Осипов Г. История социологии в Западной Европе и США

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма

Карл Маннгейм внес большой вклад в область социологических исследований, в развитие социологии знания; это наиболее ценная и выдержавшая испытание временем часть его работы. Социология знания изучает взаимоотношения между мышлением и обществом и относится к социальному познанию.
Пока естественные взаимозависимости мышления и общества не были достаточно четко разработаны, Маннгейм на всех этапах своей работы обращал особое внимание на изучение структур, в которых они так или иначе присутствовали. Понятия структуры и взаимосвязи являются главными и присутствуют во всех его работах. Не распыляясь и не углубляясь в отдельные идеи, он сконцентрировал внимание на том, что мышление есть деятельность, которая должна быть связана с социальной деятельностью, образуя структурную систему.
По Маннгейму, социология «стремится с самого начала толковать индивидуальную активность во всех сферах в контексте группового опыта» [7, с. 27]. Мышление никогда не являлось привилегированным видом деятельности, свободным от влияния общественной жизни, поэтому оно должно быть понято и объяснено внутри данного контекста.
Не данный индивид «противостоит миру и в борьбе за правду создает мировую точку зрения на основании своего опыта... Гораздо более правильно считать, что познание с самого начала является общим процессом групповой жизни, в котором каждый открывает свои знания в структуре общей судьбы, общей деятельности, преодолевая общие трудности» [7, с. 26].
Всякий, кто обратится к Маннгейму для того, чтобы узнать полное и последовательное исследование взаимоотношений познания и общества, будет разочарован. Маннгейм был человеком восприимчивым к различным направлениям мысли, ко многим доктринам и перспективам. Этим объясняются многочисленные противоречия в его работах, которые затрудняют читателей, но о которых он сам хорошо знал. В конце жизни он писал членам семинара по социологии знания: «Если в моей работе есть противоречия и несоответствия, то это, я думаю, происходит не оттого, что я проглядел,их, а потому, что я изучал тему до конца, даже если она противоречит другим положениям. Я иду на это потому, что я

Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма 429
думаю, что в этой маргинальной области человеческого познания мы не должны скрывать несоответствия... наша обязанность показать больные места человеческого мышления в его настоящей стадии» [12, с. 571].
То, что Маннгейм сказал об одной определенной работе, является верным для всех его работ по социологии знания. В течение всей жизни он стремился объединить различные направления и синтезировать их по-новому. В письме, процитированном выше, он сказал: «Я хочу сломать старую эпистемологию, но еще не преуспел в этом полностью» [12, с. 572].
Поисковый характер работ Маннгейма делает сжатое изложение его главных идей чрезвычайно трудным. То, что может быть подчеркнуто в одном месте как характерное утверждение, опровергается в другом, часто даже в одной и той же работе. Также невозможно выделить более ранние или более поздние взгляды, как можно сделать, например, в критических и докритических фазах мышления Канта. Часто поздние формулировки Маннгейма напоминают очень ранние и сильно противоречат формулировкам среднего периода.
Маннгейм был пионером, посягнувшим на границы познания, чего более осторожные мыслители избегали. Он расплачивался за свою смелость: несмотря на то, что он дал блестящие отправные точки, подходы и подвел к дальнейшему исследованию, он не мог воспользоваться плодами своих стараний, оставляя своим наследникам привилегию войти в землю обетованную, которую он сам смог только интуитивно осознать.
Маннгейм различал два подхода к объектам культуры и интеллектуальным явлениям. Они могут быть поняты как бы изнутри таким образом, чтобы их имманентные значения открылись исследователю; второй подход как бы извне, как отражение социального процесса, в который неизбежно включен каждый индивид. В таком аспекте познание понимается как экзистенциально определенное, как seinsverbunden.
Маннгейм обобщил программное положение Маркса о зависимости системы идей от социальной, в особенности классовой обусловленности их сторонников [10, с. 6]. Маннгейм трансформировал то, что Маркс в основном использовал как средство полемических атак против его буржуазных противников, в главный инструмент анализа, который может быть одинаково эффективно использован как в изучении марксизма, так и любой другой системы мышления. Маннгейм считал, что все идеи, даже истины относительны и, соответственно, подвержены влиянию социальной или исторической ситуации, из которой они возникают. Самый факт, что каждый мыслитель связан с конкретной группой в обществе, что он имеет определенный статус и исполняет конкретную социальную роль, определяет его интеллектуальный кругозор. Люди не рассматривают

430 Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма
мировые события с абстрактных позиций созерцающего разума вообще, не делают этого исключительно как отдельно взятые личности. Напротив, они действуют, объединяясь или противостоя друг другу в разных организованных группах, и пока они так поступают, они и мыслят одинаково или различно [7, р. 3].
Маннгейм определяет социологию знания как теорию социальной или экзистенциальной обусловленности мышления. Согласно его точке зрения, все познание и все идеи локализованы, хотя и в разной степени, внутри социальной структуры или исторического процесса. Иногда определенная группа может иметь более полный доступ к пониманию социального феномена, чем другие группы, но ни одна из них не может иметь абсолютного доступа к нему. Идеи имеют корни в различных отрезках исторического времени и социальной структуры, поэтому мышление неизбежно является перспективным.
У Маннгейма говорится: «„.перспектива... есть нечто большее, чем просто формальное определение мышления. Она обозначает способ, при помощи которого индивид видит объект, событие, что он воспринимает в нем и как он истолковывает его. Перспектива также относится к качественным элементам в структуре мышления, элементам, которые обязательно должны быть пересмотрены формальной логикой. Именно эти факторы определяют то, что два человека, следующие одним и тем же формально логическим правилам, могут судить об одном и том же событии очень различно» [7, р. 244].
Как в пословице, где семь слепцов пытались описать слона, индивиды, видящие общий объект с разных углов зрения из-за своего собственного социального расположения, способны прийти к различным познавательным выводам и различным оценкам. Человеческое мышление зависит от ситуации.
Понятие об экзистенциальном определении познания является краеугольным камнем в доктрине Маннгейма. Такое определение, аргументирует Маннгейм, было дано, когда можно было показать, что «процесс познания в действительности не развивается исторически в соответствии с имманентными законами, что он не вытекает только из «сущности вещей» или из «чисто логических возможностей» и что он не управляется внутренней диалектикой» [7, р. 240].
Тезис об экзистенциальном определении познания в дальнейшем укрепляется, аргументирует Маннгейм, когда может быть показано, что эти экзистенциальные факторы относятся не только к возникновению идей, но они проникают в их формы и содержание, и что они решительно определяют кругозор и интенсивность нашего опыта и наблюдательности, т. е. «перспективу субъекта» [7, р. 240].
Главное утверждение Маннгейма заключается в том, что различаются не только основные ориентации, оценки и содержание идей, но и способ постановки проблемы, тип сделанного подхода и


Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма 431
даже категории, в которых опыт подытожен, накоплен и собран в определенный порядок в зависимости от социального положения наблюдателя [7, р. 130]. Маннгейм, другими словами, использует определенную концепцию идеологии, в которой модели познания, их форма, содержание рассматриваются как бы связанными с социальной позицией участников. Один из примеров Маннгейма поможет проиллюстрировать это: «Когда в начале XIX века старомодные германские консерваторы говорили о «свободе», они подразумевали право каждого сословия жить в соответствии с его привилегиями. Если он принадлежал к романтико-консервативному и протестантскому движению, он понимал это как «внутреннюю свободу», т. е. право каждого индивида жить в соответствии с его собственным индивидуальным пониманием свободы. Когда либерал того же периода, используя термин «свобода», думал о свободе точно с позиции тех привилегий, которые для консерватора старого образца казались самим основанием свободы... Короче говоря, даже в формулировках общего представления угол зрения направляется интересами наблюдателя. Мышление именно направляется в соответствии с тем, чего ожидает определенная социальная группа» [7, р. 245].
Маннгейм не дает точного определения типов взаимосвязи между социальной структурой и познанием. Он считает, что термин «экзистенциальное определение» не включает в себя причинную последовательность, и подчеркивает, что только эмпирическое исследование раскроет точную сущность отношений в конкретных случаях.
Однако, как показывает Мертон [11, р. 498], он использует разные переменные для указания на связь между мышлением и социальной структурой. Иногда он говорит, что социальные силы были прямой причиной интеллектуальных результатов. Иногда же он относит возникновение формы мышления к «интересам» субъекта. В иных же случаях он утверждает, что направленность внимания субъекта приводит его к данным идеям, а не к другим. И тем не менее есть абзацы, где он вводит такие типы понятий, как «выборочное сходство», «совместимость» или «согласованность» между специфическими социальными и историческими ситуациями и типами интеллектуальных результатов. И наконец, нетрудно найти у Маннгейма относительно слабые формулировки о взаимоотношениях между мышлением и обществом. Например, вместо отстаивания прямого влияния социальных факторов он только отмечает, что возникновению определенных групп идей предпослано возникновение определенных групп, которые станут их носителями. Маннгейм, другими словами, расширительно трактует связь между «подструктурой и суперструктурой», используя терминологию Маркса. Когда он, казалось бы, собирается защищать, что определенные социальные силы являются необходимым и достаточным условием для

432

Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма



I
появления определенных идей, в следующий момент он подчеркивает, что социальные факторы лишь способствуют тому, что определенные идеи находят свое выражение и добиваются того, чтобы их услышали. В новой массе трудов Маннгейма различное социальное положение носителей идей выражено в основном в терминах классовых факторов. Мышление привилегированной знати отличается от мышления отчужденных от нее; идеи среднего класса являются контрастом идеологии феодального общества; утопическая мысль, основанная на будущей ориентации непривилегированности, прямо противоположна идеологическому мышлению, выражающему защиту настоящего порядка тех, кто имеет выгоду от своего настоящего положения. Маннгейм не ограничивает себя программой изучения, наследованной от классового анализа Маркса. Он включает множество других социальных факторов, таких, как статус групп и профессиональные категории, как экзистенциальные определители идеи. Например, в своих блестящих описаниях социальных корней мышления германских консерваторов в первой четверти XIX века Маннгейм показывает, как в Пруссии, где переход феодального общества от сословного к классовому в его начальных стадиях, — как отклик на Французскую революцию — зародился как раз в тех слоях, собственная история и природа которых дали возможность возникнуть политически активным аристократии и бюрократии [4, р. 121]. Таким образом, тогда как во Франции анализ социальной детерминации идей должен концентрироваться на хорошо развитой классовой структуре французского общества, в Германии социальные истоки идей придется искать главным образом в общественном статусе имущего сословия.
Привлекателен еще один фактор, которому Маннгейм уделял особое внимание, это различные отношения поколений к идеям. Действительно, можно считать, что некоторое отрицательное отношение в прошлом к социологии поколений Маннгейма и его «новое открытие» в настоящем — яркий пример экзистенциального определения познания. Маннгейм считал, что «факт принадлежности к определенному классу и принадлежность к поколению или возрастной группе имеет то общее, что оба эти фактора наследуются индивидами, легко определяя их место в социальном историческом процессе, ограничивая сферу их потенциального опыта и направляя в определенное, характерное для них русло их мышление и исторически оправданные действия» [9, р. 251].
Например, романтическая консервативная молодежь и либерально-рационалистическая молодежь в послереволюционной Франции не только различны по своей идеологии, но и «были просто двумя противоположными формами интеллектуального и социального реагирования на исторические события, переживаемые всеми вместе» [9, р. 304]. Они образовывали различные объединения, принадлежа в действительности к одному поколению. Точно

Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма

433

так же сегодня хиппи и новые левые могут рассматриваться как принадлежащие к различным направлениям внутри поколения, ответственным за свои разные пути, за исторические события, переживаемые всеми вместе. У них одно поле деятельности, хотя и действуют они различно.
Маннгейм подчеркивает, что его теоретический вклад в социологию знания разделяется на две части: самостоятельный вклад, включающий «чисто эмпирические исследования посредством описания и структурного анализа реального влияния социальных взаимоотношений на мышление», и эпистемологическое исследование влияния этих взаимоотношений на действительность» [7, р. 239]. Может показаться, что он значительно более преуспел в первой части, нежели во второй. В эпистемологических вопросах Манн-гейм был непоследователен и стал легкой добычей критиков. Тем не менее эти вопросы постоянно занимали его, а иногда, казалось, брали верх над эмпирическими исследованиями.
Маннгейм не давал четкого ответа на вопрос: способна ли социология знания внести вклад в установление настоящей ценности утверждения. Согласно его точке зрения, истина утверждения может быть установлена только в результате исследования социального положения его автора. Во многих неосторожных заявлениях Маннгейм был близок к универсальному эпистемологическому релятивизму, что оставило его беззащитным перед критиками, отмечавшими противоречивость такой позиции [1, с. 87].
В средний период своей деятельности Маннгейм утверждал, что все мышление неизбежно имеет идеологический характер. Критика вскоре подчеркнула, что такая позиция, кроме противоречия самому себе, поведет к полному релятивизму и нигилизму. Уязвленный, Маннгейм сделал несколько попыток спасти это суждение от критики. Иногда он использовал как аргумент прагматическую теорию приспособления к требованиям определенных исторических ситуаций. В таком контексте идеологическая установка является действенной, если она помогает приспособлению общества на данной исторической стадии, и противоположная установка несовершенна, если она не может способствовать такому приспособлению. Эта точка зрения явно уязвима. Суждения о том, что способствует приспособлению, а что нет, не только нормативны, но и должны быть в лучшем случае суждениями ex post facto. Во многих случаях решить, как те или иные идеи помогают исторической приспособляемости, возможно только после события, и невозможно давать такие оценки идеям, сопутствующим событию.
Когда прагматический критерий оказался неудовлетворительным, Маннгейм обратился к другому решению дилеммы. Используя мнение, впервые выдвинутое его учителем Альфредом Вебером, он теперь утверждал, что, хотя все слои и группы общества воспроизводят идеи, зависимые от экзистенциальной позиции их

434

Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма



сторонников, существует и другой тип людей — «социально обособленная интеллигенция» (die sozial freichwebende Intelligenze), способная к неискаженному и глубокому мышлению, к подлинному знанию. Маннгейм отстаивал эту точку зрения, считая, что интеллигенция отрекается от своих корней и, вступая в продолжительный диалог друг с другом, освобождается в обоюдной критике от следов своих первоначальных пристрастий, она в своих спорах способна оторваться от земли и достичь Олимпа.
В его последних работах попытки внести изменения в эпистемологию не предпринимались. Утверждая, что все мышление обязательно идеологическое и тем не менее несовершенное, теперь он предпочел значительно менее дебатируемый аргумент, который гласит, что перспективное мышление не обязательно должно быть неверным, но оно может быть односторонним из-за взглядов социального слоя общества, поддерживающего его. Вместо обязательного идеологического характера всех положений мы теперь имеем утверждение, что перспективное мышление «может просто представить неполный взгляд». Это ослабляет доктрину Манн-гейма, названную «реляционизм». Но из-за заявления о том, что социальное положение мыслителя «не имеет никакого отношения к определению истинности утверждения» [1, р. 256], доктрина реляционизма Маннгейма приближается к позиции уместности ценности (Wert-beziehung), которую неокантианство и Макс Вебер разработали задолго до него. Этим без особого успеха кончилась эпистемологическая революция.
Когда Маннгейм использовал социальное познание как конкретный инструмент исследования в соответствующих сферах, он был гораздо удачливее, чем когда он отвлекается на сомнительные эпистемологические баталии. Его очерки, например, «Консервативное мышление», «Проблема поколения», «Соревнование как культурный феномен», «Демократизация культуры» и «Проблема интеллигенции» будут широко изучаться тогда, когда экскурсы Маннгейма в эпистемологию станут интересными, пожалуй, только нескольким философам. В этих работах склонность Маннгейма к неопределенности мышления и выражения, его тенденция, например, собрать вместе под термином «познание» такие несоизмеримые понятия, как политические взгляды, этические суждения, категории мышления, эмпирические наблюдения и др., часто снижают ценность его исследований. Тем не менее он помог открыть новую область социологического знания, показывая на конкретных примерах, как глубоко мыслители связаны с историческим и социоструктурным контекстом, в который они экзистенциально включены. Маннгейм обратил наше внимание на то, что ученые связаны многими звеньями одной цепи с миром и> современников.

1. Социальная реконструкция 435
1. Социальная реконструкция
После захвата в Германии власти нацистами Маннгейму пришлось эмигрировать в Англию. Здесь вся его интеллектуальная ориентация и направление деятельности претерпели огромные изменения. Он оставил свою длительную работу над социологией знания и посвятил оставшиеся годы жизни «Диагнозу нашего времени», совершенствованию социологии, социальному планированию и социальной реконструкции.
Его английские работы (так же как и работы перед его эмиграцией) разительно отличаются от ранних работ. Совершенно кабинетный ученый со слабо выраженными левыми симпатиями теперь становится активным, Маннгейм пишет теперь как преследуемый человек. Поднимающаяся волна фашизма угрожала поглотить всю Европу, и Маннгейм чувствовал, что ученому больше нельзя оставаться в своей академической башне, когда вся цивилизация того и гляди провалится в бездну фашизма.
«Диагноз» Маннгейма начинается с утверждения, что современный кризис цивилизации можно проследить в процессе «фундаментальной демократизации». Если в предыдущие века элите удавалось лишать основную массу человечества весомого слова в политике, то теперь монополия элиты на политику и культуру была уничтожена. «Теперь растет число социальных групп, борющихся за влияние и контроль в социальной и политической сфере и требующих признания их личных интересов. Тот факт, что эти социальные группы вышли из интеллектуально низших групп, является угрозой для тех выходцев из элиты, которые в прошлом пытались держать массы на низком интеллектуальном уровне» [8, р. 25]. Но подъем масс является угрозой не только элите. Так как этими массами, требующими к себе внимания в политической сфере, движут нерациональные побуждения и эмоции, то можно сказать, что эти массы угрожают всему обществу. Общество, в котором рациональные навыки мышления распределены неравномерно, является нестабильным [8, р. 46]. Можно оказаться поглощенным всплеском дезорганизованного и нерационального массового движения, если не препятствовать волне иррациональности, вырывающейся из низких слоев общества. Старая элита, упустив свою власть, больше не может быть лидером. «Чем более индустриализировано общество, чем более сложным является труд и его организация, тем шире будет сфера человеческой деятельности, которая будет функционально рациональна и потому неуклонно будет идти вперед» [8, р. 55]. Но с этим увеличивающимся единообразием появятся и варианты совсем не рационального поведения людей, которые захотят избежать заточения в ритм организованной и рациональной жизни. Сложный мир современной функциональной рациональности покажется чуждым и непонятным обыкновен-

436 Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма
ному человеку, особенно во время кризиса, когда «разрушается рациональный механизм социальной жизни» [3, р. 59]. Люди в такие периоды переживают «положение ужасающей беспомощности... так же как природа казалась загадочной для примитивного человека, и его глубочайшее чувство тревоги выросло из непонимания сил природы, так же и для современного человека непонятным является механизм деятельности социальной системы, в которой он живет, с ее экономическими кризисами, инфляцией и так далее, что стало источником непрестанного страха» [8, р. 59].
Только полностью реконструированная социальная система, основанная не на плохо скоординированной активности людей, принужденных держаться вместе силами рынка, а на осознанном планировании, — только это может дать надежду на спасение западной цивилизации. Современный кризис требует развития нового стиля социального мышления, который опять позволил бы рациональности управлять делами людей. Только на уровне «планируемого мышления» социальный мир может быть поставлен под контроль демократического государства. Ничего другого не требуется, только полная перестройка человеческого мышления и человеческой воли. Там, где невидимая рука Господа не спасла нас и привела к настоящим затруднениям, должно помочь демократическое планирование. «Каждый из нас знает теперь, что после этой войны нет пути обратно к политическому невмешательству общества, такая война, как эта, является создателем молчаливой революции, готовящей дорогу к режиму нового порядка» [5, р. 38].
Демократическое планирование, по Маннгейму, ни в коей мере не означает только экономическое планирование. Планирование должно вести ко всеобщей социальной реконструкции. Это должно, в частности, привести ко вторичной интеграции людей в группы, сформированные по разным основаниям. «Великие психологические и социологические проблемы в будущем -- это как организовать инертные массы и толпы в различные виды групп» [5, р. 93]. Не только материальное благосостояние горожан будущего должно быть спланировано, но даже их душевное благосостояние нельзя оставлять на волю случая. Поэтому Маннгейм, в основе своей агностик, был склонен защищать возрождение религии как средства против дезинтеграции. И поэтому он подчеркивает роль христианской церкви в восстановлении моральных ценностей, утеря которых была наследием политического невмешательства. «Социологи должны понять, что по многим причинам духовная власть нужна для интеграции людей» [6, р. 312]. «В прежние времена религия была стабилизатором, сегодня мы возвращаемся к ее опыту за помощью» [6. р. 313].
Все, что помогает новой интеграции людей и восстановлению порядка, который теперь почти разрушен, должно быть воссоздано. «Образование, непрерывное образование, социальная деятель-

1. Социальная реконструкция 437
ность, суды над несовершеннолетними, руководство детскими клиниками, образование родителей, предпринимаемые некоторыми институтами, старыми и новыми,— все это является орудиями в наших руках... Религиозные, региональные, группы по интересам, профессиональные, возрастные группы разовьют множество подходов к оценкам, что выльется в общепринятую ценностную политику, без которой ни одно общество не выживает» [5, р. 29].
Маннгейм верил, что в спланированном обществе будущего выбор лидеров также не может быть оставлен на волю случая. «Личное соревнование лидеров в спланированном обществе приведет к усилению системы способов выбора лидеров. Вместо того чтобы принять как должное тот факт, что свободное соревнование автоматически приведет нужного человека наверх... научный подход обещает метод выбора более строгий в зависимости от способностей и заслуг...» [6, р. 95—96].
Маннгейм старался вновь и вновь доказать, что избранная научная элита, занимающаяся социальным планированием, элита социологов нового стиля и моральных лидеров должна быть ответственной перед другими членами общества и не должна навязывать свою волю обществу. Но также становится ясно, что социальное планирование, проводимое элитой, и демократический процесс — явления несовместимые; и досадно путанные рассуждения Маннгейма здесь не рассеивают тумана. Он никогда реально не рассматривал вопрос о том, кто руководит лидером и кто «планирует плановиков». Вместо этого у него была привычка уходить от вопроса, прибегая к неясным формулировкам. Маннгейм делал различие между тем, что он называл случайная власть и функциональная власть. Он требовал, чтобы в обществе будущего случайная власть исчезла. «Наша проблема сейчас состоит в том, чтобы добиться контроля над разными центрами случайной власти, чтобы скоординировать и сплотить их в более всестороннюю модель, чтобы постепенно вынудить их исполнять функции служения обществу» [6, р. 69]. Но то, что может быть функциональной властью для одних, может оказаться случайной властью для других. Это зависит от конкретной ситуации.
Работы Маннгейма британского периода не выдержали проверку временем. Он пытался преодолеть проблемы, которые до сих пор окружают тех из нас, кто хотел бы создать плановое общество, защищающее демократические права и гражданские прерогативы. Но его формулировки кажутся теперь слабыми из-за влияния на них того времени, в которое он их писал.
Обещанный синтез идеи планирования и демократии, научного лидерства и саморегулирования обернулся на поверку делом словесного примирения. Эти проблемы все еще остаются нерешенными. Хотя современный читатель, и может извлечь большую пользу из трудов Маннгейма для пояснения источников наших


438 Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма
современных затруднений, он все же уходит от этих работ с чувством разочарования.
2. Интеллектуальная жизнь Будапешта
Новая молодая интеллигенция Будапешта сделала своим главным центром Общество социальных наук и его журнал «Двадцатый век» (Huszadik Szazad).
Общество финансировало переводы работ таких авторов, как Герберт Спенсер, Лестер Уорд, Бенджамин Кидд, Карл Каутский и Густав Ратценхофер. Находясь под сильным влиянием идей Конта и Спенсера, общество многим напоминало британское фабианское общество или американское прогрессивное движение. Оно вело пропаганду рациональной и научной политики. Демократическое по программе, оно имело некоторый политический контакт с крестьянством и с постепенно выделяющимся рабочим классом и его представителями в социал-демократической партии. Однако сильные венгерские национальные чувства, которые, казалось, были также сильны и среди недавно ассимилированной еврейской интеллигенции, как и среди мадьярской, делали их всех неспособными к установлению контакта с национальными меньшинствами. В результате эта интеллигенция осталась изолированной, она уже была приговорена к политическому бессилию.
Золтан Хорват, историк этой группы, пишет: «В прогрессивном интеллектуальном движении всегда встречаются одни и те же имена; движение всегда ограничено тем же узким слоем общества, несколькими интеллигентами, которые объединяются вокруг радикальной социологии» [2, р. 353]. Несколькими годами позже возникла ложа Свободных масонов, связанная многими идеологическими и личными узами с прогрессивной интеллигенцией Общества социальных наук. Эта ложа была названа именем венгерского революционера Игнаца Мартиновича, в ее состав входили многие ведущие социальные реформаторы и некоторые из интеллектуальных лидеров социал-демократической партии. Эта ложа в свою очередь способствовала созданию студенческого общества — кружка Галилея, где молодые студенты-реформисты сначала изучали прогрессивную литературу, знакомились с «выдающейся» философией Уильяма Джеймса и позитивизмом Авенариуса и Маха. Такова была интеллектуальная обстановка, в которой развивалось мировоззрение Маннгейма перед отъездом в Германию в 1912 г. и после его возвращения незадолго до начала войны.
Перед венгерской революцией 1918 г. сформировалась новая группа интеллигентов, которая была хоть и небольшой, но имела серьезное влияние на Карла Маннгейма. Это была дискуссионная группа, руководимая Дьердем Лукачем, который вернулся в Буда-

2. Интеллектуальная жизнь Будапешта 439
пешт из Гейдельберга в 1915 г. Хотя ему был только 31 год, у него уже было имя литературного критика и автора работ по эстетике и в Венгрии, и в Германии. Он был близок к Максу Веберу и был отмечен высокой похвалой Зиммеля. Его философская направленность того времени была в традициях германского идеализма и историзма, хотя он также широко изучал германский мистицизм и витализм. Политика его тогда мало интересовала. Карл Маннгейм, историк Арнольд Хаузер и другие молодые интеллигенты 20-х и 30-х годов стали постоянными членами группы. Хотя все считались «левыми», они совсем мало занимались политикой; если они и были оппозиционерами капиталистической цивилизации, то это было во имя идеализма, а не во имя социализма. В 1917 г. группа начала организовывать лекции и семинары под названием «Свободная школа для человечества», уделяя большое влияние германской философии идеализма в противовес позитивизму Общества социальных наук.
Общая направленность группы Лукача ярко выражена в лекции Карла Маннгейма «Душа и культура», которая была прочитана осенью 1917 г., и в программном заявлении о целях группы, опубликованном в 1918 г. вместе с лекцией Маннгейма. Во введении говорилось, что подошло время «пробуждения духа» и что «европейская культура отвернулась теперь от позитивизма XIX столетия к метафизическому идеализму». В лекции Маннгейм утверждал, что социология и натурализм марксизма отошли в прошлое, он призывал обратиться к Достоевскому, Кьеркегору и Канту. Философия Зиммеля, и в частности его анализ «трагедии культуры», имела решающее влияние на толкование Маннгейма. Он говорил в лекции о новом поколении, которое больше не согласно с социальной наукой его предшественников и их оптимистичной верой в прогресс и позитивизм. Новое поколение, верил Маннгейм, нуждается в обновлении человеческой культуры, подтверждает достоинства человеческого духа, оно спасает человеческую душу от оков материализма, позитивизма, научных догм.
Разногласия между группой реформистски настроенных социологов Общества социальных наук и молодыми идеалистами, объединенными вокруг Лукача, не стоит преувеличивать. В какой-то степени это был тип семейной ссоры между интеллигентами, осознающими свое меньшинство и незначительность, но тем не менее тянущимися друг к другу независимо от различий в доктринах. Сам Маннгейм, несмотря на свою новую приверженность, продолжал посещать собрания Общества социальных наук, и даже лекции и семинары новой группировки Лукача происходили в залах собраний Общества социальных наук.
Размежевание произошло только после венгерской революции. Члены Общества социальных наук стали интеллектуальным оплотом Республики и умеренно социалистического режима, уста-

440

Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма

новленного после революции 31 октября 1918 г. Члены кружка Лукача в первой фазе революции играли небольшую роль. Но в декабре 1918 г. Лукач внезапно и к великому удивлению своих друзей вступил в только что образованную коммунистическую партию. Несколько человек из его группировки вскоре последовали за ним.
Пока члены Общества социальных наук играли главную роль среди умеренных революционеров, прежде аполитичная группировка Лукача стала активно агитировать за советский режим после провозглашения Венгерской Советской Республики в марте 1919 г. Большое число лекций «Свободной школы для человечества» теперь было посвящено не описанию души, а революции; и более 50 человек, которые в то или иное время были его слушателями, перешли на сторону коммунистической партии.
Когда советский режим реорганизовал Будапештский университет в апреле 1919 г., почти все те, кто был активен в Свободной школе, получили должности или портфели в университете. Манн-гейм и Хаузер никогда не вступали в партию, как их духовные наставники, но оба преподавали философию и теорию литературы в реорганизованном университете. В то же время Маннгейм пытался продлить существование группы, которую основал, а потом покинул Лукач.
Недолговечный коммунистический режим потерпел крах в начале июля 1919 г. Ему так и не удалось получить поддержку среди крестьян или укрепить влияние в провинциях, он также не преуспел в реорганизации промышленной и коммерческой деятельности в провинциальных городах и в столице. Союзники решили разрушить его, а старый правящий слой общества предпочел Венгрию, покорную и разгромленную, Венгрии под господством Бела Куна с его революционным авангардом. Маннгейм и все другие интеллигенты, принимавшие то или иное участие в становлении советского режима, были вынуждены бежать от «белого террора» в Германию.
В течение последующей научной карьеры в Германии Маннгейм, казалось, сознательно избегал политических вопросов. И тем не менее достоин внимания тот факт, что его первое появление перед германской ученой публикой было посвящено обзору книги его друга и прежнего наставника Дьердя Лукача. Он продолжал считать себя левым. Он выказывал определенную симпатию германскому рабочему движению и был связан дружбой с социалистами. Но в течение следующих десяти лет Маннгейм занимается исключительно наукой. Он продолжал свое обучение во Фрейбурге, где посещал лекции Хайдеггера, и в Гейдельберге. Как прежде в Берлинском университете Зиммель, теперь Альфред Вебер имеет сильнейшее влияние на него. Он присматривался в эти годы ко многим течениям в сумбур-

2. Интеллектуальная жизнь Будапешта 441
ном германском интеллектуальном мире двадцатых годов, находился под влиянием неокантианства, особенно Риккерта и Гуссерля.
В ранние послевоенные годы в Германии Маннгейм все еще считал себя философом больше, чем социологом. Темой его докторской диссертации, опубликованной в 1922 г., был «Структурный анализ эпистемологии», что являло собой вклад в философский анализ познания. Но скоро социологические интересы начали преобладать в мышлении Маннгейма, частично благодаря вниманию Альфреда Вебера и Макса Шелера. Его «Консервативное мышление», опубликованное пятью годами позже, является социологическим трактатом.
В 1925 г. Маннгейм получил звание приват-доцента (лектора) в Гейдельбергском университете. Двумя годами позже он был назначен профессором социологии и экономики во Франкфуртском университете. В 1925 г. он женился на психологе Юлишке Ланг, которая была его сокурсницей в Будапештском и Гейдельбергском университетах. Интерес Маннгейма к психологии и психоанализу особенно в последние годы возник в основном под влиянием жены.
До 1933 г. Маннгейм преподавал во Франкфуртском университете, который был одним из центров либерализма в Германии. Основанный сначала посредством личных фондов и соответственно менее зависящий от правительственной поддержки, он был пристанищем либерального и радикального мышления в двадцатых, начале тридцатых годов. (Несколькими годами после прибытия туда Маннгейма Макс Хоркхаймер основал свой Институт социальных исследований в том же университете.)
Активизация нацистов стала причиной переезда Маннгейма в Англию в 1933 г. Здесь он стал лектором в Лондонской школе экономики, а позднее профессором культуры в Лондонском университете. Это открыло совершенно новую главу в жизни Маннгейма. В Англии Маннгейм видел себя отшельником в культуре и обществе, которое по большому счету было чуждо ему.
Изменение в стиле мышления Маннгейма было так глубоко и решительно, что существует резкая разница между «германским» и «английским» Маннгеймом. Новый интеллектуальный контекст ведет Маннгейма к смещению фокуса его интереса и его основных работ. Он почти оставил социологию знания и полностью посвятил себя развитию социологии демократического планирования и социальной реконструкции. С риском некоторого излишнего упрощения можно сказать, что германские работы Маннгейма стояли в тени Гегеля и Маркса и были сфокусированы на проблемах социальных и интеллектуальных перемен, его британские работы стоят в тени Дюркгейма.
Попытки Маннгейма завоевать аудиторию более широкую, чем профессиональные социологи, возможно, лучше всего отражены в серии книг, переданных ведущему Британскому издательству для опубликования их в разделе «Международная библиотека социологии и социальная реконструкция». Эта библиотека выпустила

442 Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма
большое количество серьезных трудов по социологии религии, социологии закона, социологии искусства, социологии образования, социологии семьи, общей социологии и др. Международные публикации Маннгейма были представлением британской общественности многих работ по социологии, ранее недоступных, что помогало тем самым расширить горизонт довольно ограниченного британского социологического братства. Но план библиотеки ясно показывает, что Маннгейм собирался сделать больше. Он хотел показать широкой общественности, что социальные науки могут сделать значительный вклад в социальную реконструкцию и социальное планирование.
Маннгейм умер 9 января 1947 г., вскоре после окончания войны.
Он потратил большую часть своей творческой энергии на страстные попытки обосновать оптимальный для своей новой родины (Англии) образ жизни, который послевоенная процветающая страна частично и установила. Хотя его социологические работы этого периода не занимают такое же высокое место, как работы германского периода, Маннгейм останется в истории как один из создателей этого посткапиталистического общества, которое распространялось от Англии на многие западные цивилизации.
3. Влияние различных интеллектуальных течений
Взгляды Маннгейма сложились под влиянием различных интеллектуальных течений, множества различных и противоречивых подходов к философским, культурным и социологическим проблемам и вопросам.
Родной город Маннгейма Будапешт находился почти целиком под влиянием германской культуры, так что идеи, которые он воспринял в молодости, были типичными для интеллигенции тех регионов, где властвовала германская культура.
Когда Маннгейм впервые поехал в Берлин в учебную поездку, на него, казалось, произвел сильное впечатление Георг Зиммель. Совершенно ясно из ранних публикаций Маннгейма, что влияние Зиммеля, как прямое, так и через его друга Д. Лукача, преобладало в его мышлении. К тому времени Зиммель оставил свои социологические изыскания и был в основном занят разработкой критического анализа «трагедии современной культуры». Первая германская работа Маннгейма, основанная на лекции, названной «Душа и культура», которую он выпустил во время войны в Будапеште в возрасте 24 лет, находится явно под влиянием Зиммеля. В частности, различие между объективной и субъективной культурой или между культурой, как бы переданной каждому историческому лицу, и его собственными идеями и идеалами является чисто зиммельев-

3. Влияние различных интеллектуальных течений 443
ским. Вторя Зиммелю, Маннгейм здесь выделяет трагическое несходство между индивидуальной душой и объективной культурой, в которую она вовлечена. Стремящийся к созиданию должен обязательно подчиняться направлению объективной культуры, тем не менее такое подчинение приводит к утрате подлинности, гибели души из-за чуждых сил главенствующей объективной культуры.
Будапештские лекции пропитаны зиммелевским предчувствием острого культурного кризиса — настроением, широко распространенным в годы перед войной. Маннгейм пишет, что миссия молодого поколения бороться в будущем за культурное обновление, в котором требования отдельных душ не будут разрушены под давлением чуждого мира противостоящей культуры.
Будапештские лекции Маннгейма пропитаны чувством интеллектуального брожения и беспорядка, которые принесла война. Как и большинство европейских интеллигентов, молодой Маннгейм, казалось, переживал войну как катастрофу первой величины, которая в то же время смогла выявить новые типы мышления. Старый позитивизм оказался не отвечающим требованиям времени; он не был в состоянии ни отвратить, ни объяснить крах западной цивилизации, который принесла война.
Возвратившись в Германию после поражения венгерской революции, Маннгейм обратился к марксистскому мышлению. Но это был уже не уравновешенный, эволюционный и позитивистский марксизм в каутскианской форме, который Маннгейм знал в предвоенном Будапеште. Новый марксизм, как толковал его Лукач, был активным, сознательно революционным и преданным помощником практических реформ. Под влиянием русской революции и ленинской интерпретации марксизма новое поколение молодых интеллигентов-марксистов — многие из них представители «военного поколения», оставившего свои иллюзии в траншеях, теперь хотели всерьез воспринять старое марксистское предписание о том, что задача философа не только объяснять мир, но и переделывать его. Маннгейм, скептически относившийся к требованиям реформистских доктрин Маркса, попал под влияние революционного марксизма. Хотя он никогда не был уверен в Лукаче как в философе коммунистической партии, тем не менее он полностью принял его взгляд на то, что беспорядки того периода предшествуют концу буржуазной эры и что подъем революционного пролетариата есть решающая историческая сила. Хотя он не хотел принимать утверждение Лукача, что только мышление пролетариата достаточно отражает действительность и что перспективы всех остальных классов обязательно будут подвергаться идеологическим искажениям, Маннгейм был предрасположен видеть в сознательности класса пролетариата перспективу, которая из-за своей ориентации на будущее более уместна, чем буржуазное мышление, связанное с прошлым и существующим положением. И все

444

Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма

же, несмотря на основательное влияние марксизма на все его последующие размышления, Маннгейм никогда не был правоверным марксистом. Основной причиной этого было то, что, находясь под влиянием марксизма, он был одновременно и под влиянием различных релятивистских доктрин в традициях германского историзма.
Германский историзм подчеркивает, что ни результаты человеческой культуры, ни значительные события в человеческой истории не могут быть поняты вне конкретного времени, в общих рамках. Человеческие умы и человеческие действия были ограничены временными рамками и могли быть понятны только внутри них. Историзм лелеял исторический релятивизм и подчеркивал, что каждое мышление и каждое человеческое действие может трактоваться только в конкретном культурном контексте. Историзм берет свое начало от культурной философии Гегеля и, развивая ее, утверждает, что каждый период истории является не низшим, не высшим по отношению к другому периоду и должен быть оценен своими критериями, а не стандартами наблюдателя. Если историк сможет вообразить себя в положении тех исторических лиц и создателей культуры, которых он старается изучить, он сможет понять важность и значение прошлых периодов, вскрыть характерный вклад каждого периода и сохранить памятники прошлых культурных достижений.
Маннгейм смог впитать значительную часть исторического наследия. Его социология знания может рассматриваться как продукт исторического релятивизма, смягченный и трансформированный марксистской направленностью на практике и дополненный системой идей, требующих понимания явлений не только в рамках их автономного и неотъемлемого развития, но и учета их места в социальной структуре.
Маннгейм считал, что «историзм развился в интеллектуальную силу необычной важности... Принципы историзма не только организовывают, как невидимая рука, работу рук, но и проникают в ежедневное мышление... Историзм поэтому не является ни простой причудой, ни модой; это даже не интеллектуальный поток, это само основание, на котором мы строим наше наблюдение социально-культурной действительности» [9, с. 84—85].
На Маннгейма также оказало влияние развитие гештальтпсихологии, которая отрицала атомистическую ассоциацию прежних психологических доктрин. Утверждение гештальтпсихологии, что части должны рассматриваться относительно целого, хорошо служило Маннгейму, когда он исследовал исторические события или культурные явления относительно исторической и культурной почвы, на которой они выросли.
Ветви синтезирования и антиатомистики, которые Маннгейм приветствовал в гештальтпсихологии, также влекли его к появившейся новой истории искусств, идеологи которой, отрицая метод

3. Влияние различных интеллектуальных течений 445
позитивизма, пытались постигнуть деятельность искусства посредством синтетической интерпретации в рамках живого контекста периода и его культуры. Вместо изолированных «влияний» или «мотивов» эта новая история искусств хотела проникнуть в значение искусства путем его внедрения в комплекс культурных символов и наглядных примеров.
Как уже отмечалось, Маннгейм попал под влияние своего учителя Альфреда Вебера, особенно его социологии культуры и обсуждения роли интеллигенции. Он взял что-то от неокантианства Марбургской школы, особенно Риккерта и Виндельбанда, которые прежде оказали влияние на мышление Макса Вебера. Маннгейм следовал им в отрицании применения методов естественных наук для изучения культурного феномена.
В не меньшем долгу Маннгейм и перед феноменологией Эдмунда Гуссерля, несмотря на то, что Гуссерль намеревался разрушить власть кантианского мышления, долгое время преобладавшего в германской науке. Комбинированный различными способами с активным заимствованием марксизма феноменологический взгляд на активную взаимосвязь между субъектом и объектом познания представлен в социологии Маннгейма. Строгая философия Гуссерля, сосредоточенная на философии математики, предмете, чуждом Маннгейму, влияла на него в меньшей степени, чем работа одного наиболее одаренного, но и наиболее беспорядочного ученика — Макса Шелера. Шелер пытался расширить интерес Гуссерля к математике, утверждая, что сфера значений может быть рассмотрена феноменологически и что феноменологический анализ может раскрыть существование постоянных и непреложных сущностей значений. Маннгейм отрицал его конкретную версию платонизма, но был стимулирован другим, казалось бы, не совсем типичным аспектом работы Шелера. В 1924 г. Шелер опубликовал работу «Проблемы социологии знания».
Хотя идеи, сформулированные в социологии знания Маннгейма, уже содержатся в его докторской диссертации 1922 г. — «Структурном анализе эпистемологии» и в некоторых других работах, предшествующих публикации работы Шелера по социологии знания, не остается сомнений в том, что Маннгейм находится под влиянием Шелера самым решительным образом. Почти немедленно после того, как Шелер опубликовал свою работу, он начинает детально обсуждать ее в своих «Проблемах социологии знания», опубликованных в 1925 г. Отвергая доктрину Шелера о «неизменности» во имя «сегодняшнего исторического сознания» [9, с. 167], Маннгейм тем не менее высоко оценивает Шелера как первого, кто разработал подробный план «социологии знания», и как обладающего способностью наблюдать мышление изнутри в рамках его логической структуры и «извне» в рамках его социального функционирования и условностей [9, с. 180]. Социология знания Маннгейма отличается

446 Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма
от шелеровской отрицанием неоплатонических идей, а также заимствованиями у Гегеля и Маркса и его активной концепцией о роли идеи. Тем не менее неопровержимо, что публикация работ Шелера по социологии знания была среди факторов, приведших к формированию зрелого мышления Маннгейма.
В добавление к нескольким основным источникам мышления Маннгейма —от марксизма до историзма, от гештальтпсихологии и новой истории искусств до неокантианства и феноменологии — другие влияния также оставили свой след в творчестве Маннгейма. Сюда входит витализм в биологии, так же как множество различных направлений мышления, которые подчеркивают динамичный и духовный характер культурного познания.
Великая фигура Гегеля, стоящая у истоков и марксизма и историзма, также влияет на работы Маннгейма. Решительная историзация Гегелем философских идей, его упор на историческую обусловленность человеческой сущности и на диалектическую связь между историческим феноменом и «процессом мышления» — все эти элементы являются частью интеллектуального багажа Маннгейма. Одинаково трудно представить себе Маннгейма без ссылки на Гегеля, как и Дюркгейма без упоминания Конта.
В течение последнего периода жизни Маннгейм вернулся опять к некоторым реформистским идеям своей юности. Его пребывание в Британии привело к тому, что он оставил свое увлечение марксизмом и сделал выбор в пользу национального планирования и классово ориентированного мышления.
Пытаясь рассмотреть резкое различие между англосаксонскими странами и Европейским континентом, Маннгейм начал изучать прагматизм и его британских предшественников. Исторически ориентированный структурный анализ социальной реальности, который вдохновлял его мышление в германский период, был теперь основательно смещен более конкретным и прагматическим подходом- В период, когда история подверглась испытанию тоталитаризмом, Маннгейм обратился к Дьюи, Миду и Кули в поисках помощи в разработке конкретной науки о социальной реконструкции. Он отмечает положительное значение прагматизма в социальном планировании и независимом мышлении. Прагматизм, писал он, «не устанавливает больше абстрактных барьеров между мышлением и действием... это органичный процесс, благодаря которому каждый акт мышления является неотъемлемой частью поведения» [8, р. 206].
Частые обращения к Дьюи и Миду в поздних работах Маннгейма свидетельствуют о высокой их оценке. Работы Кули о первичных группах и по психологии личности цитируются им с восхищением и уважением. Критикуя традиционную американскую социологию за ее «изолированный эмпиризм» и неумение мыслить во всеобъемлющих структурных схемах, он находился под влиянием Дьюи и его единомышленников из-за их способности идти от част-

3. Влияние различных интеллектуальных течений 447
ного к общему, от тщательного исследования, ориентированного на общие планы реконструкции философии и общества.
В Англии Маннгейм иначе трактует понятие структуры. Он обращает пристальное внимание на психологические элементы, сопровождающие социальные процессы. В попытке оценить появление патологических и деструктивных сил на исторической сцене Маннгейм обращается к психоанализу. Частично под влиянием своей жены, которая занималась психоанализом, Маннгейм начинает изучать работы Фрейда и его последователей, как европейских, так и американских. Он рассматривает проблемы фашизма и войны с точки зрения психопатологии. Находясь под впечатлением работы Гарольда Лассуэлла и нескольких американских социальных психологов, Маннгейм пришел к выводу, что «коллективная неуверенность», глубоко запрятанное беспокойство, которое владеет современным человеком, нуждается в специальном психологическом анализе, а не только в изучении источника такого беспокойства. Маннгейм призывает к созданию социальной психологии, опирающейся на методы психоанализа, на другие школы психологии, научно объясняющие индивидуальное поведение. Он писал о социальной инженерии, направленной на то, чтобы заменить «патологию» на «здоровье», «безумие» на «разум».
Нельзя не сказать также о влиянии на Маннгейма в британский период Т. С. Элиота и других английских мыслителей и теологов, что привело Маннгейма к пересмотру его прежнего антирелигиозного рационализма. Его новое признание важности религии как ведущего начала в руководстве религиозными группировками было почти наверняка стимулировано его общением с мыслителями одного круга с Элиотом. Маннгейм почти не упоминает о них в своих работах, и насколько известно, нет детального изучения отношения Маннгейма к этим ученым. Но тем не менее остается сильное впечатление, что к концу жизни доктрины англиканского христианства становятся главной составной частью мышления Маннгейма, хотя нет никаких сведений о том, что он сам стал верующим.
Хотя Маннгейм сильно изменил политические и социологические взгляды в конце своего жизненного пути, он никогда не колебался в своей вере в спасительные качества «свободно парящей интеллигенции». Люди идей, считал он, призваны стать спасителями гибнущего мира. Когда он позже писал, что интеллигенция «может играть роль сторожа в черную, как смоль, ночь» [7, с.143], он хотел распространить свои ранние взгляды на всю западную цивилизацию. Куда бы он ни обращал взгляд, на Германию двадцатых годов, на Англию тридцатых, он, казалось, больше всего учитывал свой венгерский опыт. В беспорядке, падении, лени и тупике западной цивилизации только интеллигенция, сподвигнутая спорами непримиримых'лагерей, имела возможность установить самозваную элиту хранителей здравого смысла и добродетели. Среди интеллиген-

448

Глава 18. Социология знания Карла Маннгейма

ции социологи из-за их профессионального умения анализировать явления социальной действительности и ведущей роли среди различных социальных сил, несомненно, заняли бы должное место. Социологи как реформаторы, как участники непредвзятой научной политики могли требовать особого почета и уважения к себе, как к людям, сохранившим независимость как по отношению к страстным призввам толпы, так и к корыстным интересам власть имущих.

Литература

1. Dahlke H. О. The sociology of knowledge. N.Y., 1940.
2. Horvath Z. Die Jahrhundertwende in Ungarn. В., 1966.
3. Kettler D. Marxismus und Kultur. В., 1967.
4. Mannheim K. Conservative Thought: Essays on sociology and
social psychology. N.Y., 1953.
5. Mannheim K. Diagnosis of our Time. L., 1943.
6. Mannheim K. Freedom, power and democratic planning. N.Y.,
1950.
7. Mannheim K. Ideology and Utopia. N.Y., 1936.
8. Mannheim K. Man and society in an age of reconstruction. L.,
1940.
9. Mannheim K. The Problem of generations: Essays on the
sociology of knowledge. N.Y., 1952.

10. Marx K., Engels F. The German ideology. N.Y., 1939.
11. Merton R. K. Social theory and social structure. N.Y., 1957.
12. Wolff К. Н, The sociology of knowledge and sociological
theory: Symposium on sociological theory. N.Y., 1959.