Керам К. Боги, гробницы и ученые

ОГЛАВЛЕНИЕ

КНИГА БАШЕН

Глава 19. БОТТА НАХОДИТ НИНЕВИЮ

Арам-Нахараим - Сирией между реками называется верхнее Двуречье в
Ветхом Завете. Там лежат города, на которые пал гнев божий. Там, в Ниневии,
и южнее, - в великом Вавилоне, царствовали ужасные цари, которые, кроме
Него, поклонялись еще и другим богам и в наказание за это были сметены с
лица земли.
Мы знаем эту страну под именем Месопотамии. Сегодня она называется
Ираком, столица ее Багдад. На севере она граничит с Турцией, на западе - с
Сирией и Иорданией, на юге - с Саудовской Аравией, а на востоке - с Персией,
нынешним Ираном.
В Турции берут свое начало обе реки Евфрат и Тигр, которые, так же как
Нил в Египте, превратили эту страну в колыбель культуры. Они текут с
северо-запада на юго-восток, соединяются неподалеку от нынешней Басры (в
древности они не сливались) и вливаются в Персидский залив.
Ассирия - древняя страна Ашшур - была расположена на севере вдоль
бурного, с шумом и ревом несущего свои воды Тигра, Вавилония, в древности
Шумер и Аккад, находилась на юге, между Тигром и Евфратом; она простиралась
вплоть до зеленых волн Персидского залива. В одном вышедшем в свет в 1876
году энциклопедическом словаре статья о Месопотамии заканчивается следующими
словами:
"Своего расцвета страна достигла при ассирийском и вавилонском
господстве. При господстве арабов в Месопотамии жили халифы, и тогда страна
вновь переживала подъем. Ее упадок начался со времен вторжения Сельджукидов
- татар и турок. В настоящее время некоторые ее районы представляют собой
пустыню".
Там и здесь в этой пустыне вздымались ввысь загадочные холмы с плоскими
вершинами, обрывистыми краями, все в трещинах, словно сухой бедуинский сыр.
Эти холмы до такой степени взбудоражили фантазию нескольких исследователей,
что именно здесь, в Двуречье, археология как наука одержала свои первые
победы.
Поль Эмиль Ботта еще в юношеском возрасте совершил кругосветное
путешествие. В 1830 году он поступил в качестве врача на службу к Мухаммеду
Али и принял участие в экспедиции в Сеннаар (не забыв и о коллекционировании
насекомых). В 1833 году французское правительство назначило его своим
консулом в Александрии.
Объездив всю Аравию, он описал свое путешествие в путевых заметках,
составивших объемистую книгу. В 1840 году он был назначен консулом в Мосул;
город этот расположен в верховьях Тигра. Когда Ботта однажды, уже после
захода солнца, вырвавшись из душной толчеи базара, отправился на своем
скакуне за город подышать чистым воздухом, он увидел странные холмы...
Не он первый обратил на них внимание; еще до него некоторые
путешественники - Киннейр, Рич, Эйнсворт - высказывали предположение, что
под холмами скрыты остатки каких-либо строений. Самым интересным из этих
путешественников был К. Дж. Рич. Такой же вундеркинд, как Шампольон, он в
девять лет приступил к изучению восточных языков, а в четырнадцать -
китайского. В возрасте двадцати четырех лет он, адвокат "East Indian
Company" в Багдаде, изъездил вдоль и поперек все Двуречье. Эти путешествия
дали тогда немало ценного науке.
Ботта интересовался естественными науками, был дипломатом и умел
использовать свои связи в свете, но археологом он не был. Впрочем,
разрешение поставленной им перед собой задачи облегчило знание местного
языка, приобретенное во время путешествий умение завязывать дружественные
связи с приверженцами пророка и - качество последнее по счету, но отнюдь не
по важности - поразительная работоспособность, которую оказался не в
состоянии сломить даже губительный климат Йемена и заболоченной низины Нила.
Во всеоружии всех этих достоинств он приступил к работе. Оценивая
ретроспективно его деятельность, следует признать, что в ее основе лежали не
какая-либо смелая гипотеза, не какой-нибудь определенный план, а всего лишь
смутная догадка и любопытство;
успех, которого он достиг в конечном итоге, удивил его самого ничуть не
меньше, чем всех остальных. Закрыв к концу дня свое бюро, он с поразительным
упорством отправлялся каждый день в ближайшие окрестности Мосула. Он ходил
из дома в дом, из лачуги в лачугу и везде задавал одни и те же вопросы: "Нет
ли у вас каких-либо старых вещей? Старинной посуды? Или, быть может,
какой-нибудь древней вазы? Где вы взяли кирпич, из которого сложен этот
хлев? Откуда у вас эти черепки с непонятными письменами?"
Он покупал все, что ему удавалось найти, но, когда он просил показать
ему то место, где были найдены эти предметы, люди пожимали плечам и
говорили: "Аллах велик, и в своей мудрости он раскидал их повсюду, нужно
только поискать".
Убедившись, что все его попытки напасть на след этих находок путем
расспросов ничего не дают, он решил раскопать первый попавшийся холм и
выбрал для этой цели холм вблизи Куюнджика. Однако его выбор оказался
неудачным, по крайней мере для него лично и по крайней мере в тот год, так
как факт местонахождения под этим холмом дворца Ашшурбанапала (или, как его
называли греки, Сарданапала) было суждено установить другому исследователю.
Ботта же не нашел ничего.
Необходимо понять, что значит снова и снова приниматься за раскопки, не
имея никаких доказательств своей правоты, руководствуясь лишь смутной
догадкой, что значит копать день за днем, неделю за неделей, месяц за
месяцем - и не находить ничего, кроме нескольких потрескавшихся кирпичей,
покрытых знаками, которых никто не мог прочитать, да двух-трех скульптурных
торсов, настолько, впрочем, изуродованных, что по ним при всем желании
невозможно было составить себе представление о произведении в целом, либо же
настолько примитивных, что даже человеку с самой смелой фантазией они ничего
сказать не могли... И так в течение целого года.
Стоит ли удивляться тому, что, когда по истечении этого года к Ботта,
не раз обманутому ложными сообщениями местных жителей, явился некий
болтливый араб и принялся красочно описывать ему холм (опять холм!), где
полным-полно тех самых предметов, какие ищет "франк", Ботта чуть было не
выгнал его? Араб принялся ему настойчиво доказывать, что он из отдаленной
деревушки и раз слышал о желании "франка", что он любит "франков" и хочет им
помочь. Кирпичи, испещренные надписями, ищет он? Так их целая куча в
Хорсабаде, там, где находится его деревушка! Он знает это совершенно точно,
он сам сложил печку из таких кирпичей, и все в его местности издавна
поступают так же.
Не в силах отделаться от араба, Ботта посылает с ним двух-трех своих
людей. До того холма, о котором рассказывал араб, было не более шестнадцати
километров; Ботта дал точные указания, как поступить в том случае, если...
ведь, в конце концов, чем черт не шутит... То, что Ботта направил к холму
эту маленькую экспедицию, сделало его имя бессмертным в истории археологии.
Имя араба забыли. Именно Ботта считают первым, кто обнаружил следы
древнейшей цивилизации, расцвет которой продолжался добрых две тысячи лет и
которая потом, забытая всеми, более двух с половиной тысячелетий покоилась
под землей.
Ровно через неделю после того, как Ботта отправил своих людей, прибыл
взволнованный гонец. Он рассказал, что, едва приступив к раскопкам, они
обнаружили стены, а стоило им чуть-чуть соскрести налипшую на эти стены
грязь, как они увидели какие-то надписи, рисунки, рельефы, изображения
диковинных зверей. Ботта вскочил на коня. Двумя часами позже он уже сидел в
раскопе и срисовывал причудливые, совершенно необычные изображения крылатых
зверей, фигуры бородатых людей; ничего подобного ему не приходилось видеть
даже в Египте, да и вообще европейцам еще не случалось видеть подобные
изображения. Через три дня он перебросил сюда из Куюнджика всех своих людей.
Были пущены в ход мотыги и лопаты. Все новые и новые стены высвобождались
из-под земли и мусора. Наконец наступил момент, когда Ботта мог уже не
сомневаться в том, что он открыл если не всю Ниневию, то по крайней мере
один из блестящих дворцов древних ассирийских царей. Наступило мгновение,
когда он уже не мог больше молчать и послал телеграмму во Францию, в Париж.
"Я полагаю, - с гордостью написал он, и газеты напечатали эти слова крупными
буквами, - что я открыл первые изваяния и сооружения, которые с полным
основанием следует отнести ко времени расцвета Ниневии".
Этот первый ассирийский дворец явился не только сенсацией для
европейского мира, но и важным научным открытием. До сих пор колыбелью
человечества считали Египет, ибо нигде в другом месте история цивилизации не
прослеживалась так далеко в глубь веков, как в стране мумий. О Двуречье до
этого сообщала лишь Библия - для науки XIX века "сборник легенд". К скупым
свидетельствам древних авторов относились с большим почтением. Они
представлялись более достоверными, но нередко противоречили друг другу, и
сообщаемые в них даты трудно было согласовать с датами Библии.
Открытие же Ботта свидетельствовало о том, что в Двуречье действительно
некогда существовала по меньшей мере такая же древняя, а если признать
теперь сведения Библии достоверными, то даже еще более древняя, чем Египет,
блистательная и величественная цивилизация, которая в конце концов была
уничтожена огнем и мечом.
Франция ликовала. Чтобы облегчить Ботта дальнейшую работу, были
предприняты все меры. Его раскопки продолжались три года - с 1843-го по
1846-й - и он трудился, не обращая внимания ни на климат, ни на погоду, в
любое время года, преодолевая препятствия, которые чинили ему местные жители
и наместный паша - турецкий губернатор, деспот, которому подчинялась страна.
Этот жадный чиновник видел в неутомимых раскопках Ботта только поиски
золота. Он уводил у Ботта рабочих, угрожал им пытками и тюрьмой, надеясь
таким способом выведать тайну; он установил цепь часовых вокруг холма
Хорсабад, строчил доносы в Константинополь. Но Ботта был на редкость стойким
и цепким человеком, не зря он был дипломатом; на интригу он отвечал
интригой. Тогда паша официально предоставил ему свободу действий, но
неофициально строжайшим образом запретил всем местным жителям под угрозой
ужасных наказаний помогать "франку", который своими раскопками преследует
одну цель: подкопаться под свободы всех месопотамских народов.
Ботта невозмутимо продолжал свою работу.
Раскопанный им дворец располагался гигантскими террасами.
Многочисленные исследователи, прибывшие сюда после первых же сообщений
Ботта, пришли к выводу, что это дворец царя Саргона, тот самый, который
упоминается в пророчествах Исайи, - летний дворец на окраине Ниневии, своего
рода Версаль, гигантский Сан-Суси, сооруженный в 709 году до н. э., после
завоевания Вавилона. Стена за стеной поднимались из земли целые дворцы с
великолепно разукрашенными порталами, с роскошными помещениями, ходами и
залами, гаремом из трех отделений и остатками ступенчатой башни-террасы.
Изобилие рельефов и скульптур было поразительным. Ассирийцев внезапно
как бы вырвали из небытия. Здесь были их рисунки, утварь, оружие, они
предстали здесь в своей обыденной жизни, на войне, на охоте. Однако
оказалось, что извлеченные на поверхность скульптуры, многие их которых были
сделаны из хрупкого "восточного алебастра", не выдерживали горячего дыхания
пустыни. Эжен Наполеон Фланден, художник по призванию, который приобрел
известность своими путешествиями по Ирану, автор многих зарисовок античных
изваяний и сооружений, по поручению правительства спешно выехал из Парижа к
месту раскопок. Он стал для Ботта тем, кем был Виван Денон для Египетской
экспедиции Наполеона. Но если Денон рисовал то, что и после него мог увидеть
любой путешественник, Фланден должен был запечатлеть на бумаге то, что гибло
у него на глазах.
Ботта удалось погрузить целый ряд находок на плоты. Но Тигр - здесь, в
верхнем своем течении еще совершенно дикий, неукротимый горный поток - не
захотел смириться с непривычным грузом. Плоты начали крутиться, вертеться,
потом, потеряв равновесие, опрокинулись. Так боги и цари Ассирии, только что
вырванные из тьмы веков, вновь погрузились в небытие - на этот раз в бурных
водах Тигра.
Но Ботта не пал духом. Вниз по реке отправили новый транспорт. Были
приняты все меры предосторожности. На этот раз все обошлось благополучно.
Драгоценные находки были погружены на корабль, и в один прекрасный день
первые ассирийские древности оказались на европейской земле. Двумя-тремя
месяцами позднее они уже стояли в Луврском музее в Париже. Ботта приступил к
изучению и классификации этих сокровищ. Издание его трудов взяла на себя
комиссия из девяти ученых; в ее состав входили наряду с другими Бюрнуф,
который вскоре стал одним из самых выдающихся археологов Франции (четверть
века спустя Шлиман часто цитирует его в своих трудах, называя его "мой
ученый друг"), и некий англичанин по фамилии Лэйярд, слава которого
впоследствии затмила славу Ботта - он был его непосредственным
продолжателем, и ему суждено было стать одним из самых удачливых
исследователей, которые когда-либо рылись в пыли тысячелетий.
Впрочем, Ботта, пионер археологических раскопок на ассирийской земле,
тоже не был забыт, и это справедливо: в истории Двуречья он сыграл ту же
роль, что Бельцони в Египте, - он был безудержным "копателем",
кладоискателем. (И опять-таки француз, консул Виктор Плас, сделал в Ниневии
то, что "великий собиратель" Мариэтт сделал в Каире.) Не была забыта и книга
Ботта, она принадлежит к числу классических трудов по археологии. Полное ее
название - "Памятники Ниневии, открытые и описанные Ботта, измеренные и
зарисованные Фланденом" ("Monuments de Ninive decouverts et decrits par
Botta, mesureset dessines par Flandin"). Она вышла в свет в 1849-1850 годах
пятью томами; в первом и во втором помещены таблицы по архитектуре и
скульптуре, в третьем и четвертом - собранные Ботта надписи, в пятом -
описание находок.