Перну Р. Крестоносцы

ОГЛАВЛЕНИЕ

Конец света

I. Последний акт

Последние времена франкской Сирии составляют как бы прелюдию к тем событиям, что позднее развернутся на Западе Там были уже все признаки разложения общества и едва ли не самого королевства, которые проявились во Франции в XIV-XV вв. это, прежде всего, внешняя война, но особенно внутренние раздоры и та глубокая болезнь, что подтачивала французское рыцарство, то есть любовь к роскоши, бесполезной браваде, иначе говоря — безмерная суетность, убивавшая сам дух рыцарства Робер д'Артуа в Мансурахе первым дал пример подобных отступлений от идеала, которые мало-помалу становились смертельными для средневекового общества, какими они сначала были для крестового похода Святого Людовика

В Сирии благодаря этому королю было восстановлено единство и особенно духовная солидарность христиан. Но, чтобы поддержать это состояние, требовалось не менее чем присутствие святого, и через два года после его отъезда разразилась уличная война между генуэзскими и венецианскими купцами, названная войной Святой Субботы, поскольку поводом к ней стал спор из-за владения церковью под этим именем, располагавшейся между их кварталами. Соперничество торговцев, жаждавших обеспечить себе монополию торговли, разделило на два клана сирийских баронов и рыцарей, и венецианцы склонили на свою сторону ибелинов и тамплиеров, а генуэзцы — сеньора Тира Филиппа де Монфора и госпитальеров. В течение двух лет Акра была ареной настоящей гражданской войны, которая была первой войной за экономические интересы и первым [272] предвестником той войны, которая более чем на столетие разделила христианский Запад. Позднее торговые войны в сирийских водах вспыхнут между пизанцами и генуэзцами, вовлекшими в них сеньоров Триполи и Джубейла генуэзского происхождения. Во всех этих событиях странным образом проявлялись вкус к роскоши и страсть к удовольствиям, ставшие свойственными и стареющему западному рыцарству. Проявлением высшей роскоши «по-восточному» стали празднества и пиры по случаю коронации королем Кипра Генриха II (15 августа 1286 г.). Она стала поводом и для ослепительных турниров: «Праздник продолжался пятнадцать дней в Акре, в том районе, который называется Гостиницей госпиталя Св. Иоанна, где был большой дворец, как рассказывает хронист Жерар де Монреаль. И это был самый прекрасный за сто лет праздник, протекавший в удовольствиях и турнирах. Там изображали рыцарей Круглого стола и королеву Женщин, то есть рыцари сражались одетые как дамы, а затем вели бой, переодевшись в монахинь и монахов; они изображали также Ланцелота, Тристана и Паламеда, и было много других приятных и развлекательных игр». Но молодой человек, которого короновали среди этих экстравагантных ристалищ, был эпилептиком.

Со стороны мусульман война также принимала иной характер, и турки-мамлюки блестя ще проявляли ту доблесть, которая еще в начале крестоносной эпопеи заслужила восхищение франкских хронистов. Правда, им очень помогали политические ошибки их противников, некоторые из них без колебаний вступали в союз с египетскими мамлюками против монголов, которые в это время совершили неожиданное нападение. Благодаря этому султан Бейбарс отбросил в Персию монгольскую армию Китбоки, вступившую в Алеппо, и реализовал не удававшееся раньше объединение Египта с мусульманской Сирией.

Этот султан Бейбарс свои первые шаги на военном поприще сделал в битве при Мансурахе против Людовика Святого; сильной личностью был этот турок из России (он уроженец Крыма), в венах которого, по словам Рене Груссе, «было немного и той крови, что дала Ивана Грозного и Петра Великого». Он кое-что позаимствовал из монгольских [273] нравов, включая сюда любовь к кумысу из кобыльего молока, которого он пил тем больше, что как строгий мусульманин воздерживался от вина и запретил его продажу в своих владениях. Серия убийств помогла ему взойти на египетский трон, и с этого времени под ударом мамлюков, командуемых этим удивительным воином, франкские крепости стали сдаваться одна за другой: Кесария, Арсуф, Сафед и Бофор были вынуждены капитулировать за три года (1265-1268), а тем временем он осадил Антиохию, и этот неприступный город и самая сильная крепость северной Сирии, стоившая первым крестоносцам столько крови и сил, попала в его руки.

Подобный человек не мог понимать войну иначе как тотальной. Его письмо к графу Триполи Боэмунду VI, передаваемое несколькими арабскими хронистами, не оставляет никаких сомнений насчет его представлений о способе ведения военных действий: «Ты должен вспомнить о нашем последнем походе на Триполи, о том, как сметены с лица земли были церкви, как колеса прошлись по тем местам, где стояли дома, как на морском берегу поднялись горы трупов, подобные полуостровам, как убивали людей и брали в рабство свободных и детей, как были вырублены деревья и остались лишь те, что нужны были на строительство наших машин, как разграблены были богатства твои и твоих подданных и уведены женщины, дети и вьючные животные, как наши солдаты, не имевшие семей, сразу получили жен и детей, как бедные стали богатыми, слуги — хозяевами, а пешие — конными». И далее он рассказывает о недавней осаде Антиохии: «О, если бы ты видел рыцарей, попираемых ногами коней, Антиохию, преданную насилию и грабежу, где была добыча для каждого, драгоценности распределялись по сотням фунтов, а женщины продавались по золотой монете за четверых! Если бы ты видел снесенные церкви и поваленные кресты, разбросанные страницы священных Евангелий и попранные ногами гробницы патриархов! Если бы ты видел своего врага мусульманина, как он ходил по дарохранительницам и алтарям и приносил в жертву монаха, дьякона, простого священника и патриарха! Если б ты видел свои дворцы, преданные огню, горы мертвых, пожираемых огнем на этом [274] свете прежде, чем оказаться в огне того света, свои уничтоженные замки и владения, разрушенную до основания церковь Св. Павла!..»

С трудом можно понять, почему перед лицом такого противника сирийские франки не покончили со своими раздорами и продолжали неистово сражаться на турнирах. Великий магистр ордена тамплиеров Гильом де Боже постоянно обращался с предостережениями, на что некоторые бароны ответили ему, «чтобы он прекратил сеять страх разговорами о войне». Но в то же время он сам ничего не делал, чтобы положить конец соперничеству тамплиеров и госпитальеров.

Лишь в самый последний момент, накануне катастрофы, все эти рассеянные франкские силы собрались вместе, чтобы в последний раз совершить героический подвиг, хотя и бесполезный. В четверг 5 апреля 1291 г. только что взошедший на египетский трон султан Аль-Ашраф начал осаду Акры в отместку за то, как известно, что недавно прибывшие итальянские крестоносцы совершили дикое избиение сирийских купцов, обычно приезжавших на городской базар. Акра была последним городом в руках франков после взятия Триполи султаном Калауном (26 апреля 1289 г.). Армия осаждавших насчитывала 60000 кавалеристов и 160000 пехотинцев, осажденные же имели 14000 пехотинцев и только 800 рыцарей, а всего в городе находилось 35000 жителей.

Перипетии осады передал один очевидец, которого называют тамплиером из Тира, и его рассказ, написанный около 1325 г. воспроизвел Жерар де Монреаль: «Султан велел расставить палатки и шатры рядом друг с другом от Торона до Самарии, так что вся долина была ими покрыта, а шатер султана стоял на холме близ красивой башни, сада и виноградников тамплиеров... Восемь дней они простояли под Акрой, ничего не предпринимая, а затем расставили свои машины, метавшие камни весом по квинтару»{47}. Султан располагал мощной «артиллерией» — восемью большими камнеметными машинами, расставленными напротив главных городских башен, и первый удар был [275] нанесен по той из них, что называлась Проклятой башней. «Они расставили своих вооруженных конников со всех сторон от города, и каждый из них держал на конской шее бревно... Затем они подъехали ко рву и, прикрываясь щитами, сбросили в него бревна, кучи которых образовали как бы стену, с которой ничего не могли поделать наши машины». Осажденные несколько раз безуспешно пытались сделать вылазки, особенно после того, как рухнула Проклятая башня, и в мощной стене образовалась брешь.

Тем временем в городе высадился король Кипра Генрих Лузиньян. Он быстро оценил ситуацию и сразу же отправил к султану послов. По рассказу хрониста, тот принял их в своем шатре и спросил: «Вы принесли мне ключи от города?» Послы попытались договориться с ним о других условиях, но он не желал ничего слышать: «Отправляйтесь назад, ничего иного я вам не предложу».

Осада возобновилась. «Со стороны башни, называвшейся башней Сарацинского короля, они нанесли маленьких матерчатых мешков с песком; их привозили всадники на конских шеях и перекидывали находившимся там сарацинам, а когда наступила ночь, те разбросали их между камней, выровняв это место, как мостовую. На следующий день, в среду, во время вечерни они пошли по этим мешкам и захватили башню». И после этого сарацины вошли в город «Как страшно было видеть плачущих дам, горожанок, монахинь и других людей, с детьми в отчаянии бежавших по улицам к морю, чтобы спастись; попадавшиеся навстречу сарацины хватали кто мать, кто ребенка, разлучая их, или мать уводили, а ребенка бросали на землю под ноги лошадей; были и беременные женщины, задавленные в толпе со своими чадами во чреве... Сарацины все поджигали, и казалось, что пылает вся земля».

Среди этих сцен насилия умер и тот, кто был символом обороны города, — великий магистр тамплиеров Гильом де Боже: «Когда он почувствовал, что смертельно ранен, то тронулся на коне вперед; все подумали, что он уезжает, дабы спастись, поэтому хоругвеносец поехал перед ним, а вся его свита последовала за ним. Пока он ехал, крестоносцы подбежали к нему и закричали: «Бога ради, сир, не уезжайте, ведь город скоро погибнет!» И он громко [276] ответил: «Сеньоры, я не могу больше, ибо я мертв, смотрите». И тогда мы увидели вонзившуюся в его тело стрелу. Сказав это, он, вытащив стрелу, бросил ее на землю, склонил голову и чуть не упал с коня, но его люди, спешившись, поддержали его, сняли с коня и положили на большой, широкий щит, который там валялся».

После смерти Гийома де Боже командование на себя взял маршал ордена тамплиеров Пьер де Савре, и именно ему принадлежит честь последнего сопротивления в башне ордена, куда сбежались более десяти тысяч человек, мужчин и женщин; эта высокая и мощная башня стояла в море «как замок, о который бились морские волны». Собрав все какие были суда, крестоносцы разместили на них гражданских людей, по крайней мере, тех, кто мог держаться, и «когда на этих судах одновременно подняли паруса, собравшиеся там тамплиеры издали громкий крик — и суда тронулись к Кипру; так спаслись добрые люди, укрывшиеся в башне ордена тамплиеров».

А рыцари держались еще десять дней в этой последней башне Акры. «Тамплиеры держались десять дней, и султан велел передать им, что те, кто пожелает сдаться и известят его об этом, будет безопасно переправлен туда, куда захочет. Сделав такой дар, султан отправил к тамплиерам эмира с четырью тысячами всадников. Сарацины, увидев множество народа, пожелали схватить понравившихся им женщин, чтобы их обесчестить, и тогда христиане, не в силах это снести, схватились за оружие, бросились на сарацин и всех их перебили, не оставив никого в живых; и решили они защищаться, пока не погибнут». Они не могли питать иллюзий насчет исхода разгоревшегося сражения, ставшего последним рыцарским жестом в защиту женщин, попавших в руки завоевателей. «Султан был взбешен, но не подал вида и вновь передал им, что он понимает, что его люди погибли, поскольку проявили безрассудство и прибегли к насилию, а он сам не желает им зла, они могут выйти безопасно, доверившись ему. Маршал тамплиеров, хотя и был мудрым франком, поверил султану и с другими рыцарями вышел к нему, так что в башне осталось немного раненых братьев ордена. Но как только [277] султан заполучил маршала и тамплиеров, он приказал им всем отрубить головы».

Этот варварский акт, совершенный в нарушение данного слова, стал прологом к третьему и последнему эпизоду борьбы: «Когда братья, находившиеся в башне, узнали о казни маршала и других, то все, кто был в силах, изготовились к защите; сарацины подвели под башню мину и установили подпорки; тогда защитники башни сдались, и в башню вошло столько сарацин, что подпоры не выдержали, башня рухнула и погребла братьев-тамплиеров и находившихся в ней сарацин, а свалилась она на улицу, где задавила более двух тысяч конных сарацин. Так в пятницу 18 мая была взята Акра, а через десять дней пал и дом тамплиеров».