Баландин Р. Сто великих гениев

ОГЛАВЛЕНИЕ

УНИВЕРСАЛЬНЫЕ ГЕНИИ

Изначально гением называли человека, необычайно одаренного. И возникает вопрос: в чем одаренность проявляется?
Проще всего с композиторами. Они одарены чувством звуковой гармонии, обладают музыкальным слухом. Но и в этом случае многое, а быть может, главное, зависит от обстоятельств. Едва ли не все крупнейшие композиторы прошлого росли в семьях музыкантов или имели в детстве хороший голос (как русский композитор Д.С. Бор-тнянский).
Крупнейшие философы или литераторы чаще всего обладали энциклопедическими знаниями, хотя прославлены в какой-то одной области деятельности. Наиболее ограниченными были представители научного мира с тех пор, когда началось все более резкое обособление отдельных дисциплин. В этом отношении Д.И. Менделеев и В.И. Вернадский по праву должны находиться в числе универсальных гениев. От них отличаются А. Эйнштейн и Н. Бор, которые были достаточно узкими специалистами, а потому их, возможно, не следовало бы и вовсе относить к каким-то выдающимся мыслителям: достижения в одной области научных знаний вполне могут сделать добросовестные и талантливые ученые, продолжающие работы своих предшественников. Правда, в данном случае открытия в физике сказались и на философии науки.
Вообще, универсальность характерна для прошлых эпох: слишком далеко зашла специализация, особенно в XX веке. Из тех многих, кто жил раньше, хотелось бы упомянуть сейчас двух, очень оригинальных и достойных войти в состав избранных.
В переходный период от поздней Античности к Средневековью необычайно одаренным в разных областях был Боэций (ок. 480— 524) — римский государственный деятель, философ, писатель, богослов, ученый, искусствовед. Принадлежал он к знатному роду Аппиев, получил прекрасное образование, много читал, изучал античных авторов и переводил на латинский язык сочинения греческих мыслителей, более других — Аристотеля. Рано приобрел славу знатока разных наук и искусств, грамматики и греческого языка, а также умелого механика.
Его избрали в сенат, в тридцать лет он стал консулом, однако истинную радость доставляли ему научные и философские исследования. Епископ Павии, поэт Магн Эннодий, писал ему: «Ты для меня самый выдающийся из людей... В твоих руках огонь древней мудрости засиял с удвоенным жаром».
Время разложения и падения Римской империи не благоприятствовало признанию трудов таких серьезных мыслителей, как Боэ-
ций. Он с огорчением отметил: «Куда бы ни обратил я свой взор, всюду встречает он то ленивую косность, то завистливое недоброжелательство»; самодовольных обывателей называл он «человекоподобными чудовищами».
В 522 году он был назначен «магистром всех служб», а два его сына — консулами. Через год Боэция обвинили в государственной измене и казнили. Перед смертью, не теряя мужества, он написал исповедальный трактат «Утешение Философией».
Совершенно другим был универсальный гений поздней эпохи Уильям Блейк (1757—1827) — английский поэт и художник. Отец его, лондонский торговец, был глубоко религиозен и постарался наделить этим качеством своего маленького сына, у которого в детстве даже бывали видения ангела в ветвях дерева или на лугу.
Отец отдал его в школу рисования, где Уильям обучался искусству гравировки, после чего изучал живопись в Королевской академии. Он стал зарабатывать себе на жизнь, выполнял гравюры для журналов. Увлеченный идеями мистиков — Я. Бёме, Э. Сведенбор-га, писал стихи, первый сборник которых был опубликован в 1783 году («Поэтические наброски»). Для широкой публики он при жизни остался неизвестным, хотя выпустил несколько стихотворных сборников («Песни невинности», «Песни опыта» и др.), а также поэм («Бракосочетание неба и ада», «Америка: пророчество», «Европа: пророчество», «Мильтон»). Очень интересны и оригинальны по замыслам его иллюстрации к этим и другим произведениям.
Мысленно, в полетах воображения проникая в фантастические миры, Блейк, почти всю свою жизнь безвыездно проведя в Лондоне, был заботливым семьянином; материального достатка, как многие гении, не получил. Зато умел он, говоря его словами:
В одном мгновенье видеть вечность, Огромный мир — в зерне песка, В единой горсти — бесконечность И небо — в чашечке цветка.
Ну а уж если речь зашла о поэте, художнике и мыслителе, то необходимо упомянуть Максимилиана Волошина (1877—1932), хотя многие читатели вправе усомниться в таком выборе. Но тут опять возникает вопрос: а кто судьи? Каков критерий отбора? Почему среди выдающихся людей одни прославлены повсеместно, других то возвышают до небес, то низводят до уровня ничтожеств и злодеев, а о третьих мало кто слышал? Ответ, как полагаю, прост: слишком часто выбор определяется политическими мотивами, с позиций выгоды для влиятельных кругов. Это особенно сильно проявляется в последние десятилетия, когда электронные средства пропаганды, внушения, рекламы формируют массовое сознание и общественное
мнение по разработанным психо-технологиям. Или, к примеру, П.А. Кропоткина одинаково замалчивали и в царской, и в советской, и в буржуазной нынешней России. И не удивительно: ведь он выступал против имущих власть и капиталы. То же относится и к М. Волошину, создателю философского цикла «Путями Каина. Трагедия материальной культуры».
Тогда, в начале XX века, техническая цивилизация бурно развивалась, и это вселяло оптимизм в умы ученых и философов. Например, В.И. Вернадский пришел к мнению, что совершается переход в царство разума, торжества на планете научной мысли — в ноосферу. М. Волошин утверждал прямо противоположное. По его словам человек —
Преобразил весь мир, но не себя,
И стал рабом своих же гнусных тварей.
Принято считать, будто люди обучают машины быть все более «разумными». Однако Волошин отметил другую, более важную и трагическую закономерность:
Машина победила человека: Был нужен раб, чтоб вытирать ей пот, Чтоб умащать промежности елеем, Кормить углем и принимать помет. И стали ей тогда необходимы Кишащий сгусток мускулов и воль, Воспитанный в голодной дисциплине, И жадный хам, продешевивший дух За радости комфорта и мещанства.
Так техническая цивилизация преобразует человеческую личность. Таков мир, который создается на потребу и буржуа, и пролетариям, и «жадным хамам», интеллектуальным прислужникам машин и государственных владык во имя «радости комфорта и мещанства». И уже не человек приспосабливает машины для своих нужд, а техника, материальная культура порабощает человека, учит его не только жить по своим канонам, но и думать соответственно:
Машина научила человека
Пристойно мыслить, здраво рассуждать.
Она ему наглядно показала,
Что духа нет, а есть лишь вещество,
Что человек — такая же машина,
Что звездный космос — только механизм
Для производства времени, что мысль —
Простой продукт пищеваренья мозга...
Культура вырождается в «увеличение числа потребностей», а идеал — «Благополучие и сытость». Создалось общество, где:
Все строится на выгоде и пользе,
На выживаньи приспособленных, на силе.
Его мораль — здоровый эгоизм,
Цель бытия — процесс пищеваренья,
Мерило же культуры — чистота
Отхожих мест и ёмкость испражнений.
Сказано сильно, но разве не точно? И понимают ли современные астрофизики, упорно разрабатывающие мертвомеханическую гипотезу рождения Вселенной в результате чудовищного взрыва, что опираются они при этом на несколько формальных критериев и на безграничное собственное неведение основ мироздания:
Мы, возводя соборы космогонии, Не внешний в них отображаем мир, А только грани нашего не знанья.
Максимилиан Волошин обладал чудесным даром проникновения в жизнь природы и людей (что наглядно видно на его рисунках, акварелях). Он был не только, говоря его словами, «сын земле. Но путник по вселенным...». Обращаясь к потомкам, к нам, писал:
Когда поймешь, что человек рожден, Чтоб выплавить из мира Необходамости и разума — Вселенную Свободы и Любви, — Тогда лишь Ты станешь Мастером.
Так стал ли современный человек Мастером? Приблизилось ли сотворение ноосферы или господствует на Земле и в ближнем космосе техносфера, преображающая живую природу и человеческую личность?
В этой книге мы не станем искать и обосновывать ответы на эти вопросы. Только будем иметь в виду, что в науке, философии, религии, общественной жизни самое главное — уловить и сформулировать важнейшие, фундаментальные проблемы. И в этом отношении творение Волошина «Путями Каина. Трагедия материальной культуры» следует отнести в разряд гениальных, а его — к универсальным гениям человечества.
Надо лишь заметить, что универсализм вовсе не предполагает нечто сверхъестественное. Далеко не всегда человек проявляет свои способности одинаково полно и мощно в разных областях деятельности. За последнее столетие подобные гении и вовсе исчезли. Не
потому, что ныне рождается мало гениев (если исходить из физиологических критериев, их теперь должно быть особенно много вследствие значительного увеличения населения Земли). Все дело в том, что нет, как говорят «рыночники», спроса на гениальность. Она предполагает преодоление существующих канонов. А теперь господствуют приспособленцы.

АРИСТОТЕЛЬ
(384— 322 ДО Н.Э.)

Философии Платона не хватало систематичности. Этот недостаток с лихвой восполнил Аристотель, создавший, помимо всего прочего, первую классификацию наук. Сохраняется поныне его принцип разделения научных знании на теоретические и практические (прикладные). Цель первых, по Аристотелю, нахождение истины, выработка идей, а вторых — обоснование практических действий. К первым он относил не только математику и физику, но и мудрость, философию.
Помимо «частных наук», изучающих детали природы (сущего), Аристотель выделил знание о мире (сущем) в целом. В этих пределах исследовались и принципы познания. «Аристотель как философ, — по словам Б. Рассела, — во многих отношениях отличался от всех своих предшественников. Он первый стал писать как профессор; его трактаты систематичны, его рассуждения разделены на рубрики... Его работы отличаются критическим характером, тщательностью, прозаичностью, без какого-либо следа вакхического энтузиазма... Он не отличается страстностью или глубоким религиозным чувством... Лучше всего у него описание деталей и критика; ему не удаются большие построения из-за отсутствия фундаментальной ясности и титанического огня».
Можно бы оспорить некоторые чересчур категоричные характеристики Рассела,
однако бесспорно, что Аристотель умело смирял свои эмоции ради объективности, систематичности и логичности рассуждений. В этом самоограничении усматривается проявление высокой интеллектуальной культуры — важнейшей предпосылки для становления и расцвета философии и науки.
Энциклопедизм Аристотеля объясняется не только стремлением к познанию, но и особенностями его эпохи. К тому времени было накоплено немало сведений обо всем на свете, высказано много мудрых идей и предположений. Однако все эти интеллектуальные богатства были разрознены. Иначе говоря, в интеллектуальной сфере преобладал хаос, хотя отдельные области знаний, особенно философских, были основательно разработаны.
Аристотеля можно считать первым универсальным гением не потому, что он обладал обширными знаниями. Это делало бы честь его памяти и усидчивости, но вовсе не уму. Он постарался упорядочить, привести в систему весь комплекс знаний. То, что через два тысячелетия осуществил Ньютон для физики и астрономии, Аристотель совершил для всех зарождавшихся тогда наук и философии. Сотворение мира знаний, но не из ничего, конечно, и не из «самого себя», а из того материала, который существовал.
Возможно, в таком утверждении есть доля преувеличения, но оно помогает понять то новое, что можно было внести в философию и науки после Платона, который, образно говоря, создал систему философии («Да будет свет!»). Теперь настала пора отделить философию от науки, а их, в свою очередь, привести в систему. Специально такую задачу Аристотель перед собой не ставил, но он ее решил естественно, ненарочито, ибо был склонен к универсализму, к созданию системы всеобъемлющих знаний.
Он был уроженцем фракийского города Стагиры (отсюда еще его одно имя — Стагирит). Отец его состоял врачом при дворе македонских царей. Аристотель получил прекрасное образование, а в 17 лет отправился в Афины, учился в Академии Платона и затем преподавал в ней.
После смерти учителя, путешествовал по Восточному Средиземноморью, посетил Египет. В 343 году до н.э., приняв предложение македонского царя Филиппа, стал наставником его сына Александра. Когда Александр Македонский был провозглашен царем, Аристотель совершил с ним ряд походов, а около 333 года до н.э. вернулся в Афины. Вел философские диспуты, своеобразные лекции-беседы с учениками в роще Ликеон (отсюда пошло название «ликей» или «лицей» (близ храма Аполлона). Тех, кто там учился и преподавал, называли перипатетиками («прогуливающимися»), ибо они предпочитали беседовать, прохаживаясь.
После смерти Александра Македонского Аристотель спешно покинул Афины, пояснив друзьям: «Хочу избавить афинян от нового преступления против философии» (имея в виду присуждение к смерти Сократа).
О нем сохранилось немало анекдотов. Диоген Лаэртский привел несколько из них.
Аристотеля попрекали, что он подавал милостыню человеку дурного нрава; он ответил: «Я подаю не нраву, а человеку».
Об учении он говорил. «Корни его горьки, но плоды сладки». На вопрос, что быстро стареет, он ответил: «Благодарность». На вопрос, что такое надежда, ответил: «Сон наяву».
Воспитание, говорил он, нуждается в трех вещах, в даровании, науке, упражнении.
Когда ему сказали, что кто-то бранит его заочно, он сказал: «Заочно пусть он хоть бьет меня»
На вопрос, что есть друг, он ответил: «Одна душа в двух телах»
На вопрос, какую пользу он получил от философии, он ответил: «Стал делать добровольно то, что другие делают в страхе перед законом».
На вопрос, как ученикам преуспеть, он ответил: «Догонять тех, кто впереди, и не ждать тех, кто позади». Воспитание называл он лучшим припасом к старости.
Говорят, на вопрос о его отличии от большинства людей, Аристотель ответил. «Они живут для того, чтобы есть, я же ем для того, чтобы жить.
Он справедливо утверждал:
— Все люди от природы стремятся к знанию.
— Достоинство речи — быть ясной и не быть низкой
На вопрос, почему завистники всегда чем-то огорчены, Аристотель ответил: «Их снедают не только собственные неудачи, но и успехи других».
Вот некоторые из высказываний Аристотеля, относящиеся к его учению:
— Философия начинается с удивления.
— Боги и природа ничего не создают напрасно.
— Бог — это разум, который мыслит сам себя. . и мысль его есть мышление о мышлении.
— Природа есть некое начало и причина движения и покоя для того, чему она присуща первично, сама по себе, а не по случайному совпадению.
— Невозможно, чтобы движение возникло или уничтожилось.
— Кто полагает душу и не бестелесной и не телом, те поступают прекрасно, ибо она не есть тело, но все же есть нечто от тела.
— Душу от тела отделить нельзя.
— Мышление и мыслимое — одно и то же, и оба они лишены материи.
— Кто двигается вперед в науках, но отстает в нравственности, тот более идет назад, чем вперед.
— Не цель бывает предметом решения, а средства к цели...
— Серьезное разрушается смехом, смех — серьезным.
— Хотя мы смертны, мы не должны подчиняться тленным вещам, но, насколько возможно, подниматься до бессмертия и жить согласно с тем, что в нас есть лучшего.

ЛЕОНАРДО
(1452—1519)

Около 1482 года к правителю Милана Лодовико Сфорца по прозвищу Моро обратился с письмом тридцатилетний итальянец, приехавший из Флоренции В ту пору Милан воевал с Венецией, поэтому в послании много места было уделено средствам ведения войны и обороны. Автор письма утверждал: «Владею способами постройки очень легких и крепких мостов, которые можно без всякого труда переносить и при помощи которых можно преследовать неприятеля, а иногда и бежать от него». Далее упоминаются мосты, «стойкие и неповреждаемые огнем и сражением, легко и удобно разводимые», средства «жечь и рушить мосты неприятеля», способы «отводить воду из рвов» в случае осады, устраивать осадные мосты, изготовлять «кошки» и лестницы, разрушать укрепления, недоступные для артиллерии. Говорится о различных видах пушек-бомбард, удобных и легких, «которые кидают мелкие камни, словно буря, и наводят своим дымом великий страх на неприятеля», о способах «по подземельям и тайным извилистым ходам пройти в назначенное место без малейшего шума» и о прообразе современного танка: «Также устрою я крытые повозки, безопасные и неприступные, для которых, когда врежутся со своей
артиллерией в ряды неприятеля, нет такого множества войска, которого
они не сломили бы. А за ними невредимо и беспрепятственно сможет следовать пехота». Словом, применительно к разным обстоятельствам буду я проектировать самые различные, бесчисленные средства нападения».
В заключение сказано: «Во времена мира считаю себя способным никому не уступить как зодчий в проектировании зданий, общественных и частных, и в проведении воды из одного места в другое. Также буду я исполнять скульптуры из мрамора, бронзы и глины. Сходно и в живописи — все, что только можно, чтобы поравняться со всяким другим, кто б он ни был... Абуде что из вышеназванного показалось бы кому-нибудь невозможным и невыполнимым, выражаю полную готовность сделать опыт в парке вашем или в месте, какое будет угодно вашей светлости, коей и вверяю себя всенижайше».
Самоуверенность и нескромность автора письма может показаться возмутительной. Не многое ли он о себе возомнил? Инженер, фортификатор, изобретатель, гидротехник, архитектор, скульптор, художник — и во всем наилучший, искуснейший! Мыслимо ли такое? Да, написано было верно, ибо автором был Леонардо да Винчи. Его зачислили в состав коллегии инженеров герцога. В Милане ему суждено было прожить до конца XV века.
Леонардо да Винчи был сыном богатого нотариуса. Родился в городке Винчи, детство провел в семье бабушки и дяди. С 14 лет стал учеником флорентийского скульптора и живописца А. Верроккьо. Тогда же проявил интерес к наукам.
До 1481 года учился и работал во Флоренции. После 1499 года он переезжал из города в город, выполняя разные работы; руководил прокладкой канала, изучал анатомию, проектировал оборонительные сооружения; во Флоренции написана знаменитая «Мона Лиза (Джоконда)».
Гений Леонардо был поистине универсальным. Но таково было время возврата Западной Европы (через Восточную — точнее, Византию — и арабов) к искусству, философии, наукам Античности; шло преодоление эпохи веры, Средневековья, сковывавшей догмами, запретами, установлениями свободу творческих дерзаний. Заявляла о своих правах и достоинстве человеческая личность. Вот и пытливый ум Леонардо стремился познать все на свете не с чужих слов — пусть даже начертанных в Священном Писании, — а обращаясь непосредственно к природе.
В биографии Леонардо, написанной Вазари, сказано: «Занимаясь философией явлений природы, он пытался распознать особые свойства растений и настойчиво наблюдал за круговращением неба, бегом луны и движением солнца... Вот почему он создал в уме своем еретический взгляд на вещи, не согласный ни с какой религией, предпочитая, по-видимому, быть философом, а не христианином».
Созданные Леонардо «Мадонна с младенцем» и «Тайная вечеря» (фреска в трапезной Миланского монастыря Санта Мария делла Грацие) прежде всего человечны и не оставляют места чуду. В окна видны небо с облаками и гряды невысоких гор, уходящих вдаль. Иисус печально сообщает, что один из апостолов станет предателем. Каждый из них выражает чувства по-своему. Центральное положение Христа подчеркнуто движением фигур и перспективой.
В отличие от всех предыдущих работ на этот сюжет, здесь Иуда находится среди апостолов как равный. Он лишь отстраняется от Иисуса, сжимая в руке мешочек с серебряниками. Выходит, предательство совершают не только явные выродки, отщепенцы, но и еще недавно преданные последователи.
Отношение Леонардо к религиозным предрассудкам было скептическим. О поклоняющихся иконам он отзывался так: «...Они будут просить милости у тех, кто, имея уши, не слышит; они и будут светить тем, кто слепы» [имея глаза] О священниках: «Фарисеи сиречь — святые отцы».
Ему ненавистны суеверы и лицемеры, а более всех — пустые «прожигатели» жизни. О них он отзывался особенно резко:
«Мне думается, что люди грубые, дурных нравов и малого разума не заслуживают столь прекрасного орудия и столь большого разнообразия органов, как люди умозрительные и великого разума, а заслуживают они лишь мешка, куда поступала бы пища и откуда она выходила бы, так как поистине нельзя их считать не чем иным, кроме прохода для пищи; вот почему, думается мне, они ничего не имеют общего с человеческой породой, кроме разве голоса и фигуры, и все прочее у них значительно ниже зверя».
Нет ли в этих словах пророчества великого труженика Леонардо да Винчи? Алчное общество потребления возникнет через пять веков после него. Замечательные достижения техники будут направлены на удовлетворение похотей и прихотей, ненасытных материальных потребностей бездарных обывателей. А тем «творческим деятелям», кто ссылается на мешающие им те или иные ограничения, неблагоприятные обстоятельства, можно припомнить басню Леонардо о творческой свободе:
Растение жалуется на сухую и старую палку, которая торчит у него сбоку, и на сухие палки, обступившие его кругом. Но та держит его прямо, а эти охраняют от дурного соседства.

МИКЕЛАНДЖЕЛО
(1475—1564)

Героические эпохи рождают титанов. Творения титанов прославляют эти эпохи в веках. В кипении страстей, сражениях на поле боя и в столкновении мнений, соперничестве талантов формируются гении. Так разряды молний сопровождают буйство стихий, высокое напряжение разнозаряженных сил:
Зло скудно там, где скуден мир добром, И грань меж них проложена нестрого.
Так писал поэт Микеланджело, более прославленный как скульптор, живописец, архитектор. Он был неутомимым и могучим вдохновенным творцом, не ведающим покоя (тяжкий крест и высокая привилегия гения). В бесформенных глыбах мрамора его воображение видело невоплощенные еще образы, и он высвобождал их резцом, считая своим соавтором саму природу:
Высочайший гений не прибавит Единой мысли к тем, что мрамор сам Таит в избытке, — и лишь это нам Рука, послушная рассудку, явит.
Хотя конечно же тайна заключена не в материале, а в творце. И потому миллионы изваяний, созданные мастерами разных стран и столетий, чрезвычайно редко одухотворены мыслью и чувством, так как это удавалось сделать Микеланджело.
Особую выразительность придавала его скульптурам их изменчивость и пластичность в разных ракурсах, а порой — незавершенность, словно сохраняющая мощь каменной глыбы и возможность новых воплощений. Но главное, он в камне выражал свои муки и горести, утоляя неистовую жажду творчества:
Душа моя желает избавленья От рабства, лжи, пороков и тоски. Свершаю я, всем бедам вопреки, Божественное таинство творенья.
Нет, он не мог жаловаться на судьбу, ибо выбрал ее сам, имея возможность жить совсем иначе, не изнуряя себя трудом. Ведь в городе Капрезе, где он родился, его отец занимал высокий пост подеста, правителя. Знатность рода определила и полное имя ребенка: Микеланджело ди Лодовико ди Леонардо ди Буонаротти Симони.
Он поступил в латинскую школу во Флоренции, но, проявив
склонность и способности к живописи, в 1488 году стал учиться у художника Д. Гирландайо, а затем перешел в школу-мастерскую скульптора Бартольдо ди Джован-ни. В юности жил во дворце Лорен-цо Медичи, имея возможность знакомиться с богатыми коллекциями, среди которых были произведения крупных мастеров и памятники античной скульптуры. Следы этого влияния — в лучшем проявлении — заметны на первой его выдающейся работе «Пьета» (1497—1499): тело Иисуса на коленях Марии, молодой женщины, сын для которой и младенец, и юноша, и взрослый мужчина одновременно — жертва во имя любви.
Микеланджело работал в разных городах Италии. По словам М. Алпатова, «он обладал страстным темпераментом, был неуживчив, горяч, но искренен и прямодушен. Молодым человеком он сблизился с кружком гуманистов при дворе Лоренцо Медичи. Здесь он заразился восторгом к древности, услышал об учении Платона. Впоследствии на него произвело впечатление народное движение, возглавленное Савонаролой. В лице Микеланджело выступил мастер, который порывы своего творческого воображения оплодотворял философскими раздумьями. Он был всегда художником-гражданином. Всю свою жизнь он воспевал в искусстве творческую мощь человека, с оружием в руках защищал свободу родного города».
Молодой ваятель проявил не только талант, но и дерзновенность, уверенность в своих силах, взявшись высечь статую из огромного монолита мрамора. Три года он трудился, создавая исполненный спокойного мужества и ума образ юного библейского Давида, готового выйти на бой с великаном Голиафом. Восторженные флорентийцы поместили изваяние на одну из главных площадей города.
С тех пор Микеланджело выполнил много скульптур и живописных работ, главным образом по заказу папы Юлия II. В частности, расписывал в Ватикане Сикстинскую капеллу; создал гробницу Медичи с аллегорическими фигурами — «Утро», «День», «Вечер», «Ночь», символизирующими периоды жизни и состояния души. В уста «Ночи» он вложил слова сонета:
Отрадно спать, а лучше быть скалой, Когда царят позор и преступленье
Не чувствовать, не видеть — облегченье, Молчи, мой друг, не нарушай покой
...Он был поистине титаном эпохи Возрождения. Историк искусств В.Н. Лазарев считал, что «творчество Микеланджело — это один из высочайших взлетов человеческого гения». Не имея больших наград и почестей, не ожидая их и в мире ином, Микеланджело жил и творил вдохновенно и страстно только потому, что не мог иначе. В полной мере воздать ему должное смогли только последующие поколения.А он писал:
Но есть к земным заслугам безразличье На небесах, и ждать от них наград — Что ожидать плодов с сухого древа.
Одно из наиболее тиражируемых его произведений — изображение Бога Творца, перед моментом соприкосновения с безвольной пока еще рукой Адама. Телесно человек совершенен.Свершилось его телесное воплощение до этого момента; быть может, рожден он матерью-Землей. Но это еще не завершенное создание, ибо без одухотворения творческой энергией, без устремленности к высшему он останется лишь внешним подобием божества.
. Нелегкая жизнь и тяжкий труд Микеланджело — типичная судьба гения. Такой дар одни называют — от Бога, другие — от демона, а в действительности он — от человечности. Ибо предназначение личности — проявить себя в творчестве предельно полно, кад посчастливилось тем, о ком эта книга (добавим: и тем, кто это понимает и ценит, потому что такие люди творят для всех нас, оправдывая существование человечества)

ПАСКАЛЬ
(1623—1662)

Трудно найти в истории человечества другой подобный пример проявления столь многих дарований за недолгую жизнь. Математик и писатель, физик и философ, изобретатель и религиозный мыслитель — таков универсальный гений Блеза Паскаля.
Отец его Этьен был преподавателем математики и весьма образованным человеком, интересовался историей и литературой, знал языки. Он обучил математике и латыни свою первую дочь Жильберту В детстве единственным воспитателем и учителем мальчика был отец (мать рано умерла). Можно предположить, что необычайная любознательность Блеза во многом объясняется незаурядным педагогическим талантом отца и, пожалуй, влиянием старшей сестры.
Опасаясь за здоровье болезненного сына, Этьен Паскаль не спешил обучать его геометрии, возбудив тем самым у него острый интерес к этой дисциплине. Маленький Блез самостоятельно стал находить соотношения между «палками» и «кольцами», составляя фигуры и выясняя их свойства. Он пришел к доказательству Евклидовой теоремы: сумма внутренних углов треугольника равна сумме двух прямых.
Приведя этот случай, популяризатор науки М.М. Филиппов сделал вывод: «Из всех великих ученых Паскаль более кого бы то ни было имеет право на титул преждевременно развившегося и столь же преждевременно погибшего гения». Хотя возможно и другое объяснение: геометрические закономерности достаточно просты для того, чтобы о них мог догадаться любознательный и усидчивый мальчик, не лишенный сообразительности.
В шестнадцать лет Блез Паскаль исследовал конические сечения, а в восемнадцать увлекся изобретением вычислительной машины. Он трудился три года, перепробовав полсотни вариантов. Наконец, ему удалось сделать механическое приспособление, выполнявшее (хотя и медленно) простейшие математические операции — примитивный арифмометр, — заслуженно получив за это прозвище «французского Архимеда».
Знакомство с одним знатным господином, увлеченным азартными играми, подвигло Паскаля на исчисление вероятностей выигрыша, в частности при игре в кости. С этого началась новая научная дисциплина — теория вероятностей, которую Паскаль называл «математикой случая».
Другим его увлечением стала физика. Исходя из открытия Тор-ричелли, он решил проверить, как сказывается атмосферное давление на подъем ртути в запаянной трубке, организовав соответствующие опыты на равнине, горах, высоких строениях. В результате он приближенно определил массу атмосферы и высказал идею измерения высоты местности с помощью барометра. Кроме того, установил закон распределения давления в жидкости («закон Паскаля») и принцип действия гидравлического пресса.
Существуют легенды о том, почему он забросил научные изыскания, занявшись литературой и философией, преимущественно религиозной. Однако надо иметь в виду, что с отрочества его мучили сильные приступы головной боли, от которой не было избавления (они были вызваны, по-видимому, аномалией черепной коробки и воспалительными процессами в мозгу). Вообще, его болезненность отчасти — или даже существенно — способствовала уединенным занятиям наукой. Боли становились невыносимыми, и он стал искать успокоения и утешения в религии. Ему помогали молитвы — один из действенных методов самовнушения.
У Блеза Паскаля рано выработалась культура логического мышления во многом благодаря интересу к математике. Но для дальнейших научных открытий, например в физике, одного этого было недостаточно Помимо рассуждений, требовалось проведение опытов, наблюдений, штудирование соответствующей литературы. Он подошел к пределу своих возможностей. А потому, пожалуй, обратился к религии, философии, литературе. Его первое сочинение «Рассуждение о любовной отрасти» (1652) было исполнено оптимизма и эпикурейства. Показательно, что о страсти он старается рассуждать логически. А причина трактата — влюбленность в сестру губернатора провинции Шарлоту Роанез. Скорее всего, это было своеобразное объяснение в любви. Он сознавался, что испытывает такое чувство, хотя и старается его не выдавать: «Можно сколько угодно скрываться всякий человек любит». Но слишком тонкие намеки и робкие признания не достигли цели, и немолодой уже Блез решился отказаться от «мирской суеты».
Поселившись в аббатстве Пор-Рояль, он написал «Письма провинциала», направленные против иезуитов — одно из лучших французских сатирических произведений XVIII века. Он задумал капитальный труд «Апология христианской религии», но успел (или смог?) написать лишь отдельные фрагменты. То же относится к его разрозненным высказываниям о жизни, Боге, человеке, познании, изданным благодаря стараниям друзей и родных в 1670 году под заглавием «Мысли».
Он остро чувствовал бесконечное одиночество человека перед неизбежной бездной небытия и бесконечную малость — перед непостижимой сложностью Мироздания: «Я не знаю, кто дал мне место в этом мире, ни что такое я сам. Я нахожусь в страшном неведении всего. Я вижу обнимающее меня пространство Вселенной, сам же прикован к небольшому уголку этого необъятного протяжения, не ведая... почему данное мне малое время назначено мне в этот, а не в другой момент как всей предшествующей да и всей последующей вечности».
Но, несмотря на все это, «человек велик, сознавая свое жалкое состояние. Дерево не сознает себя жалким. Следовательно, бедство-
вать — значит сознавать свое бедственное положение, но это сознание — признак величия». Называя человека мыслящим тростником, Паскаль добавляет, что достаточно самой малости, чтобы погубить его. «Но если бы Вселенная его уничтожила, человек все же оставался более достойным, чем то, что его убивает, ибо он знает, что умирает, тогда как о преимуществе, которое над ним имеет Вселенная, она ничего не знает»
Вывод таков: «Все наше достоинство заключается в мысли. Вот чем должны мы возвышаться, а не пространством и временем, которых нам все равно не заполнить. Будем же стараться хорошо мыслить вот начало нравственности»
Ограниченность нашего познания он выводил из двойственной материально-духовной сущности человека Мы чересчур телесны, чтобы созерцать и понимать духовные субстанции, и не можем постичь материю, ибо наделены духовностью. «Всего же не достижимее для человека то, каким образом тело может соединиться с духом». И еще одно ограничение для познания природы: «Все части мира находятся в таком отношении сцепления между собой, что невозможно... узнать одну без другой и без целого».
Представления Паскаля о мире и человеке следовало бы считать исполненными безысходного пессимизма, если бы не одно обстоятельство Блез Паскаль был глубоко верующим человеком. По его убеждению, Бог постигается не рассудком, а сердцем. «Бесконечная бездна может быть заполнена лишь чем-то бесконечным и неизменным, то есть Богом»
При всей глубине своих прозрений философ невольно отдавал дань времени, используя логику расчетливого торговца. Он рассуждал о достоинствах теизма и атеизма и пришел к выводу, что верить в Бога выгоднее, чем отрицать его бытие: ведь если Бога нет, то неважно, как ты относишься к этому образу, но если Он есть, то неверующий явно проигрывает.
Паскаль не стремился создать завершенную философскую систему Его формулировки могут считаться художественными произведениями афористического жанра Они рассчитаны на каждого любознательного читателя, приобщая его к сокровищнице знаний и идей, пробуждая любовь к мудрости
Изумляясь и восхищаясь универсальным гением Паскаля, приходится помнить, что проявлялся он в виде отдельных ярких, разрозненных вспышек творчества — то в одной, то в другой области познания Характерный пример — его «Мысли». Они показывают великолепное мастерство Паскаля, умевшего высказываться кратко, точно и красочно. Хотя конечно же иные его мысли вызывают желание поспорить. Например- «Весь род людской в течение всех веков должно рассматривать как одного и того же человека, который всегда существует и беспрерывно научается».
Первая часть афоризма если и верна, то отчасти: человечество едино при резкой разнородности его частей (поэтому и бывают войны); оно является организмом весьма своеобразным, и вряд ли напоминающим человека. А чему этот организм научается? Вот в чем вопрос! Создает все более могучую, разнообразную, изощренную технику? Да. Накапливает научные знания? Безусловно. Но как пользуется и тем и другим? С какими целями и результатами? И почему ошибки одних поколений повторяют, а то и усугубляют последующие?
Научились ли люди использовать на благо себе и земной природе, для полноты счастья, в своей жизни те бесценные сокровища, которые оставили им гении всех времен и народов?! Тут есть над чем задуматься всерьез и надолго. Остается поблагодарить Паскаля за поставленную интересную проблему — способность, свойственную гениям.

ЛЕЙБНИЦ
(1646—1716)

Что может быть общего между юристом, философом, ученым, богословом, изобретателем, общественно-политическим деятелем? Пожалуй, только одно: был человек, проявивший выдающиеся способности во всех этих областях умственной и практической деятельности — Готфрид Вильгельм Лейбниц. Вдобавок ко всему, он был еще незаурядным психологом-теоретиком.
Слово физику B.C. Кирсанову: «Лейбниц представляет собой одно из самых мощных и самых замечательных явлений западной цивилизации, которое по своему масштабу и влиянию на научную мысль на заре новой науки может быть сравнимо лишь с вкладом и влиянием Аристотеля на заре классической античной науки. Широта его интеллектуальных интересов поразительна: юриспруденция, лингвистика, история,богословие, логика, геология, физика — во всех этих областях ему принадлежат замечательные результаты, не говоря уже о том, что в философии и математике он проявил себя как подлинный гений. Во всех его научных исследованиях он разрабатывал практически одну и ту же идею, частное выражение которой зависело от соответствующей дисциплины, а именно — идею о единстве знания.
В универсальной одаренности, проявившейся очень рано, Готфрид Вильгельм напоминает Паскаля. Но если болезненный Блез был склонен к пессимизму, испытывал вспышки творческой активности и жил недолгого, Лейбниц постоянно был энергичен, не терял оптимизма и, не обладая крепким здоровьем, прожил 70 лет, оставив обширное интеллектуальное наследие.
Родился Готфрид Вильгельм в Лейпциге в семье профессора нравственной философии (этики); учился в школе, интересуясь предметами всерьез, нередко вне официальной программы. Память у него была связана с эмоциями: он прекрасно запоминал то, что хотел узнать, что возбуждало любознательность. Он прекрасно владел речью и сочинял стихи, чем поражал школьных учителей, не говоря уж о сверстниках. Увлекла его идея придумать особый язык, выражающий движение мысли (по-видимому, нечто подобное возникшей много позже математической логики).
Лейбниц вспоминал: «Две вещи принесли мне огромную пользу, хотя обыкновенно они приносят вред. Во-первых, я был, собственно говоря, самоучкой, во-вторых, во всякой науке, как только я приобретал о ней первые понятия, я всегда искал нового, часто просто потому, что не успел достаточно усвоить обыкновенное... Когда у меня впервые возникла мысль о возможности составить азбуку, выражающую человеческие понятия, и когда я подумал, что, комбинируя буквы этой азбуки, можно, быть может, все найти и все исследовать, я пришел в восторг. Моя радость была конечно сначала радостью мальчика, не вполне постигшего величие предмета. Позднее, чем более я над этим думал, тем более во мне укреплялась решимость заняться столь важным вопросом».
В 15 лет он поступил на факультет права Лейпцигского университета, но посещал и другие курсы, а читал все подряд: от медицинских трактатов до философских. Он получил в 1663 году степень бакалавра за диссертацию, где доказывал, что индивидуум можно понять только как цельное существо. Через год стал магистром философии, написав талантливую диссертацию «Об искусстве комбинаторики», по теме, увлекавшей его с детства.
В 1666 году в университете Альтдорфа (близ Нюрнберга) он защитил докторскую диссертацию «О запутанных казусах». Своим докладом произвел такое сильное впечатление на экзаменаторов, что ему предложили стать преподавателем. Он отказался, желая заниматься исследованиями, и переехал в Нюрнберг, который нравился ему больше Лейпцига за то, что «там еще можно видеть немецкие платья, там нет излишней роскоши». А еще было в городе тайное общество розенкрейцеров, изучавших оккультные науки и проводивших алхимические опыты. Чтобы попасть в эту организацию, он составил ученую записку, в которой соединил в причудливых комбинациях выписки из алхимических трактатов. Сам он ничего не мог понять в этой абракадабре, зато на розенкрейцеров она произвела неизгладимое впечатление; они радостно приветствовали восход нового светила «темных наук». Его назначили секретарем (с окладом). Он вел запись проводимых опытов и заседаний. Получение алхимического золота его интересовало всерьез. Тем не менее он сохранял благоразумие и здравый смысл в отличие от оккультистов, верящих в самые нелепые фантазии.
У розенкрейцеров он не обогатился ни золотом, ни знаниями, зато свел знакомство с крупным политическим деятелем Бойненбургом, у которого стал работать. Бойненбург так отзывался о нем в письме другу «Он доктор прав, двадцати двух лет, чрезвычайно ученый, превосходный философ, человек с необычайно обширными познаниями, острым суждением и сверх того весьма трудолюбивый».
Стой поры Лейбниц постоянно занимался общественно-политической деятельностью, выполняя различные поручения своих начальников, вельмож, князей. Стараясь способствовать объединению католической и протестантской церквей, написал труд «Доказательство веры», а затем — совершенно иной — «Новая физическая гипотеза» (о проблемах пространства, движения, материи). Тогда же он работал над созданием счетной машины. Она у него получилась более надежная и быстродействующая, чем у Паскаля.
В 1684 году в «Лейпцигских записках» был опубликован его ме-муар «Новый метод максимумов и минимумов, а также касательных, для которых не являются препятствием ни дробные, ни иррациональные величины, и особый для этого род исчисления». А ведь всего лишь 10 лет назад Лейбниц был плохо знаком с достижениями математиков и сделал открытия, уже известные специалистам. В Париже ему на это указал Гюйгенс. Лейбниц не расстроился, а напротив, начал штудировать математические работы. Основы интегрального и дифференциального исчисления он вчерне набросал в конце 1675 года, а затем посвятил этому небольшой мемуар.
Правда, его замечательное достижение было омрачено выпадами Ньютона, утверждавшего, будто это лишь плагиат, а подлинное открытие принадлежит ему. Лейбниц вел себя более достойно. Произошло то, что случается в науке, одновременное «двойное» открытие. Идея, как говорят, носилась в воздухе, подступы к ней были подготовлены предшествовавшими исследованиями. А пришли к открытию высшей математики Лейбниц и Ньютон по-разному; один с позиций геометрии, другой — алгебры, что исключает плагиат.
Казалось бы, гений Лейбница более оригинален, ярок и универсален, чем у Ньютона, который писал очень слабые богословские трактаты, философию затрагивал лишь косвенно, не был изобретателем или юристом .. Однако теория Ньютона породила иллюзию познания небесной механики, постижения основных законов движения материи, пространства и времени А созданная Лейбницем «монадология» была слишком умозрительной. Она не согласовывалась с механической моделью Вселенной и даже противостояла ей как модель по сути своей органическая, предполагающая своеобразную жизнь в каждой материальной частице. До сих пор в научных кругах остается главенствующей именно механическая (физико-математическая) схема Мироздания, ньютоново-эйнштейновскоготипа, к преодолению которой более полувека назад призывал В.И. Вернадский. Энциклопедичность знаний и интересов Лейбница не позволила ему согласиться с механической картиной мира, пусть даже дополненной, как у Ньютона, «сверхъестественным непостижимым Существом». Занимаясь политикой, юриспруденцией и дипломатией, а затем и организацией науки (в Берлине, а также в Петербурге), он постоянно ощущал кипение жизни Лейбниц стремился обнаружить изначальный источник активности в глубинных структурах материи. По остроумному замечанию английского философа и ученого А. Уайтхеда, Лейбниц «пытался понять, что значит быть атомом».
Ньютон, сформулировав закон всемирного тяготения, оговорился, что природа силы тяготения ему неведома. Лейбниц, определяя меру «живой силы» — кинетической энергии — при столкновении двух тел (произведение массы на квадрат скорости), оперировал с шарами, взаимодействующими при непосредственном контакте. Нечто подобное, как ему представлялось, происходит и в микромире. Эту мысль укрепило в нем знакомство с Левенгуком и его увеличительным прибором (прообразом микроскопа), позволяющим увидеть мельчайшие живые организмы.
Лейбниц понимал, что явления жизни невозможно объяснить математическими и механическими законами. «Общие начала телесной природы и самой механики, — писал он, — носят скорее метафизический, чем геометрический характер». И вполне закономерно, что именно метафизически, умозрительно он обосновал учение о монадах, не имеющих частей субстанций, входящих в состав сложных. «А где нет частей, там нет ни протяжения, ни фигуры и невозможна делимость. Эти-то монады и суть истинные атомы природы... элементы вещей». Он перечисляет свойства монад, каждая из которых индивидуальна.
У Лейбница есть одно положение, которое хотелось бы назвать законом взаимной связи и эволюции в природе: «Все во Вселенной связано таким образом, что настоящее таит в себе в зародыше будущее». Поясняя это, он предложил образ, который обычно приписывают Лапласу: «Говоря языком алгебры, если в одной формуле высшей характеристики выразить одно существенное для Вселенной явление, то в такой формуле можно будет прочесть последующие, будущие явления во всех частях Вселенной и во все строго определенные времена». Бог сотворил наилучший из возможных миров! И только благодаря некоторым собственным свойствам отдельных тел (организмов) возникают нарушения гармонии.
Монады способны развиваться, как все в природе. Простейшие из них образуют тела косной природы; одухотворенные монады соединяются в живые организмы, а наделенные сознанием — присущи человеку. Материя, движение и развитие определяют единство и бесконечную изменчивость бытия, непрерывность пространства и времени. Повсюду присутствует «первичная активная сила, которую можно назвать жизнью». Живые существа он называет «естественными машинами», но в смысле не механическом, а органическом, то есть как систему сложно и гармонично организованных монад. Человеку дано создавать, конструировать только «искусственные машины», составленные из тел косной природы.
Но каким образом возникла величественная и чудесная гармония монад и всего Мироздания? Она продумана и осуществлена всезнающим, всемогущим Творцом. Способен ли человек постичь во всей полноте замыслы Бога? Нет, конечно. Однако познание является высшей степенью человеческого бытия, приобщающей бренного человека к вечным божественным истинам. Такая устремленность изначально присутствует в людях. Личность младенца следует сравнивать не с чистой бумагой (доской), а с глыбой мрамора, в которой проглядывают контуры будущей скульптуры.
Лейбниц стал одним из первых сторонников идеи неуклонного прогресса, развития природы и общества, постоянного преодоления несовершенства мира и приближения к той гармонии, которая предполагается замыслами Творца. Великий мыслитель не задавался вопросами: почему изначально не был сотворен совершеннейший мир7 Какая роль определена человеку не только на Земле, но и во Вселенной, где наша планета является «бесконечно малой», которой можно пренебречь? Почему человек творит так много злого, преступного, глупого? И все ли развивается к лучшему в этом лучшем из миров?..
Лейбниц, человек необычайной интеллектуальной силы, многого достиг в своем творчестве, испытывал радость познания. Ну а конечный результат подобных усилий ясно осознал его великий
современник Ньютон, признавшийся на склоне лет: «Не знаю, чем я могу казаться миру, но сам себе я кажусь только мальчиком, играющим на морском берегу, развлекающимся тем, что от поры до времени отыскиваю камешек более цветистый, чем обыкновенно, или красивую раковину, в то время как великий океан истины расстилается передо мной неисследованным».
Как знать, не возникнет ли в будущем новая космогония, в основе которой будет возрожденная и обновленная монадология Лейбница? Тем более что органическая модель Мироздания была предложена еще Платоном, и она отвечает давней мудрости: человек — микрокосм. Только господством над умами ученых техносферы можно объяснить необычайную устойчивость представлений о мире как механизме, подчиняющемся единственно законам физики, математики.
Кстати, своеобразное отношение Лейбница к познанию природы вполне органично совмещалось с изучением законов механики. Как написал B.C. Кирсанов, «критикуя картезианскую формулировку законов движения, Лейбниц стал в 1676 г. основателем нового подхода, согласно которому истинной мерой движения является так называемая живая сила (кинетическая энергия), пропорциональная квадрату скорости».
В отличие от представителей так называемых точных наук, Лейбниц интересовался жизнью Земли, геологическими процессами и особенностями географической среды, резонно полагая, что без понимания природного фона невозможно познать суть человеческой истории. Он задумал грандиозный труд: «Рассуждение о том древнейшем доисторическом состоянии рассматриваемых областей, которое можно определить по данным природы». Написал только введение — «Протогея». А общую его идею подхватил и разработал Иоганн Готфрид Гердер в своей колоссальной работе «Идеи к философии истории человечества» (1784).
Одновременно с теоретическими изысканиями Лейбниц вел плодотворную организационную работу. По его проекту была основана Берлинская академия наук. В 1711 году Лейбниц познакомился с Петром I, оценившим его гений. Ученый был взят на русскую службу в чине тайного советника и составлял проекты реформ, обновляющих Россию, в частности, предложив создать Петербургскую академию наук.
Наконец, отметим еще одно достижение Лейбница в области, казалось бы, далекой от его интересов. В 1704 году он написал «Новые опыты о человеческом разуме» (опубликованные лишь 60 лет спустя), затем «Опыты Теодицеи о благости Божией к свободе человека и первопричине зла» (доказывая, что свобода воли предоставляет выбор между добром и злом), а также «Монадологию». В пер-
вой из упомянутых работ он, полемизируя с английским философом Джоном Локком, высказал замечательную идею, которая вошла в психологию лишь в XIX веке — о существовании области бессознательного, влияющей на мысли и поступки людей. Он писал: «...приобретенные привычки и накопленные в памяти впечатления не всегда сознаются нами и даже не всегда являются нам на помощь при нужде, хотя часто они легко приходят нам в голову по какому-нибудь ничтожному поводу, вызывающему их в памяти, подобно тому, как для нас достаточно начала песни, чтобы вспомнить ее продолжение...
Впрочем, есть тысячи признаков, говорящих о том, что в каждый момент в нас имеется бесконечное множество восприятий, но без сознания и рефлексии, т.е. имеются в самой душе изменения, которых мы не сознаем, так как эти впечатления или слишком слабы и многочисленны, или слишком однородны, так что в них нет ничего, отличающего их друг от друга; но в соединении с другими восприятиями они оказывают свое действие и ощущаются — по крайней мере неотчетливо — в своей совокупности».
Упоенный познанием, Лейбниц обращал мало внимания на житейские невзгоды. Он распространял свой личный опыт на все человечество и верил, что в мире существует предустановленная гармония, а значит, все идет к лучшему:
«И когда я думаю о росте человеческого знания за последний век или два и о том, как легко было бы людям продвинуться несравненно дальше, чтобы стать более счастливыми, то я не сомневаюсь, что человечество добьется значительных успехов в более спокойные времена при каком-нибудь великом государе, которого бог поставит для блага человеческого рода».
Увы, идея прогресса смущала — и продолжает смущать — многие умы, не замечающие явных ее опровержений самой жизнью. Свобода воли позволяет человеку творить зло и обманываться ложными ориентирами.
Из высказываний Лейбница:
— Всякую часть материи можно представить наподобие сада, полного растений, и пруда, полного рыб. Но каждая ветвь растения, каждый член животного, каждая капля его соков есть опять такой же сад или такой же пруд.
— Природа никогда не делает скачков. ...Заметные восприятия также получаются постепенно из восприятий слишком малых, чтобы быть замеченными.
— Абстракция сама по себе не является ошибкой, лишь бы только помнили, что то, от чего отвлекаются, все же существует.
— Всякое тело чувствует все, что совершается во Вселенной, так что тот, кто все видит, мог бы в каждом теле прочесть, что совершается повсюду, и даже то, что совершилось или еще совершится, замечая в настоящем то, что удалено по времени и месту; все дышит взаимным согласием...