Липатов В. Краски времени

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЗОВ ИКАРА

Этот сильный и подлинный художник, очень породистый, с грубыми руками
гиганта, с нервами истерической женщины, с душой ясновидца, такой
оригинальный и такой одинокий...
Альбер Орье

Винсент Ван Гог (1853 - 1890) - голландский живописец XIX века. Автор
пейзажей, портретов, многочисленных рисунков, гравюр. Его работы отражают
социальный кризис буржуазного общества, душевное отчаяние и разлад с
действительностью.

Может быть, жизнь Ван Гога на земле мож-
но сравнить с зияющим, никогда не заживающим шрамом. На одном из
автопортретов мы видим человека пылающего. Глаза воспалены, огонь вырывается
языками усов и бороды, жаринки разбросаны по лицу и одежде. Он сгорает на
светлом фоне бесстрастной стены, к которой его оттеснили. Кисти в руках -
единственное оружие, мольберт - единственный щит. Он смотрит на нас
обреченным взглядом последнего сражающегося солдата. Чего он хотел?
"...Хочется пожить на клочке луга, под уголком солнца, хочется ручейка
и общества других".
Только и всего. А впоследствии просил лишь об одном: "Ах, если бы меня
не топтали в грязь!"
Ему хотелось стать сеятелем. Помните его "Сеятеля" - этот гимн вечному
произрастанию? Размашисто и торжественно шагает сеятель по голубоватому
ковру еще мертвой земли, бросая в нее семена жизни. Он посланец царя-солнца,
огромного, полновластного и могучего, захватившего лучами своей короны весь
видимый небосвод...
Но добрый гражданин буржуа еще устами отца предупредил будущего
художника: "Не забывай только об Икаре..." Но ему нравилось обжигаться. И
уже в родную семью неохотно впускают Ван Гога, он напоминает им "большого
лохматого пса... будет попадаться под ноги, - да и лает уж очень громко".
В дальнейшем пса сочтут бродячим.
Где-то невидимая ему постоянно ехала телега с будкой, куда его пытались
отловить, и он всю жизнь слышал приближающийся перестук этой телеги,
представлял жадные руки, готовые швырнуть его на свалку.
А он говорил: "Нет ничего более художественного, как любить людей!"
Любовь как достоинство человека и долг художника. Любовь - сострадание к
обездоленным. Любовь не отвлеченная, ибо не отвлекалась от их прокопченных и
пропыленных грубых хижин, бед и болезней, нищеты и голода.
Это было в Боринаже - крае шахтеров и ткачей, на котором лежала "печать
какой-то печаля и смерти". Странный проповедник, Ван Гог не проявляет
казенного оптимизма, не признает здравого смысла и "пристойных манер",
говорит то, что думает, и довольно громко. Поражает стремительностью своей
жизни. Проходит, а кажется - проносится, и вокруг возникают очаги бурь.
Сочувствует восставшим, ссорится с дирекцией шахт. Бурно, неистово,
самоотверженно приходит на помощь. Не проходит мимо голодающего - делится
последним куском хлеба и голодает сам. В его каморке пусто и голо - роздал
все, что мог. Целый месяц он не отходил от ложа изувеченного шахтера и
заставил его одолеть болезнь.
...Так Ван Гог поступал до конца своих дней. Далеко не каждый отдал бы
незнакомой уличной женщине сто су, только-только выпрошенные у торговца
картинами. Сто су, позарез нужных на краски, на модель, а того более - на
обед.
Здравое мировоззрение обывателя нахально оскорблялось: для него это
была просто уличная девка, а для Ван Гога - сестра. Он и женился на такой
женщине, уловив в ее глазах отблеск застарелого страдания... Словом, жил и
действовал как идеальный человек, как святой. Но святые пугали. Нарушали
привычный жизценный ритм. Оскорбляли чувство меры. Мера, установленная и
освященная веками, как печать, сияла на лбу каждого добропорядочного
гражданина буржуа. Мера, когда сытому - сытое, а голодному - голодное. А Ван
Гог нарушал ее и был изгнан "этими господами".
Ван Гог покидает Боринаж, горестно восклицая! "Как много еще рабства на
свете!"
И на его рисунках возникают корневища рук ткачей, шахтеры, плачущие
женщины, землекопы. Картину он приравнивает к проповеди...
"Работа моя - это постижение сердца народа..." Ban Гог постоянно
говорит, что он труженик, рабочий человек, что для него счастье - рисовать
людей труда. Гордится, когда типографские рабочие вешают у себя его гравюру:
"Никакой успех не мог бы порадовать меня больше..." Художник внимательно и,
пожалуй, восхищенно изучает процессы труда - как люди копают картошку, моют
рыбу, собирают хворост и тряпье... Ощущает глубокое единение людей труда и
природы. Его "черные" женщины, несущие уголь по белому снегу, задавлены
поклажей, словно бременем жизни. Черными силуэтами бредут они по
замороженной пустыне. И кажется, что никогда эта печальная процессия не
достигнет цели - домишек, виднеющихся вдали. А на другом рисунке художника -
очень похожие силуэты старых ветл. Люди-деревья. Впрочем, он и сам
сравнивает ветлы с процессией стариков из богадельни.
"Затоптанная у края дороги трава... впечатление чего-то утомленного и
запыленного, подобно рабочему кварталу... видел маленькую группу кочерыжек,
совсем замороженную, и она мне напоминала группу женщин... у лавчонки, где
продается кипяток и горячие уголья".
Когда рисует пейзаж с железнодорожными путями, то стремится увидеть его
глазами железнодорожного сторожа, с досадой думающего: "Как сегодня
пасмурно!" Создает пейзаж, привычный взгляду рабочего человека.
Ван Гог мечтает: двери его мастерской распахнутся для нищих, которые
придут позировать и зарабатывать деньги в трудный час.
Одна лишь беда - ему нечем им платить.
Любимые персонажи его картин - крестьяне. Он даже называет себя
крестьянским художником. "Старый крестьянин" изображен на фоне полуденного
марева - красочные токи жизни кругами пульсируют на его лице и замерзают
белыми сосульками усов и бороды.
Ван Гог дивится, как глубоко умеют чувствовать эти люди. В сарае, где
телится корова, он наблюдает за крестьянской девушкой. На глазах у
девушки... "стояли слезы... Это было нечто чистое, святое, дивно прекрасное,
как Корреджо, как Милле, Израэльс".
"Едоков картофеля" называли ужасным полотном. Пир бедняков. В глазах
людей оцепенение молитвы. Они священнодействуют, поклоняясь картошке -
магической насыщающей силе. Обветренные, иссеченные в повседневном сражении
за жизнь руки-крюки как бы живут отдельно.
"Они праведно заработали свою пищу".
Ван Гог создал крестьянскую картину, на которой цвета земли, картофеля,
пыли, дыма, труда и бедности, - и она корявой дубиной поднялась против
салонного искусства: "Когда стойло пахнет навозом - это хорошо, на то и
стойло..."
Когда художник работал над картиной, он думал: следует писать полотна
"из самого сердца крестьянской жизни", обязательно показывать крестьянам -
кто они есть, как живут. Он хотел, чтобы от нее пахло настоящей крестьянской
жизнью - "салом, дымом и картофельным паром...".
Когда художник заходит в хижины и беседует с бедняками "у камелька", он
думает: "Откуда у них берутся силы?" Наверное, именно тогда к нему приходит
мысль о неизбежности грядущей революции.
"Искусство в полном смысле слова делается для тебя, народ". Разве не
слышна в этой фразе чеканная стилистика времен революции 1789 года и
Парижской коммуны? Разве не был прав добрый гражданин буржуа, почуявший в
Ван Гоге бунтаря?
"Мы находимся в последней четверти столетия, которая снова кончится
огромной революцией..." Предрекал революцию, ибо восхищался революциями
прошлых лет и ощущал "нездоровые испарения" общества.
Заявлял, что он революционер и бунтовщик. Мог горячо спорить прямо на
улице о социализме и баррикадах. Их он защищал. Его лучшие друзья исповедуют
те же взгляды. Один из них - письмоносец Рулен. Он запечатлен на портрете,
бесхитростный, простодушный, откровенный. Когда Рулен поет "Марсельезу", Ван
Гог вспоминает революцию 1789 года. Близок художнику и бывший коммунар,
бескорыстный торговец красками папаша Танги. Имя провидца Танги сейчас
неразрывно связано с именами больших художников, революционеров искусства.
Тогда же работы этих художников, непризнанных и нищих, находили у него приют
и задиристо глядели на прохожих с витрины его лавочки... Ван Гог изобразил
папашу Танги на фоне японских гравюр: весенним облаком плывет дерево,
улыбается изящная гейша, величественно высится гора Фудзияма. Скромнейший
папаша Танги выглядит сказочником и кудесником перед свершением чуда. Добрым
привратником страны Искусства...
Когда проповедник Ван Гог превратился в художника, он почувствовал в
себе "бурлящую силу". Но, с другой стороны, увеличилась опасность быть
расшибленным о скалы. Лишь в двадцать семь лет он утверждается в своем
призвании. Хотя достаточно прочесть его письма, чтобы понять: человек
одержим живописью. Стволы деревьев напоминают ему Дюрера, небо - Рейсдаля,
море - Добиньи, девушка - Перуджино... Работает самозабвенно и исступленно.
Следует совету Милле - "В искусстве надо не жалеть своей шкуры" - почти
буквально. Находит прекрасными слова Доре - "У меня терпение вола" - и готов
десять лет писать только этюды, чтобы затем одним взмахом кисти сотворить
совершенство. Он начал в двадцать семь, а через десять лет уже писал картину
за день, случалось, за час.
Неустанная работа подарила его рисунку ясность, одухотворенность линии,
абсолютную неуловимость. Рисунок подобен ртути - переливается, рассыпается,
соединяется; линии перетекают в другие, разбегаются штрихами и пятнами,
чтобы возникнуть гармоничным, точным изображением пейзажа или фигуры.
Рисунок сочетает поэтику и дотошную правдивость изображения. Любовь к детали
обосновывает фантазию настроения.
"Что такое рисование?.. Это - умение пробиваться через невидимую
железную стену, которая как бы стоит между тем, что чувствуешь, и тем, что
можешь".
Он истязал себя рисунком, пока железная стена не растаяла, пока
чувство, ощущение, наблюдение не стали оформляться в рисунок моментально,
сразу же, а грани между рисунком и живописью стерлись. Ван Гог стал делать
рисунок красками: "Рисунок есть живопись, живопись - рисунок".
В живописи он любил все. Краски и кисти, модель и пейзаж. Мог сочинить
в письме целую поэму горному мелу и плотницкому карандашу...
Что бы там ни было, а в четыре утра он уже сидит у окна или шагает по
улице со своим мольбертом. И не отходит от него по двенадцать часов в сутки.
"Работаю, как паровая машина", - говорит он.
Ничто не могло ему помешать. Солнце не сгонит с солнцепека, мистраль не
сшибет с ног, буря не отвлечет внимания от цветущей сливы. Влюбился в кусок
почвы, и даже гроза не смогла прогнать - обрадовался грозе: "Такой роскошный
глубокий тон приняла почва леса после дождя". Только пришлось снова
плюхнуться на колени в болото - до грозы начал "вещь с низким горизонтом".
Приходит ночь, он сооружает на шляпе подобие короны из горящих свечей и
пишет отражение звезд в реке. Обыватель, конечно, обходит его стороной,
глубоко изумляясь и негодуя. Обыватель не знает, что так же, случалось,
рисовал и Гойя.
Ван Гог призывал изучать модель и бесконечно фантазировать, жаждал
эксперимента, занимался самообразованием, много читал: Вольтера, Ренана,
Золя, Флобера, Доде, Тургенева, Мопассана, Гонкуров, Мишле, Шекспира, Гюго,
Диккенса, Эсхила...
Делал все во имя "рабочей лихорадки".
"В какие-нибудь полчаса ты должен придумать тысячу вещей", - говорил он
себе.
Быстрота, почти молниеносность его работы в последние годы - это
результат огромного труда и мастерства. Потому и "...картины являются, как
во сне". Потому чудотворен его нервный, порывистый, вибрирующий мазок.
Несколько прикосновений кисти - и возникает контур лошади и телеги, следы на
болотистой дороге ("Пейзаж в Овере после дождя"). Потому так велика
пластическая выразительность его картин. Массы воды на холме достигают
скульптурной отчетливости - ощутима вязкая плотность моря ("Побережье в
Схевениигене").
Но одного мастерства мало. Вслушайтесь, какая радостная гордость звучит
в его словах: "Природа говорила со мной". Только тогда он начинает писать
картину.
Природа и в самом деле говорила с ним, понимающим мастером. Природа
говорила с ним, потому что он шел к ней, обдирая руки и ноги, голодая и
замерзая, не жалея себя. Поднимался художник на уровень изображаемого и
находил в своем сердце и душе самый яркий отблеск - лишь тогда кисть ударяла
о холст: "Хочу, чтобы красота пришла не от материала, а от меня самого".
Картина отражает действительность взволнованной, а не бесстрастной,
когда художник разжигает краски огоньком своего темперамента. Ван Гог
чувствовал себя частью космических сил природы. Буря его вдохновляла. В
деревьях он видел живые существа. "Молодая рожь может иметь в себе нечто
невыразимо чистое, нежное... выражение спящего младенца". Художник
очеловечивал природу, знал ее не застывшей в кубах, прямоугольниках,
параллелепипедах, но в изгибающихся, переливающихся, бесконечных линиях, не
возникающих и не исчезающих. Его поразительные рыжие, серебристые, стальные
дороги - это беспрерывно текущие реки, артерии жизни. Его растрепанные,
вырывающиеся из вазы подсолнухи - маленькие солнца. Все комнаты своего
арльского домика он хотел расписать подсолнухами.
Художника постоянно привлекала ощутимая вещественность предметов.
Картофель хотел написать так, чтобы можно было почувствовать его шершавую
грубость и закричать от боли, когда он в тебя угодит.
Роща должна благоухать.
"Мысль... выразить излучением светлого тона на темном лбу; надежду -
какой-нибудь звездой, жар желания - лучами заходящего солнца..."
Природа говорила с ним, и случалось, восхищенный художник падал в
обмороке.
Грабарь писал: "Только одному Ван Гогу природа ответила взаимностью".
Ван Гог утверждал, что художник будущего будет великим колористом.
Таким художником стал он сам, проникая в глубину цвета и заставляя его
звучать музыкой и источать аромат.
"...дать солнцу и синему небу их силу и яркость, а сожженной и часто
меланхолической земле - ее тонкий запах тмина".
У хлебов он наблюдает "темный, золотисто-желтый тон - красноватый или
золото-бронзовый".
Осень - это "контраст желтых листьев на фиолетовых тонах".
Лето - "...синие тона, противопоставленные элементам оранжевого,
скрытого в золотисто-бронзовых хлебах"...
Ночная вода пенится "белым, желтым и серо-жемчужным хаосом".
Взгляните на его мостовую у "Террасы ночного кафе" - как она прекрасна,
как богато переливаются цвета! Критик Орье, впервые написавший о художнике,
замечал о колорите: "В нем чувствуется металл, сверкание драгоценных
камней".
Красные виноградники в Арле - "как красное вино". Резко интенсивные
цветовые контрасты: столкновения желтого цвета жизни и синего, почти
черного - неизбежности. Дорога вытекает из солнца и мерцает красками. Все
струится - из этого переливающегося движения вырывается пламя красных
виноградников. Собирая урожай, крестьяне словно гасят пожар.
Художник знал, какие цвета рассказывают о влюбленных, а какие кричат
злыми врагами, мог разложить цвет на бесчисленное количество градаций.
Помогал цвету вспыхнуть ярчайше или находил его отсвет в глубокой тени.
Понимал отношение цвета к добру и злу. И, если бы пришлось переметить
красками все человечество по его нравственным достоинствам, не смутился бы.
Палитра Ван Гога, вначале темноватая, к концу жизни стала искрящейся,
играющей, хохочущей и рыдающей.
"Все, что касалось цвета, приводило его в исступление".
Он чтил Делакруа, Веронезе, Рубенса, Веласкеса, желтый цвет Франса
Хальса.
Самый неказистый предмет раскрывался диковинным цветком перед человеком
в синей куртке мастерового.
Самый заурядный пейзаж бурно проявлял свой темперамент.
Ван Гог был бесконечно терпелив. Знал, что пейзаж, как хитрый продавец,
сначала распродает малоценное малознающим, и лишь потом, для самых
посвященных, его прилавок вспыхнет парчой, шелками да бархатом.
Час наступал, художник начинал свой лихорадочный труд.
"Я сказал себе: не уйду, пока... не появится кое-что
от осеннего вечера, нечто таинственное, исполненное серьезности".
Чтобы ждать, надо еще знать, что выберешь. Полотно Ван Гога "Ночное
кафе в Арле" называли жутким... Художник именовал его местом, "где можно
сойти с ума или совершить преступление". Перед нами изображение "раскаленной
бездны", ожидающей пришествия сатаны. Дверь до жути тихо-спокойной комнаты
приоткрыта. В комнате разлилось остановившееся ночное время. Желтые блики
ламп плывут в нем,, как в густой воде. И тонут одинокие дремлющие фигуры,
словно мотыльки, попавшие в ловушку. "Я попытался выразить неистовые страсти
красным и зеленым цветом. Комната кроваво-красная и глухо-желтая с зеленым
бильярдным столом посередине; четыре лимонно-желтые лампы, излучающие
оранжевый и зеленый. Всюду столкновение и контраст наиболее далеких друг от
друга красного и зеленого; в фигурах бродяг, заснувших в пустой печальной
комнате, - фиолетового и синего... Белая куртка бодрствующего хозяина
превращается в этом жерле ада в лимонно-желтую и светится бледно-зеленым".
Ван Гог был великим цветочувствителем (слово, открытое
Петровым-Водкиным).
Однажды он восклицает: "Если бы я осмелился дать себе волю... начал бы
цветом создавать подобие музыки".
У нас Скрябин стремился сочетать музыку с живописью.
Добрый гражданин буржуа не понимал творчества Ван Гога - бунтарского по
своему духу и так неуместно, мужицки-грубо выглядевшего рядом с "вершинами"
салонного искусства: изображениями томных нагих красавиц, бытовыми
анекдотами, сценами приятно-холодно-выспренней истории. А он, видите ли,
предпочел бы служить лакеем в ресторане, чем изготовлять "акварели на манер
некоторых итальянцев". Правда, и в ресторан ему, одетому в обноски отца или
брата Тео, было не попасть. Ван Гог понимал, что, если собираешься искать
заказы на вывески, не следует при этом иметь вид голодного и нищего. Чтобы
представить себе, каков был голодный Ван Гог, посмотрите на "Едоков
картофеля". Он ест только черствый хлеб, потому что черствый хлеб стоит
дешевле. Ван Гог заболевает от истощения, выбивается из сил в поисках
модели. Добрый гражданин буржуа запрещает прихожанам и жителям позировать,
мол, художник нечист, заразен, опасен социально! Обстоятельства гонят Ван
Гога по всей Европе: Голландия его первая родина, Франция - вторая. Иногда
приходится странствовать пешком, стирая в кровь ноги, спать в сене, на
телеге и хворосте, голо-.дать.
"Все время у меня в мозгу и в теле оставалось ощущение голода..."
Ему не давали есть и не разрешали любить.
Он считал: "Полюбить всерьез - открыть новую часть света".
Женщину, которую он полюбил, отдаляют от него. Ван Гог кладет руку в
огонь лампы: "Дайте мне повидаться с ней на то хотя бы время, сколько я
выдержу..."
Вопль остался неуслышанным.
Он был странным художником, чьи картины не покупают; человеком, который
не служит и не стремится в ряды добрых граждан-буржуа. И его отлучили от
любви. Его, человека, остро и тонко чувствующего, заставили еще сильнее
страдать. Оттого его "Улица" пустынна, длинна, однообразна, как жизнь,
которую не хочется пройти.
Его нежность и мечта о жизни, подобной песне жаворонка, обращаются на
цветы. Он охотно рисует маки, васильки, незабудки, хризантемы, ирисы,
розы... Его полотно "Букет в медной вазе" сияет на голубом фоне, мерцающем
белыми блестками, как утреннее море. Цветы безмятежны, написаны без мук, с
признательностью отдохновения. Художник называл их "символами
благодарности".
Конечно, были у Ван Гога и свои праздники.
Когда к нему в мастерскую пришел настоящий (!) художник.
Когда он купил хороший ящик с хорошими красками.
Когда наконец-то появляются крепкие штаны и такие же крепкие ботинки.
Он пройдет в этих ботинках много дорог и навсегда запечатлеет им свою
благодарность - напишет на холсте старые, истоптанные, но все еще
несокрушимые ботинки-битюги...
Главный его праздник - письмо от Тео.
Ван Гог отважно бросался в самую пучину жизни еще и потому, что знал:
будет погибать - Тео поможет.
Его молитва всегда обращена к Тео. Брат - это все: отец, мать,
единственный друг.
Из месяца в месяц, из года в год Тео шлет ему деньги и свое слово,
неизменно исполненное добра, тепла и веры.
Тео принимает на свои плечи частицу его страданий. Ведь письма Винсента
как молнии, брат безропотно и терпеливо выносит их разряды.
История человечества навсегда сохранит память о двух сердцах, бившихся
почти в унисон.
Винсент - Тео: "Я всегда чувствую тебя около себя..."
Тео о Винсенте: "Он - сама доброта".
Винсент о картинах: "Оба мы создали их".
С помощью Тео он надеялся собрать объединение художников, которое
станет у истоков нового Возрождения живописи. Художники, хотя бы самые
близкие, должны запеть общую песнь - ритм песни победит огромную тяжесть
работы. (Примерно в то же время в России возникает артель петербургских
художников, а затем Товарищество передвижных художественных выставок.)
Главная цель, полагал Ван Гог, искусство для народа - он считал это
высочайшей и благороднейшей задачей каждого художника. Вдохновенный агитатор
и неумелый организатор, он пытается объединить хотя бы малую группу
художников, чтобы легче выживать, совместно писать картины, распространять
среди рабочих и крестьян рисунки. Девизом возглашаются "честность, наивность
и верность". Последняя надежда - домик в Арле, где он поселяется, чтобы
отсюда, с юга Франции, начать поход Возрождения под знаменами новой
живописи. Ему нужны большие деньги - для хороших и бедных художников,
которые отовсюду приедут в Арль, в артель, где воцарятся дружба, братство,
любовь.
"Птица в клетке отлично понимает весной, что происходит нечто такое,
для чего она нужна... она говорит себе: "Другие вьют гнезда, защищают
птенцов и высиживают яйца", и вот уже она бьется головой о прутья клетки. Но
клетка не поддается, а птица сходит с ума от боли... Что может разрушить
тюрьму?.. Дружба, братство, любовь - вот верховная сила, вот могущественные
чары, отворяющие дверь темницы... Там... где есть привязанность,
возрождается жизнь".
Но денег нет, силы подорваны и "ателье юга" терпит крах. К Ван Гогу
приходит болезнь - художник в лечебнице. В картине "Вид Арля" три синих
голых. ствола деревьев на первом плане кажутся гигантскими прутьями этой
решетки: за ними сады и дома города, так и не ставшего родным. Клетка
оказалась невероятно крепкой. Птица начала сходить с ума от боли. Мир
сворачивается в спираль. Но по-прежнему художник притаскивает после тяжелого
трудового дня холст - "маленький походный музей", где собирались "куски"
жизни. Мазки пляшут в хороводах, возникает танец цвета - свободный, буйный,
неудержимый. Беспокойно ворочающаяся почва ("Оливковая роща") рождает живые,
извивающиеся, стонущие о чем-то деревья. Они корчатся в родах. Помните, как
сказано у поэта: "Улица корчится безъязыкая" - голубовато-стальные стволы,
горя нетерпением, рождают зелень листвы, буквально кричащую в небо - крик
этот рождает движение небесной материи...
В небе проносятся торжественные вихри ("Звездная ночь"), бешено скачут
разгулявшиеся светила над тихим спокойным городком. Космос встречается с
землей, их соединяет взрывающееся из земли и извергающееся к звездам
зеленовато-коричневое пламя любимого Ван Гогом кипариса.
"...Вид звезд заставляет меня мечтать".
"Дорогу в Провансе" и вовсе называли фантастическим пейзажем. Дорога
рекой времени течет к кипарису, мимо кипариса. А он устремляется в
сине-голубое небо, где сияют огромные светила. Создается впечатление
единого, бесконечно движущегося мироздания. Заточенный в лечебницу художник
наблюдает сквозь решетку необозримые хлебные поля, видит в них свою печаль и
одиночество. Оно бежит, это неуютное дикое одиночество, словно обжигаясь
желтым огнем хлеба, повергнутое в смятение порывистой нервной дорогой,
напуганное зловещим вороньем, вылетающим из нависающего темно-синего неба
("Стая ворон над хлебным полем").
Оно было гулким и звенящим, как если бы он сидел на дне глубокой
металлической бочки. Или каменной. Это оттуда так отчаянно, с надеждой и
безнадежностью повернута к нам рыжая голова художника - из цепи заключенных,
идущих круг за кругом меж неодолимых ржаво-плесенных стен тюрьмы ("Прогулка
заключенных"). Шаг за шагом. Руки за спину. Скользят тени по отполированному
полу каменного мешка. Бесконечность обреченности.
"В будущем будет искусство такое прекрасное, такое юное, такое
настоящее и в то же время такое правдивое, что, если мы сейчас отдаем за
него нашу молодость, мы только выигрываем в радости".
Иногда он жил радостно. В это трудно поверить, глядя в его
недоверчивые, тоскливые, "глухие" глаза ("Автопортрет"). Без гроша, без
приличной одежды, с коркой черствого хлеба и горстью каштанов, одинокий в
кипящем людском море, - он жил радостно, когда брал в руки кисть, когда
возжигал масло в светильниках искусства. Ради этого ему хотелось прожить не
одну жизнь - хотя бы две... Но добрый гражданин буржуа сделал и отмеренные
художнику годы невыносимыми. Его злая молва лаяла изо всех углов, что
живопись Ван Гога не стоит ни гроша. Цена тебе - ни гроша! А Ван Гог
когда-то написал такую простую, емкую, как формула, фразу: "Кто любит -
живет; кто живет - работает; кто работает - имеет хлеб". Любовь у него
отняли и объявили его, рабочего человека, неспособным зарабатывать хлеб.
Неспособным внести свою лепту в искусство будущего - гасили его светильники.
И он разучился смеяться.
Начал падать в пропасть, хватаясь, впрочем, за любые соломинки.
Можно понять глубину его отчаяния: "соломинкой" оказывается и
иностранный легион. Ван Гог хочет завербоваться легионером!
"Человек несет в душе своей яркое пламя, но никто не хочет погреться
около него... Ожидать того часа, когда кто-нибудь придет и сядет у твоего
огня?"
Добрый гражданин буржуа превратился в ворона и зловеще крикнул:
"Никогда! Твои картины навсегда останутся лежать, где и ныне - в сарае для
коз".
Ван Гог вынимает пистолет.
"Я борюсь изо всех сил".
"Шаг мой колеблется".
Контурная, почти исчезающая в солнечных лучах фигура-тень спешно,
трудолюбиво и неумолимо убирала с поля жизнь: клубящиеся хлеба ("Жнец").
Пистолет
выстрелил. Пришел жнец, "который молчит под палящим солнцем", и сжал
колос.
Художник, этот вечный странник и мученик, сказал на прощанье: "Как я
хочу домой..."
В последний путь его провожали картины. Они склонились у его праха, как
боевые знамена.
"Живописцы... беседуют, лежа мертвыми в земле, со следующими
поколениями при помощи своих произведений".
В последний путь его провожало солнце, такое безжалостное и такое
животворящее; солнце, которому, как писали, он хотел посмотреть прямо в
глаза.