Ренан Э. Апостол Павел

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 17. Продолжение третьей миссии - Второе пребывание Павла в Коринфе - Послание к Римлянам

По нашему расчету Павел покинул Македонию и прибыл в Грецию в конце ноября или в начале декабря 57 г. С ним были депутаты, выбранные Македонскими церквами для сопровождения его в Иерусалим и для отнесения туда милостыни верных, между ними Сопатр или Сосипатр, сын Пирра, из Верии, некий Луций, некий Тертий, Аристарх и Секунд из Фессалоники, Язон из Фессалоники, принявший его к себе во время первого путешествия туда, тоже, по-видимому, был с ним. Может быть, наконец, были с ним уже и депутаты Азии, Тихик и Трофим Эфесские, Гай из Дервии. Тимофей в это время был при нем неотлучно. Все они составляли как бы апостольский караван, весьма величественный. Когда он соединился с Титом и двумя братьями, сопровождавшими последнего в Коринф, там оказались все избранные элементы Нового движения. Павел, сообразно первоначальному своему плану, несколько раз им измененному, но в конце концов в общих чертах приведенному в исполнение, провел там три зимних месяца 57 - 58 гг. (декабрь 57 г., январь и февраль 58 г.). Афинская церковь была так незначительна, что Павел, по-видимому, не посетил ее, или, по крайней мере, не остановился там.
He имея на этот раз в своем распоряжении гостеприимного дома благочестивых Аквилы и Присциллы, апостол остановился у Гая, дом которого служил для собраний всей церкви, и с которым его соединяли узы, считавшиеся тогда священными. Стефан, может быть, умер или отсутствовал. Павел в Коринфе всегда был очень сдержан, ибо не чувствовал под собой вполне твердой почвы. Видя опасность, какую представляли в таком распущенном городе сношения с миром, он иногда отклонялся от своих широких взглядов и советовал совершенно избегать всяких сношений с язычниками. Благо души было единственным правилом, единственной целью, которые он ставил себе в каждое данное время.
Возможно, что присутствие Павла в Коринфе вполне успокоило разногласия, причинявшие ему за последние месяцы столько беспокойства. Однако горький намек его около того времени на "тех, кто хвалится трудами, которые Христос совершил не через них" и на тех, "кто созидает на чужом основании", показывает, что у него осталось сильное впечатление от некрасивых действий его противников. Дело подписки шло великолепно; Македония и Ахайя собрали крупную сумму. У апостола, наконец, нашелся небольшой промежуток для отдыха, он воспользовался им, чтобы написать, все в виде послания, нечто в роде изложения своего богословского учения.
Так как этот крупный трактат в равной мере интересовал все христианство, Павел обратился с ним к большинству церквей, основанных им, и с которыми он в данный момент мог снестись. Таких церквей, которым он оказал милость посылкой этого труда, было не менее четырех. Одной из них была церковь Эфесская; одна копия была послана и в Македонию. Павлу пришло даже в голову отослать эту вещь и римской церкви. Во всех этих экземплярах главная часть послания была почти одна и та же; изменялись только нравственные советы и поклоны. В частности, в экземпляр, предназначенный римлянам, Павел поместил несколько вариантов, приноровленных к склонностям этой церкви, крайне привязанной к еврейству. Основанием для построения текста послания при составлении сборника посланий апостола Павла послужил экземпляр римской церкви. Отсюда имя, присвоенное этому посланию ныне. Издатели (если можно так назвать их) только раз списали части, общие всем экземплярам; однако, не желая и боясь выпустить что бы то ни было, что вышло из под пера апостола, они собрали в конце копии princeps те части, которые в разных экземплярах были различны, или которые находились в нескольких из них.
Это драгоценное произведение, основание христианского богословия, есть то из многих, в котором взгляды Павла изложены с наибольшей последовательностью. Здесь проявляется во всем блеске великая мысль апостола: Закон не имеет значения; дела тоже; спасение идет только от Иисуса Сына Божьего, воскресшего из мертвых. Иисус, в глазах иудео-христианской школы, - великий пророк, пришедший осуществить Закон, у Павла есть божественное явление, делающее бесполезным все, что было раньше него, даже Закон. Иисус и Закон для Павла две противоположности. Если Закону приписывают превосходство и действие, то этим лишают Иисуса того, что принадлежит последнему; умалять Закон значит возвеличивать Иисуса. Евреи, варвары - все равны. Евреи были призваны первыми, греки только после них; но все спасаются только верой в Иисуса.
Что, в самом деле, может сделать человек, предоставленный самому себе? Только одно - грешить. И прежде всего, что касается язычников, зрелище видимого мира и начертанного в сердцах их естественного закона должно было бы быть достаточным, чтобы открыть им истинного Бога и указать, в чем их долг. По сознательному и непростительному ослеплению, они не поклонились тому Богу, которого отлично знали; они заблудились в суетном мудрствовании; их лжемудрость была лишь заблуждением. Чтобы наказать их, Бог предал их самым постыдным, противоестественным порокам. Евреи не менее виновны; они получили Закон, но не соблюли его. Обрезание не главное для истинного еврея; язычник, строго соблюдающий естественный закон, лучше еврея, не соблюдающего Закона Божьего. Что же, разве у евреев нет никакого преимущества? Конечно, у них есть таковое; им были даны обетования; неверие некоторых из них не помешает этим обетованиям исполниться. Но Закон сам по себе не сумел создать царствия правды; он создал только преступление и показал его. Иными словами, евреи, как и язычники, жили во власти греха.
Откуда же идет оправдание? От веры в Иисуса без всяких расовых различий. Все люди были грешниками; Иисус был искупительной жертвой; смерть его была искуплением, которое Бог принял за грехи мира, так как дела Закона не могли оправдать мира. Бог - не только Бог евреев; он и Бог язычников. Авраам был оправдан верой, т. к. писано есть: "Он поверил, и Господь вменил ему это в праведность". Оправдание дается без возмездия; никто не имеет на него права по своим заслугам; оно дается, как милость, исключительно вследствие милосердия Божества.
Следствие оправдания - мир с Богом, надежда, а следовательно и терпение, благодаря которому мы полагаем славу и счастье в испытаниях, по примеру Христа, умершего за нечестивых и оправдавшего нас своей кровью. Если Бог так любил людей, что отдал Сына своего смерти за них, когда они были грешниками, то чего не сделает он для них теперь, когда они примирились? Грех и смерть вышли в мир через одного человека, Христа, в котором все были оправданы. Было два типа людей, "первый Адам", или Адам земной, начало всякого непослушания, и "второй Адам", или Адам небесный, начало всякой правды. Человечество делится между этими двумя вожаками, одни идут за Адамом земным, другие - за Адамом духовным. Закон только умножил нарушения и сообщил сознание последних. Все уничтожила благодать, преизбыточествующая там, где преизбыточествовал грех, т. е. почти можно сказать, что благодаря Иисусу грех оказался счастьем и послужил лишь для того, чтобы осветить милосердие Божие.
Но тогда можно сказать: будем грешить, чтобы благодать преизбыточествовала; будем делать зло, чтобы из него вышло добро. Вот что, говорит Павел, приписывают мне, ложно толкуя мое учение. Но от этого мои мысли дальше всего. Те, кто крещен во Христе, умерли для греха, погребены со Христом, чтобы воскреснуть и жить с ним, т. е. вести совершенно новую жизнь. Наш "ветхий человек", т. е. человек, которым мы были до крещения, был распят вместе со Христом. Стало быть, из того, что христианин свободен от Закона, не следует, что ему позволено грешить. От рабства греха он перешел к рабству правды; от пути смерти к пути жизни. К тому же христианин умер для Закона, и Закон создавал грех. Сам по себе он был добр и свят; но он открывал грех; он отягчал его, и таким образом заповедь, которая должна была бы создать жизнь, создавала смерть. Женщина прелюбодействует, если при жизни мужа преступает Закон брака; но после смерти мужа прелюбодеяние невозможно. Значит Христос, умертвив Закон, избавил нас от Закона и завоевал нас себе. Умерший для плоти, которая влекла к греху, умерший для Закона, который оттенял грех, христианин дол жен только служить Богу "в обновлении духа, а не по ветхой букве". Закон был духовен, но человек - телесен. В человеке две стороны: одна любит и желает добра, другая делает зло, а человек не сознает этого. Разве не случается часто, что добра, которого хотят, не делают, а зло, которого не хотят, делают? Это грех живет в человеке и действует в нем без его участия. "Внутренний человек, т. е. разум, находит удовольствие в Законе Божием; но вожделение находится в постоянной борьбе с разумом и Законом Божиим. "Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти? Благодарю Бога, Иисусом Христом, Господом нашим!". Истинный христианин, освобожденный от Закона и вожделения, стало быть, огражден от погибели милосердием Божьим, пославшим своего единственного Сына, чтобы он принял плоть греховную, подобную нашей, с целью уничтожить грех. Но это освобождение только тогда бывает, когда человек оборвет связь с плотью и живет по духу. Мудрость плотская - великий враг Божий, она - сама смерть. Дух, наоборот, есть жизнь. Он делает нас приемными сынами Божьими; благодаря ему, мы восклицаем Abba, то есть "Отец". Ho если мы сыны Божии, мы также и наследники Бога и сонаследники Христа. Разделивши с ним страдания, мы разделим и его славу, Что такое все нынешние временные страдания в сравнений с тою славой, которая вскоре откроется для нас? Вся тварь ожидает этого великого откровения сынов Божиих. Вся тварь стенает, она мучается как бы муками родов; но она надеется. Она, говорю я, надеется освободиться от рабства, заставляющего ее стенать, - от рабства тлению и немощам, и перейти к свободе славы детей Божьих. И мы, получившие начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая времени, когда возвышение наше до состояния детей Божиих будет полным, и когда тело наше освобождено будет от тления. Надежда и спасает нас; но нельзя надеяться на то, что видим. Будем терпеливо продолжать ожидать этого невидимого, с помощью Духа. Мы не знаем, о чем молиться; но Дух подкрепляет немощность нашу и ходатайствует за нас перед Богом неизреченными стенаниями. Бог, испытующий сердца, умеет угадывать мысли Духа и разбираться в этих неразборчивых и бессвязных воздыханиях.
Притом, какая это верная причина для уверенности! Мы предуказаны к преобразованию, которое сделает нас одинаковыми с сыном Божиим и из всех живущих сделает толпу братьев, между которыми Иисус будет старшим, через непосредственное действие самого Бога. По всеведению своему, Бог заранее знает избранных; кого он знает, тех он предопределяет; кого он предопределяет, тех он призывает; кого призывает, тех оправдывает, а кого оправдывает, тех прославляет. Будем покойны: если для нас Бог Сына своего не пощадил и предал его смерти, может ли он в чем-нибудь отказать нам? Кто станет в день суда обвинять избранных? Бог, оправдавший их? - Кто осудит их? Христос, умерший и воскресший, сидящий одесную Бога, и ходатайствующий за нас? Невозможно это. "Что же могут против нас скорби, теснота, гонение, голод, нагота, опасность, меч? Я уверен, прибавляет Павел, что ни смерть, ни жизнь, ни ангелы, ни начала, ни силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни какая другая тварь, не может отлучить нас от любви Божьей во Иисусе Христе Господе нашем".
Ясно, к какому полному разрыву с иудейством пришло христианство в руках Павла. Иисус так далеко не заходил. Конечно, Иисус громко провозгласил, что царствие Закона окончилось, что остается только культ в духе и истине Бога Отца. Ho y Иисуса поэзия, чувства, образы, слог по существу своему еврейские. Он по прямой линии происходит от Исайи, псалмопевцев, пророков времен плена, автора Песни Песней и иногда автора Экклезиаста. Павел находится в связи только с Иисусом, не с Иисусом берегов Генисаретского озера, а с Иисусом таким, каким он видел его в своем внутреннем видении. К своим бывшим единоверцам он испытывает только жалость. "Совершенный", "просвещенный" христианин в его глазах тот, который знает тщету Закона, бесполезность его, суетность набожных обрядностей. Павел хотел бы быть анафемой за своих братьев во Израиле; для него великая печаль, непрестанное мучение сердцу его, думать об этом благородном народе, так высоко поднявшемся в славе, имевшем преимущества усыновления, завета, законоположения, и истинного богослужения и обетований, у которого были патриархи и от которого по плоти произошел Христос. Но Бог не нарушил своих обетований. He все те Израильтяне, которые от Израиля произошли, которые наследуют обетования по избранию и призванию Бога, а не по рождению. В этом нет ничего несправедливого. Спасение есть следствие нечеловеческих стараний, а милосердия Божия. Бог ведь свободен жалеть, кого он хочет, и ожесточать, кого хочет. Кто осмелится спорить с Богом о его предпочтениях? Разве глиняной горшок спрашивает у горшечника: зачем ты так сделал меня? "Разве горшечник не властен из той же смеси сделать два сосуда, один для почетного употребления, другой - для низкого? Если Богу угодно сделать человека для того, чтобы показать свое могущество, сломив его, как сделал он с фараоном, это в его власти, тем более, что это оттеняет милосердие его к тем, кого он создал и призвал к славе. А избрание это он делает независимо от тех или иных кровных или расовых соображений. Притом же, если еврейский народ видел, как он потерял свое положение, вина тут на нем самом. Он слишком верил в дела Закона; он думал, что делами этими достигнет праведности. Язычники, свободные от этого камня преткновения, легче пристали к истинному учению о спасении верой. Израиль согрешил чрезмерным усердием к Закону и чрезмерной уверенностью в собственной праведности, приобретаемой делами. От этого он забыл, что праведность только от Бога, что она - плод благодати, а не дел; из-за этого он не признал орудия этой праведности, каковым был Иисус.
Неужели же Бог отверг народ свой? Нет. Бог, правда, счел нужным ослепить и ожесточить большинство евреев. Но первоначальное ядро избранных было взято в лоне Израиля. Притом и заблуждение еврейского народа не вечное. Цель этого заблуждения только спасение язычников, пробуждение между обеими отраслями избранных благодетельного соревнования. Для язычников счастье, что евреи на время отклонились от своего призвания, ибо именно за неимением их и благодаря их падению, язычники могли заменить их. Но если падение еврейского народа, если минута запоздания с его стороны спасли мир, то что будет, когда он весь вступит в церковь? Это будет поистине воскресение. Если начаток свет, то и целое тоже; если корень свят, то и ветви святы. Некоторые из ветвей отломились, и на их место были привиты ветки дикой маслины, которые, таким образом, приобщились к корню и соку малины. Но берегись, дикая маслина, превозноситься перед отрезанными ветвями; не ты корень держишь, а корень тебя. - Да, скажешь ты, но ветви отломились, чтобы я привился - Конечно, они отломились вследствие неверия, а ты всем обязан вере; смотри же, не гордись; бойся. Если ты не будешь крепка, и ты будешь отрезана. Если те вернутся к вере, Бог ведь властен привить их вновь к собственному их стволу. Израиль был в ослеплении, пока толпа язычников не вошла в церковь; но после этого Израиль, в свою очередь, спасется. Дары Божьи непреложны. Дружба Израиля и Бога претерпела затмение, дабы в промежутке язычники могли получить Евангелие; но призвание Израиля, обетования, данные патриархам сбудутся, тем не менее. Бог пользуется неверием одних, чтобы спасти других; потом он в свою очередь спасает тех, кого сделал неверующими; все это для того, чтобы вполне установить, что спасение - исключительно акт милосердия с его стороны, а не результат, достигаемый по праву рождения, или делами, или свободным выбором разума. Бог ни у кого не вопрошает совета; он никому не должен воздать обратно. "О, бездна богатства и премудрости и ведения Божьего! Как непостижимы судьбы его и неисповедимы пути его! Все из него, им и к нему. Ему слава вовеки! Аминь".
Кончает апостол, по обыкновению своему, нравственными указаниями. Культ христианина есть культ разума, без иной жертвы, кроме жертвы самого себя. Каждый должен приносить Богу жертву чистую, достойную быть благосклонно принятой. Дух церкви должен быть скромный, согласный, дружный; все дары и виды деятельности внутренне связаны между собой. В одном теле много членов, но не у всех членов одно и то же тело; и все члены друг в друге нуждаются. Пророки, диаконы, проповедники, учителя, благотворители, начальники, исполняющие дела милосердия, все одинаково нужны, лишь бы они вносили в исполнение своих обязанностей простоту, усердие, радость, которых требуют эти обязанности, Любовь непритворная, братство, почтительность и предупредительность, усердие, пыл, радушие, надежда, приветливость, терпение, согласие, кротость, прощение обид, любовь к ближнему, стремление принимать участие в нуждах святых, благословение гонителей, радость с радующимися и плач с плачущими, одоление зла не злом, а добром, - вот нравственность, отчасти заимствованная у древних еврейских книг, которую, после Иисуса, проповедует Павел. По-видимому, в то время, когда он писал это послание, различные церкви, особенно римская, насчитывали в лоне своем либо последователей Иуды Гавлонита, отрицавших законность налогов и проповедовавших бунт против римских властей, либо эвионитов, безусловно противопоставлявших царствие Мессии царствию Сатаны, и отожествлявшие с последним настоящий мир. Павел отвечает им, как истый ученик Иисуса:
"Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению; а противящиеся сами навлекут на себя осуждение. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее; ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отомститель в наказание делающему злое. И потому надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести. Для сего вы и подати платите; ибо они Божии служители, сим самым постоянно занятые. Итак отдавайте всякому должное: кому подать, подать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь". Это писалось в четвертый год царствования Нерона. Этот государь еще не подавал никакого повода проклинать его. Правление его до той поры было лучшим, какое только переживалось со смерти Августа. В то время, когда Павел, с большим здравым смыслом, защищал против еврейской теократии налоги, Нерон смягчал строгость последних и старался даже осуществить в этом направлении самые радикальные реформы. Христианам в то время нельзя было на него пожаловаться, и вполне понятно, что в такое время, когда римская власть скорее содействовала, чем мешала делу Павла, последний старался предупредить крамольные движения, которые могли все погубить и к которым римские евреи были очень склонны. Такие бунты, аресты и казни, являвшиеся следствием их, ставили новую секту в крайне неблагоприятное положение, и из-за них ее адептов смешивали с ворами и нарушителями общественного порядка. Павел обладал слишком большим тактом, чтобы быть возбудителем волнений; он хотел, чтобы имя христианина носилось с достоинством, чтобы христианин был человек порядка, чтобы у него не было недоразумений с полицией и чтобы он в глазах язычников пользовался доброй славой. Вот отчего он написал эту страничку, одинаково странную и со стороны еврея, и со стороны христианина. К тому же там с редкой наивностью проглядывает все, что было в возникающем христианстве опасного для политики. Теория божественности всякой установленной власти ясно представлена. Нерон провозглашен апостолом Павлом служителем Божьим, представителем божественной власти! Христианин, когда он получит возможность свободно исповедывать свою религию, будет слепым подданным, но никоим образом не гражданином. Я не хочу высказывать этим никакого осуждения; никогда нельзя выдающимся образом делать одновременно два дела; политика не заключает в себе всего, и слава христианства именно в том, что оно сумело вне ее создать целый мир. Но вот какие опасности связаны с безусловными теориями! "Служитель Божий", одобрения которого должны искать все честные люди, меч которого грозен только злым, через несколько лет превратился в апокалиптического зверя, в Антихриста, гонителя святых.
Странное состояние умов, общераспространенное убеждение, что близок конец мира, объясняют, впрочем, это высокомерное равнодушие: "Наступил уже час пробудиться нам от сна. Ибо ныне ближе к нам спасение, нежели когда мы уверовали. Ночь прошла, а день приблизился: итак отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света. Как днем, будем вести себя благочинно, не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти".
Борьба Павла с его противниками, в большей или меньшей мере эвионитами, возобновляется в той части послания, которая касается воздержания от мяса и соблюдения неомений, шабаша и других дней. Эвионизм, главным центром которого уже тогда был Рим, крепко держался за эти внешние обрядности, которые, по правде сказать, представляли собой лишь продолжение эссенийства. Были щепетильные люди-аскеты, которые не только соблюдали указания закона насчет мяса, но еще более того, налагали на себя воздержание от всего, кроме зелени, и не пили вина. Нужно вспомнить, что христиане набирались из людей очень благочестивых, и, как таковых, крайне склонных к набожным обрядностям. Делаясь христианами, эти люди оставались верными своим старым привычкам, или скорее даже и принятие христианства было для них только лишним актом набожности (religio). Павел и в этом новом послании не отступает от превосходных наставлений и правил, начертанных им уже коринфянам. Сами по себе эти обряды совершенно суетны. Но важнее всего не соблазнять слабых духом, не смущать их, не рассуждать с ними. Пусть тот, чье сознание светло, не презирает того, кто слабодушен. Пусть богобоязненный не позволяет себе судить того, взгляды которого шире. Пусть каждый поступает по собственному разумению; добро то, что считаем добром перед Богом. Как решиться осудить брата своего? Всех нас будет судить Христос; каждый будет отвечать только сам за себя. Различие в мясе неосновательно; все чисто. Важно же не вводить в соблазн брата своего. Если, вкушая дозволенное мясо, ты огорчаешь брата своего, берегись; не губи из-за вопроса о мясе души, за которую умер Христос. Царство Божие - не пища и питие, а праведность, мир, радость и созидание.
Ученики Павла несколько дней занимались переписыванием этого манифеста для разных церквей. Послание к Македонским церквам написал Тертий. Македонцы, сопровождавшие Павла, и коринфяне, имевшие связи с церквами севера Греции, воспользовались случаем, чтобы послать привет знакомым братьям. Послание к эфесянам содержало поименные поклоны Павла почти всем христианам этой обширной церкви. Так как между Коринфом и Македонией с одной стороны и Эфесом с другой сношений было мало, апостол не говорит ничего Эфесянам об окружавших его людях; но он усердно поручает их заботам Фиву, Кенхрейскую диакониссу, которая, вероятно, отнесла им письмо. Эта бедная женщина отправилась в суровое зимнее путешествие через Архипелаг без всяких других средств, кроме рекомендации Павла. Эфесскую церковь он просил принять ее достойным святых образом и позаботиться обо всем необходимом для нее. Павел, вероятно, несколько тревожился об интригах иудео-христианской партии в Эфесе, ибо в конце послания он собственноручно приписал:
"Умоляю вас, братия, остерегайтесь производящих разделения и соблазна, вопреки учению, которому вы научились, и уклоняйтесь от них; ибо такие люди служат не Господу нашему Иисусу Христу, а своему чреву, и ласкательством и красноречием обольщают сердца простодушных. Ваша покорность вере всем известна; посему я радуюсь за вас, но желаю, чтобы вы были мудры на добро и просты на зло. Бог же мира сокрушит сатану под ногами вашими вскоре". Как мы видели, Павел, составляя это послание, собирался послать его римской церкви. Последняя со времени эдикта Клавдия восстановилась и о ней слышно было много хорошего. Она была немногочисленна и вообще состояла из эвионитов и иудео-христиан; были в ней однако и прозелиты и обращенные язычники. Мысль обратиться с догматическим трактатом к церкви, не им основанной, была смела и совершенно не отвечала обычаю Павла. Он очень беспокоился, чтобы его шаг не был сочтен вторжением; он старательно избегал всего, что могло напоминать тон учителя, говорящего с властным авторитетом; он не послал личных поклонов. При этих предосторожностях он читал, что признанный уже за ним титул апостола язычников давал ему право обращаться к церкви, которой он никогда не видал. Его занимало важное положение Рима, как столицы империи, уже несколько лет он собирался туда пойти. He имея пока возможности осуществить это намерение, он пожелал показать свое расположение этой славной церкви, содержавшей разряд верных, которых он считал себя как бы пастырем, и возвестить ей благую весть скорого своего прибытия. Составление и рассылка так наз. послания "к Римлянам" заняли большую часть тех трех зимних месяцев, которые Павел провел на этот раз в Коринфе. В известном смысле это были дни его жизни, употребленные наилучшим образом. Произведение это стало впоследствии изложением догматического христианства, объявлением богословием войны философии, капитальной причиной, склонившей целый разряд суровых умов принять христианство, как способ вознестись над разумом, провозглашая божественность и веродостойность нелепого. Оправдание - следствие приложения заслуг Христа; волей и действиями нашими руководит Бог. В этом низвержение разума, который, по существу пелагейский, имеет основным догматом свободу и личную ценность заслуг. А между тем учение Павла, противное всякому человеческому смыслу, было в истинном смысле освободительным и благотворным. Оно отделило христианство от иудейства; оно отделило протестантство от католичества. Набожные обрядности, внушающие ханже, что он спасается ими, имеют два недостатка: во-первых, они убивают нравственность, уверяя набожного человека в том, что есть верный и удобный способ войти в рай помимо Бога. Самый жесткий сердцем еврей, злой и эгоистичный ростовщик воображал, что соблюдением Закона он заставляет Бога спасти его. Католик времен Людовика XI представлял себе, что обеднями можно дойти до Бога также, как бы через судебного пристава, так что какой-нибудь дурной человек, нелюбимый Богом, мог наверняка выиграть царство Божие, и Бог обязан был допустить его к себе. Апостол Павел энергически восстал против такого нечестия, к каковому еврейство привел талмудизм, а христианство - католицизм средних веков. По взгляду Павла, оправдание дается не делами, а верой; спасает вера в Иисуса. Вот отчего это учение, по внешности такое нелиберальное, сходилось с учениями всех реформаторов, было рычагом, которым Уиклеф, Ян Гус, Лютер, Кальвин, Сен-Сиран подняли вековую традицию рутины, пошлого доверия к священнику и к некоторого рода внешней праведности - не связанной с душевными движениями.
Другой недостаток обрядностей - то, что они склоняют к щепетильности. Обрядности, если предполагают за ними самостоятельную, ex opere operato, ценность, независимо от состояния души, открывают простор всем тонкостям хитроумной казуистики. Дело закона становится рецептом, удачное действие которого зависит от точного испытания его. И здесь талмудизм и католичество сошлись. Еврейских ханжей времен Иисуса и апостола Павла пугала возможность не исполнить вполне всего Закона, оказаться нерадивым. Было общепринято, что самый святой человек грешит, что невозможно не нарушить долга. Доходили почти до сожаления о том, что Бог дал Закон, раз это приводило только к нарушениям его; признавались в той странной мысли, что Бог отлично мог установить все эти правила только для того, чтобы заставить грешить и всех сделать грешниками. Иисус, по мысли его учеников, пришел сделать более легким доступ в царство Божие, который фарисеи сделали таким трудным, расширить врата иудейства, так сильно суженные. По крайней мере Павел не представляет себе иной возможности уничтожить грех, как уничтожив Закон. Рассуждение его имеет нечто общее с умозаключениями пробабилистов; умножать обязанности, значит умножать и нарушения их; освободить совесть, расширить ее до последней возможности, значит предупреждать проступки, ибо никто не нарушает правила, которое не считает для себя обязательным.
Великая мука для щепетильных - сомнение; кто их избавляет от последнего, тот всемогущ над ними. Одним из обычнейших взглядов набожных пиетистских сект в Англии является понимание Иисуса как того, кто облегчает совесть, укрепляет виновного, успокаивает грешную душу, избавляет мысль от зла. Подавленный чувством греха и погибели, Павел тоже находит себе покой только в Иисусе. Все до последнего люди грешны из-за происхождения своего от Адама. Еврейство, через свои жертвы за грехи, установило как бы представление об открытом счете между человеком и Богом, о долге и списании его; представление довольно неправильное, ибо грех возвратить нельзя, а можно только исправить его; раз преступление совершено, оно так и останется до скончания веков; только совесть, совершившая его, может опять подняться и совершить совершенно противоположные дела. Власть отпускать грехи была одна из тех, которые, по мнению христиан, Иисус дал своим ученикам. He было в церкви власти драгоценнее этой. Совершение греха, угрызения совести стали поводом к принятию христианства, "Возвещается вам прощение грехов и во всем, в чем вы не могли оправдаться по Закону Моисееву" - что может быть соблазнительнее для еврея? Одной из причин, утвердивших, как говорят, Константина в христианстве, была вера в то, что одни христиане обладают властью искупления, могущей успокоить душу отца, убившего своего сына. Милосердый Иисус, всепрощающий, отдающий даже некоторое предпочтение согрешившим, явился в этом смущенном мире великим миротворцем духа. Стали говорить себе, что хорошо согрешить, что всякое отпущение дается по милости, что только вера может оправдать.
Такое недоразумение объясняется одной особенностью семитических наречий, которая извиняет эту несовершенную психологию. Форма хифил в одно и то же время имеет и действительное значение, т. ч. хаздик одинаково значит и "делать праведным", и "объявлять праведным, и отпускать кому-нибудь проступок, совершенный им, и объявлять, что он и не совершал его. Из-за этой особенности "оправданным" является не только тот, кому проступок прощен, но и тот, кто успокоен в собственных глазах, кому уже нечего думать о грехах, которые он мог содеять, о правилах, которые он по незнанию своему мог нарушить.
Когда Павел отослал свое грозное послание, он почти определил уже день своего отъезда. Его обуревала самая тяжелая тревога; он предчувствовал важные несчастья, и часто прилагал к себе стихи псалма: "За тебя умерщвляют нас всякий день, считают нас за овец, обреченных на заклание". Очень точные и слишком хорошо оправдавшийся сведения указывали ему на опасность, которым ему предстояло подвергнуться со стороны иудейских евреев. Он неуверен был даже в расположении иерусалимской церкви. Столько раз приходилось ему видеть, что в этой церкви царят мелочные предрассудки, что он опасался дурного приема, который, в виду числа верующих, сопровождавших его и еще не особенно крепких, произвел бы гибельное впечатление. Он непрестанно приглашал верных молиться Богу за то, чтобы приношение его было бы принято милостиво святыми. Вводить таким образом в непосредственное соприкосновение робких неофитов-провинциалов со столичной аристократией было крайне смелой мыслью. Руководимый своей удивительной прямотой, Павел тем не менее, упорствовал в своем намерении. Он считал себя связанным приказом св. Духа. Особенно он напирал на то, что он идет в Иерусалим послужить святым; он изображал себя диаконом иерусалимских бедных. Главнейшие его ученики и депутаты, везшие приношения своих церквей, находились около него, готовые к отбытию Это были, напомним, Сопатр из Верии, Аристарх и Секунд из Фессалоники, Гай из Дервии, Тихик и Трофим Эфесские и, наконец, Тимофей.
В то время, когда Павел собрался сесть на корабль, идущий в Сирию, правота его опасений подтвердилась. Открыт был между евреями заговор, имевший целью похитить или убить его во время путешествия. Дабы обмануть эти планы, Павел не задумываясь изменил маршрут. Решено было опять пройти через Македонию; отъезд произошел около апреля 58 г.
Так окончилась третья миссия, которая, в мыслях Павла, заканчивала первую часть его апостольских планов. Все восточные провинции римской империи, от крайних границ ее к востоку до Иллирии, все, исключая Египет, слышали благовествование. Ни разу апостол не отступил от своего правила - проповедовать только в тех странах, которые еще не слышали имени Христа, т. е. где другие апостолы не проходили; все дело его было самостоятельным и принадлежало исключительно ему одному. Полем третьей миссии были те же страны, что и во второй; Павел несколько вертелся в одном кругу и начинал чувствовать тесноту. Ему хотелось теперь скорее осуществить вторую часть своих планов, т. е. возвестить имя Иисусово западному миру, чтобы можно было сказать, что тайна, скрытая во веки веков, стала известной всем народам.
В Риме он был опережен, да к тому же сторонники обрезания составляли большинство в этой церкви. Он хотел появиться в столице империи только в качестве всемирного пастыря языческих церквей, чтобы укрепить в вере обращенных язычников, а не в качестве основателя. Он хотел лишь посетить ее, насладиться некоторое время обществом верных, отдохнуть и поучиться среди них, потом, по обычаю своему, взять новых спутников и пойти с ними в дальнейший путь. За Римом взоры его обращались к Испании. В последнюю в то время еще не переселялись еврейские эмигранты; стало быть, апостол на этот раз хотел отступить от своей привычки идти по следам синагог и предшествовавших еврейских учреждений. Но Испания считалась границей запада: точно так же, как Павел, из того, что он был в Ахайи и Македонии, считает себя вправе вывести, что он доходил до Иллирии, точно также он в мыслях своих считает, что когда он побывает в Испании, можно будет правдиво сказать, что имя Иисусово возвещено до пределов земли и что проповедь Евангелия вполне закончена Мы увидим как обстоятельства, не зависевшие от воли Павла, помешали ему осуществить вторую часть постановленной им себе великой задачи. Ему было 45-48 лет; он наверное нашел бы и время и силы совершить в латинском мире одну или две таких миссии, какие он так удачно провел в греческом мире; но роковое путешествие в Иерусалим погубило все его планы. Павел чувствовал опасности? связанные с этим путешествием; да и все вокруг него понимали их. Однако, он не мог отказаться от намерения, которому придавал столько значения. Иерусалим должен был погубить Павла. Для возникающего христианства было одним из самых неблагоприятных условий, что столицей его являлся очаг такого ярого фанатизма. Событие, через десять лет долженствовавшее до основания уничтожить иерусалимскую церковь, оказало христианству величайшую услугу, какая только была оказана ему на всем протяжении долгой его истории. Вопрос жизни и смерти заключался в том, освободится или нет нарождающаяся секта от еврейства. А если бы иерусалимские святые, группировавшиеся вокруг храма, навсегда остались аристократией и, так сказать, "римским двором" христианства, этот великий разрыв не произошел бы; секта Иисуса, подобно Иоанновой, угасла бы в неизвестности, и христиане потонули бы среди еврейских сектантов первого и второго веков.