, если целиком не отождествляется, с половым.
Если же говорить о специфике подхода Шоуолтер, то в центр
своих исследований она ставит не просто женщину-читателя, но
также и женщину-писателя, выступая в роли так называемой

148

"гинокритики", занимающейся "женщиной как производительни-
цей текстуального смысла, историей, темами, жанрами и структу-
рами литературы, созданной женщинами. В число ее предметов
входят психодинамика женской креативности; лингвистика и про-
блема женского языка; траектория индивидуальной или коллек-
тивной феминистской карьеры; история литературы и, конечно,
исследование отдельных писательниц и их произведений" (там
же, с. 25). Типичными работами подобного толка можно назвать
упоминавшееся уже исследование С. Гилберт и С. Губар
"Безумная на чердаке" (163) и сборник статей "Женщины и
язык в литературе и обществе" (1980) (291).
На практике большинство феминистских критиков заняты
утверждением специфически женского читательского опыта, кото-
рому приходится, по их представлению, преодолевать в самом
себе навязанные ему традиционные культурные стереотипы муж-
ского сознания и, следовательно, мужского восприятия. Как пи-
шет Анетт Колодны, "решающим здесь является тот факт, что
чтение -- это воспитуемая деятельность, и, как многие другие
интерпретативные стратегии в нашем искусстве, она неизбежно
сексуально закодирована и предопределена половыми различия-
ми" (197, с. 588).
В частности, Марианна Адамс, анализируя роман "Джейн
Эйр" Шарлотты Бронте, отмечает, что для критиков-женщин
новая ориентация заключается не в том, чтобы обращать особое
внимание на проблемы героя, к которым критики-мужчины ока-
зались "необыкновенно чувствительны", но скорее на саму
Джейн и на те особые обстоятельства, в которых она очутилась:
"Перечитывая "Джейн Эйр", я неизбежно приходила к чисто
женским вопросам, под которыми я подразумеваю общественное
и экономическое положение зависимости женщины в браке, огра-
ниченный выбор возможностей, доступный Джейн как следствие
ее образования и энергии, ее потребность любить и быть люби-
мой, ощущать себя полезной и нужной. Эти стремления героини,
двойственное отношение к ним повествовательницы и конфликты
между ними -- вот настоящие вопросы, поднимаемые самим ро-
маном" (43, с.140).
Эта сексуальная закодированность заключается прежде всего
в том, что в женщине с детства воспитываются мужской взгляд
на мир, мужское сознание, от которого, естественно, как пишет
Шоуолтер, женщины должны отрешиться, несмотря на то, что от
них "ожидают, что они будут идентифицировать себя с мужским
опытом и перспективой, которая представляется как общечелове-

149

ческая" (268, с. 856). Таким образом, задача женской критики
данного типа состоит в том, чтобы научить женщину читать как
женщина. В основном эта задача сводится к переосмыслению
роли и значения женских характеров и образов, к разоблачению
мужского психологического тиранства. Как утверждает в связи с
этим Дж. Феттерли, "наиболее значительные произведения аме-
риканской литературы представляют собой ряд коварных умыслов
против женского характера"
(142, с. XII).

"Сопротивляющийся читатель" у Феттерли

Например, в двух "самых американских" по духу произве-
дениях "Легенде о сонной долине" Ирвинга и "Прощай, ору-
жие!" Хемингуэя, по мнению исследовательницы, наиболее полно
выразилось мироощущение американцев (естественно, мужчин),
их "архетипическое" отношение к миру цивилизации. Подтвер-
ждение этому Феттерли находит в известной характеристике Рип
Ван Винкля, данной Лесли Фидлером в его известной книге
"Любовь и смерть в американском романе", где он назвал Рипа
героем, "председательствующим при рождении американского
воображения" (там же, с. XX), образом человека, являющегося
воплощением "универсальной" американской мечты человека в
бегах, готового исчезнуть куда угодно -- в глушь лесов и прерий,
уйти на войну -- лишь бы только избежать тягот цивилизации, в
том числе и конфронтации мужчины и женщины, "бремени секса,
брака и ответственности" (там же).
Феттерли в связи с этим отмечает, что читательница этого
произведения, как всякий другой читатель, всей структурой но-
веллы вынуждена идентифицировать себя с героем, восприни-
мающим женщину как своего врага. Иными словами, в "Легенде
о сонной долине" жена Рипа Ван Винкля представляет собой все
то, от чего можно только бежать, а сам Рип -- триумф мужской
фантазии. В результате "то, что по своей сути является актом
обыкновенной идентификации, когда читатель этой истории --
мужчина, превращается в клубок сложных и запутанных противо-
речий, когда читателем оказывается женщина" (там же, с. 9).
Таким образом, "в произведениях подобного рода читательнице
навязывается опыт тех переживаний, из которых она явно исклю-
чена; ее призывают отождествлять себя с личностью, находящейся
к ней в оппозиции, т. е. от нее требуют личностного самоопреде-
ления, направленного против нее самой" (там же, с. XII).

150

Аналогичную ситуацию Феттерли находит и в "Прощай,
оружие!", прежде всего в трактовке образа Кэтрин. При всей
симпатии и сочувствии, которые она вызывает у читателя, ее роль
сугубо вспомогательная, поскольку ее смерть освобождает Фреда
Генри от бремени обязанностей, налагаемых на него как на отца
ребенка и мужа, и в то же время укрепляет его веру в идилличе-
скую любовь и во взгляд на себя как на "жертву космического
антагонизма" (там же, с. XVI): "Если мы и плачем в конце ис-
тории, то о судьбе не Кэтрин, а Фредерика Генри. Все наши
слезы в конце концов лишь о мужчинах, потому что в мире
"Прощай, оружие!" только мужская жизнь имеет значение. И
для женщин урок этой классической истории любви и того опыта,
который дает ее образ женского идеала, ясен и прост: единствен-
но хорошая женщина -- только мертвая, да и то еще остаются
сомнения" (там же, с. 71).
Издержки феминистской критики здесь, пожалуй, выступают
сильнее всего, достигая комического эффекта, правда, вопреки
самым благим пожеланиям исследовательницы, поскольку в своем
вполне оправданном гневе против несомненного полового нера-
венства, в анализе конкретного произведения она явно выходит
за рамки здравого смысла. Более серьезного внимания заслужи-
вают ее попытки теоретически оправдать необходимость измене-
ния практики чтения: "Феминистская критика является политиче-
ским актом, цель которого не просто интерпретировать мир, а
изменить его, подвергая сомнению сознание тех, кто читает, и их
отношение к тому, что они читают" (там же, с. VIII). В соответ-
ствии с этими требованиями формулируется и главная задача фе-
министской критики -- "стать сопротивляющимся, а не согла-
шающимся читателем и этим отказом соглашаться начать процесс
изгнания мужского духа, который был нам внушен" (там же, с.
ХXII).
Собственно эта концепция "сопротивляющегося читателя"
или, вернее, сопротивления читателя навязываемых ему литера-
турным текстом структур сознания, оценок, интерпретаций и яв-
ляется самым убедительным показателем тождественности изна-
чальных установок американской феминистской критики и пост-
структуралистских представлений, ибо именно эта задача и явля-
ется главной для любого деконструктивистского анализа. Раз-
ность целей, в данном случае эмансипации от мужского господ-
ства, а в общепостструктуралистском варианте -- от господства
традиции логоцентризма лишь только подчеркивает общность
подхода.

151

Об этом свидетельствуют и все филиппики постструктурали-
стов против невинного читателя, попадающего в плен традицион-
ных представлений о структуре и смысле прочитываемого им тек-
ста. При этом весьма характерно, что структуры, наиболее часто
оказывающиеся в числе разоблачаемых, как правило, представля-
ют собой структуры, условно говоря, реалистического сознания,
т. е. сознания, основанного на принципе миметизма, иными сло-
вами, на принципе соотносимости мира художественного вымысла
с миром реальности.
С этой точки зрения, несомненный интерес представляет
анализ Ш. Фельман бальзаковской новеллы "Прощай" в статье
"Женщина и безумие: Критическое заблуждение" (1975) (138),
поскольку он предлагает деконструктивистский вариант типично
"феминистского" прочтения данного произведения французского
писателя. Герой новеллы -- наполеоновский офицер Филипп,
после долгой разлуки снова находит свою любимую женщину и к
своему горю обнаруживает, что его Стефани, так звали героиню,
сошла с ума и способна произносить всего лишь одно слово
"Прощай". Она находится под присмотром своего дяди доктора,
и оба близких ей человека предпринимают попытку вылечить ее
безумие, воссоздав то трагическое событие -- эпизод отступления
французской армии из России, -- которое и послужило причиной
ее болезни.
Фельман привлекает внимание к двум, на ее взгляд, тесно
друг с другом связанным моментам. Во-первых, с ее точки зре-
ния, вся традиционная академическая критика, посвященная этому
произведению Бальзака, в буквальном смысле умудрилась не
заметить главную героиню -- страдающую женщину, поскольку
критику всегда интересовала только проблема "реалистического"
изображения писателем наполеоновских войн. Во-вторых, расска-
занная им история сама по себе является драматизацией и подры-
вом логики репрезентации, т. е. логики здравомыслящих мужчин,
преследующих свои эгоистические интересы, -- логики, в соот-
ветствии с которой они попытались вылечить болезнь женщины
при помощи узнавания, т. е. репрезентации, миметического вос-
произведения событий, и достигли своей цели лишь ценой гибели
женщины.

Порочность реализма

Все эти рассуждения исследовательницы, интересные с тео-
ретической точки зрения как проявление типично феминист-
ского менталитета, имеют еще один немаловажный аспект прак-

152

тического характера: они четко в методологическом плане сориен-
тированы против реализма в широком смысле слова. В данном
случае Фельман подвергает критике референциальную природу
реалистического сознания, т. е. его установку на соотнесение мира
вымысла с миром реальности. Сама попытка Филиппа вернуть
разум Стефани рассматривается критиком как аморальная, по-
скольку он стремится насильственным путем изменить, т. е. унич-
тожить ее безумную инаковость, подчинить ее тем самым струк-
турам сознания, которыми руководствуется он сам, т. е. заведомо
мужским, сделать так, чтобы она узнала себя и снова признала
себя "его Стефани".
Еще больший грех Филиппа, по утверждению Фельман, за-
ключается в том, что он попытался это сделать "реалистическими
средствами", осуществив реалистическую реконструкцию сцены
страдании военного времени, где она потеряла свой рассудок.
Основной порок реализма, с точки зрения Фельман, в том, что
он пытается воспроизвести, скопировать действительность, и кри-
тики, находящаяся во власти реалистических структур сознания,
интерпретируют текст новеллы, следуя за логикой главного героя,
видят все описываемое лишь только его глазами. "Просто пора-
зительно, -- пишет исследовательница, -- до какой степени ло-
гика ничего не подозревающего "реалистического" критика спо-
собна воспроизводить одно за другим все заблуждения Филиппа"
(там же, с. 10).
Хваля реализм Бальзака и рассматривая новеллу как обра-
зец "реалистического письма", критики-мужчины, по мнению
исследовательницы, демонстрируют "как на критической, так и на
литературной сцене ту же самую попытку присвоить означающее
и редуцировать его способность к дифференцированной повторяе-
мости; мы видим то же самое стремление избавиться от различий,
ту же самую политику отождествления, ту же самую тенденцию к
господству, к контролю над смыслом. Вместе с иллюзиями Фи-
липпа реалистический критик, в свою очередь, точно так же по-
вторяет его аллегорический акт убийства, его уничтожение Дру-
гого: критик также по-своему убивает женщину (подчеркнуто
автором. -- И. И.), убивая в то же самое время вопрос о тексте
и сам текст как вопрос" (там же, с. 10).
Весь этот пассаж, пожалуй, как нельзя лучше иллюстрирует
постструктуралистскую мифологему феминизма со всем ее ценно-
стным рядом, фразеологией и заранее известным адресом уже
теперь традиционных инвектив. Как широкомасштабное явление
социального порядка и как влиятельный фактор интеллектуальной

153

жизни современного западного общества феминизм захватывает
своим воздействием в данное время практически весь спектр гу-
манитарных наук, тем не менее именно в литературоведении он
обрел тот рупор своих идей и настроений, который вот уже в те-
чение двадцати лет самым активным образом влияет на общест-
венное сознание. И как бы ни оценивать это влияние, и как бы
ни учитывать весь баланс спорных и бесспорных достижений и
изъянов, в одном феминистской критике нельзя отказать -- она
всегда была и остается чутким индикатором состояния психиче-
ского менталитета общества, четко фиксируя все его изменения,
вычеркивая ту дрожащую линию на графике, на котором прихот-
ливо пересекаются здравый смысл и безумие научной абстракции,
аберрации и заблуждения.