Брэнд Пол, Янси Филип. По образу Его

ОГЛАВЛЕНИЕ

20. СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ

Человек может совершать удивительные подвиги, получать все новые и новые знания, но он никогда не сможет постичь самого себя. Лишь страдание заставляет человека заглянуть внутрь себя. И если ему повезет, то именно там внутри себя он найдет исходную точку всех своих знаний.

Сёрен Къеркегор

Сострадание — основной закон человеческого существования.

Федор Достоевский

Не могу не признать, что моя профессиональная деятельность, направленная на лечение больных проказой, основным дефектом которых было отсутствие боли, оказала огромное влияние на мое отношение к самому понятию «боль». Однако страдания вызывает не только боль, но и невозможность почувствовать ее. Жизнь больных проказой наполнена невыносимыми страданиями.

Когда я задумываюсь о боли, я представляю себе не какое-то абстрактное гипотетическое количество человеческого страдания во всемирном масштабе, а конкретного человека с хорошо знакомым мне лицом и фигурой. В такие моменты моя память обычно воскрешает утонченные черты молодого человека, выходца из высшего общества, по имени Садагопан, впоследствии ставшего моим другом. Мы называли его Садан. Те, кто прочитал книгу «Ты дивно устроил внутренности мои», знают: этот человек добровольно согласился стать моим «подопытным кроликом» и терпеливо сносил все наши первые неудачные попытки создать определенный тип обуви, подходящий для больных проказой.

Когда Садан был доставлен в Веллор, его ноги усохли почти до половины, а пальцы парализованных рук были намного короче нормы. Нам потребовалось около двух лет неустанных усилий, чтобы приостановить процесс разрушения, активно протекающий в его ногах. Все это время мы восстанавливали и его руки — палец за пальцем. Чтобы он смог работать пальцами, мы образовывали в его мозгу ассоциативные связи наиболее используемых сухожилий с простейшими цифрами, тем самым переориентируя сознание и заставляя его управлять новым ассоциативным набором. В общей сложности Садан провел со мной четыре года, затраченных на лечение и восстановление. Он олицетворял собой нежную душу индийского народа, которому свойственна такая удивительно мягкая и плавная речь. Вместе с ним мы плакали, когда нас постигали неудачи, и радовались долгожданным победам. Я полюбил Садана как лучшего друга.

Через несколько лет лечения Садан решился на выходные дни съездить домой навестить семью, которая жила в Мадрасе. Когда он поступил к нам в больницу, его ноги и руки были покрыты язвами. Теперь же руки были чистыми, они могли совершать какую-то несложную работу. В надетых на ноги специальных ботинках-качелях он мог передвигаться без всякого труда. «Я хочу вернуться туда, где стал отверженным», — сказал он с гордостью. Он имел в виду те магазинчики и ресторанчики, из которых его выставляли за дверь, и те автобусы, в которые его не впускали. «Теперь, когда я уже не прежний калека, я хочу совершить самостоятельное путешествие в величественный Мадрас».

Перед отъездом мы с Саданом продумали все возможные неприятности, которые могли случиться с ним в пути. Так как у него в организме отсутствовала аварийная система болевых ощущений, любой острый или горячий предмет мог причинить ему немалый вред. Но он уже научился быть осторожным и в больнице, и в рабочем цеху, поэтому я положился на него. Он сел в поезд и поехал в Мадрас.

Субботним вечером после роскошного праздничного ужина в честь его выздоровления Садан отправился в свою прежнюю комнату, в которой он не ночевал уже четыре года. Он лег на покрытую тканым покрывалом постель. Вот он и дома, и все счастливы снова видеть его. Его переполняло чувство глубокого удовлетворения и безмерного покоя. Он заснул.

На следующее утро, когда Садан проснулся и осмотрел всего себя, как привык делать в больнице, его охватил ужас. Небольшая часть тыльной стороны левого указательного пальца была повреждена. Он знал, что так быть не должно, он уже видел подобные раны у других пациентов. Садан повнимательнее исследовал руку: зияющая рана с застывшей по краям кровью, следами грязи, торчащими наружу искромсанными связками, так тщательно восстановленными несколько месяцев назад. Он догадался, в чем было дело: ночью к нему в комнату забежала крыса и выгрызла кусочек пальца .

У него в голове тут же пронеслось: «Что теперь скажет доктор Брэнд?» Целый день он страдал и мучился. Сначала ему захотелось сразу же вернуться в больницу. Но потом он вспомнил, что обещал провести дома оба выходных дня, и остался. Он пошел в магазин купить крысоловку, чтобы защитить себя от нападения крыс следующей ночью. Ничего не получилось: магазины не работали — был праздник. Тогда он решил вообще не спать, чтобы не допустить еще одной травмы.

Всю ночь с воскресенья на понедельник Садан сидел на постели, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене, изучая книгу с бухгалтерскими отчетами в свете керосиновой лампы. Часа в четыре утра, совершенно утомленный от монотонного чтения, с отяжелевшими веками, он больше не мог заставить себя бороться со сном. Книга выпала из рук, а одна рука свесилась вниз, прислонившись прямо к горячему стеклу лампы.

Проснувшись утром, Садан сразу же увидел огромное пятно обгоревшей кожи на тыльной стороне правой руки. Его охватила дрожь, внутри него со скоростью быстротечной опухоли разрасталось безысходное отчаяние. Он молча уставился на обе руки — одна была изъедена крысой, другая выгорела до самой кости. Он отлично знал все опасности и трудности, встречающиеся на пути больного проказой. Он даже объяснял их другим. Но сейчас он был раздавлен тем зрелищем, которое представляли собой его изуродованные руки. В голове снова пронеслось: «Как я теперь посмотрю в глаза доктору Брэнду, который положил столько сил на восстановление этих рук?»

В этот же день Садан с забинтованными руками вернулся в Веллор. Когда я подошел к нему и стал развязывать бинты, он заплакал. Должен признаться, что и я заплакал вместе с ним. Он излил мне всю свою печаль и сказал: «У меня такое чувство, будто я потерял свободу». В ответ на эти слова я мысленно задал себе вопрос: «А как можно быть свободным, не зная боли?»

Он был одним из миллионов людей, страдающих от проказы и других лишающих человека чувственного восприятия болезней; все вместе они преподали нам наглядный урок на тему, что в действительности значит боль, точнее — ее отсутствие. В целом, боль — сигнал о том, что что-то не так. Она напоминает пожарную сигнализацию, издающую громкий пронзительный звук, если вероятность загорания достигает определенного уровня. Садан чуть не потерял руки из-за отсутствия этого сигнала.

Кроме предупреждающей функции, боль вносит еще один вклад, который трудно переоценить: она сплачивает и объединяет все наше тело воедино. В действительности Садан пострадал потому, что остальные части его тела потеряли связь с руками. Не было ни одного болевого импульса, сообщившего мозгу, что что-то ужасное происходит с его руками.

Тело обладает единством в той же степени, что и болью. Нарывающий ноготь на мизинце подтверждает, что мизинец очень важен для меня: он — мой и нуждается в заботе. Волосы тоже очень важны, но мы относимся к ним скорее как к украшению. Их можно обесцвечивать, придавать им любую форму, гладить утюгом, даже отрезать — они не почувствуют боли. Но то, что принадлежит мне неотьемлемо, определяется болью.

Для меня нет ничего более мучительного, чем видеть, как мои пациенты в Карвилльской клинике «теряют связь» со своими собственными руками и ногами. Когда боль покидает их, они начинают относиться к конечностям, как к бесплатному приложению к своему организму. Когда вы долго спите в неудобном положении, то нередко говорите, что ваша рука или нога, образно выражаясь, «омертвела и ничего не чувствует». Люди, страдающие проказой, относятся к своим рукам и ногам действительно как к омертвевшим.

Самой распространенной раной в Карвилле была ожоговая рана от сигареты, зажатой между двумя пальцами. Когда про сигарету забывали, она догорала дотла и начинала выжигать пальцы руки. Про такие пальцы говорили: «к ним приложилась сигарета». Пациенты относились к своим рукам как к неживым аксессуарам, как к пластмассовому мундштуку. Один пациент с сильно искореженными руками как-то сказал мне: «Вы знаете, у меня нет ощущения, что мои руки — это реальные руки. Мне кажется, что это какие-то неодушевленные предметы вроде деревянных палок. У меня такое чувство, что их легко можно заменить другими, потому что они не являются частью меня».

Я работал директором реабилитационного центра нашей больницы. Кому, как не мне, надо было постоянно напоминать пациентам о существовании тех частей тела, о которых они «забивали» из-за отсутствия боли. Большую часть своей жизни я тратил на лечение ран, полученных в результате ослабления контроля больных над самими собой, Я бы многое отдал за то, чтобы разбудить в них чувство единства своего организма. Но было совершенно невозможно преодолеть свойственное этим людям ощущение разобщенности, поскольку они были неспособны воспринимать боль. Если боль объединяет организм, то ее отсутствие неизбежно разрушает это единение.

В Индии у меня была группа пациентов, целиком состоящая из подростков, которую называли «группа озорников» за то, что ее члены испытывали пределы нашего врачебного терпения. Эти пройдохи устроили соревнование: кому из них удастся привести в больший ужас окружающих, демонстрируя полнейшее отсутствие боли. Они беспрестанно всовывали в палец или в ладонь колючки и вытаскивали их с противоположной стороны, будто иголку во время шитья. Они жонглировали горячими углями и держали руки в пламени. Кроме того, они нередко калечили себя, делая то, что могли делать здоровые мальчишки, не нанося себе ущерба. А потом прятали от нас свои раны. Когда их спрашивали, откуда взялась очередная рана на руке или на ноге, они отвечали с озорным огоньком в глазах: «Ой, надо же! Она появилась сама собой».

Мы прилагали колоссальные усилия, используя в лечении методы психологического воздействия, терпеливо разъясняли мальчишкам сущность их заболевания. И хотя «группа озорников» попортила нам немало крови, они постепенно научились уважать собственное тело. Они стали использовать все свое остроумие для решения задачи по сохранению рук и ног. В течение всего реабилитационного периода я как бы заново знакомил ребят с их конечностями и заставлял их с теплом и заботой относиться к этим частям своего тела.

Спустя годы, когда я стал работать с лабораторными животными, я был ошеломлен тем, что они проявляли еще большее отстранение от омертвевших частей своего тела. Если я денервировал (перерезал нервы — прим. перев.) крысу или мышь для проведения какого-либо эксперимента, я должен был обязательно хорошо ее накормить, иначе на следующее утро я обнаруживал, что ее лапы стали в два раза короче. Я слышал, что волк, лишенный восприятия боли из-за отморожения лапы или из-за повреждения ее капканом, перегрызал эту лапу, освобождался от капкана и спокойно ковылял прочь. Это свидетельствует о самом страшном последствии неспособности ощущать боль: не чувствующие боли люди или животные теряют ощущение целостности собственного организма.

Одноклеточная амеба автоматически воспринимает любую возможную угрозу как угрозу всему ее существу — и все ее существо реагирует на опасность. Но организмы, состоящие из множества клеток, нуждаются в чем-то большем. Боль является той основной связующей нитью, которая поддерживает многоклеточный организм в состоянии постоянной готовности. Голова знает о том, что происходит в любом, самом отдаленном уголке тела.

С точки зрения анатомии, сам способ связи, используемый нашим телом, — это нечто совершенно поразительное. В циркуляционной системе организма клетки объединяются с помощью кровеносных сосудов, которые сами состоят из миллионов промежуточных клеток. А в нервной системе одна-единственная клеточка обеспечивает нужную связь на немыслимом расстоянии — между самыми отдаленными участками организма. Одна тоненькая нервная клетка, соединяющая палец ноги с позвоночным столбом, простирается на полтора метра — никакая другая клетка организма не обеспечивает связь на таком большом расстоянии.

Когда я перехожу от боли физической к боли в Теле Христовом, состоящем из верующих, меня опять поражает значимость этой системы связи. Здесь боль играет важнейшую защитную и объединяющую роль точно так же, как и в клетках моего тела.

Существует огромное различие между единством живого тела, состоящего из взаимосвязанных клеток, и единством Тела, состоящего из автономных членов. В церкви не увидишь тоненьких отростков, тянущихся от одного человека к другому. Тем не менее Тело Христово имеет определенную систему связи, благодаря которой мы узнаем о боли друг друга. Биология такова, что в многоклеточном организме клетки должны страдать друг с другом — это условие выживания. Когда живая ткань ранена, она кричит — и все тело слышит ее крик. В Теле Христовом мы любим ближнего как самого себя и потому призваны еще более отождествлять себя с чужой бедой: «Посему, страдает ли один член, страдают с ним все члены», — говорит Павел (1 Кор. 12:26).

Сильные эмоциональные переживания объединяют людей так же прочно, как клеточные отростки — дендриты — объединяют все части организма. Это особенно наглядно демонстрируется во время спортивных соревнований. Вы только посмотрите на лицо сидящей на трибуне Уимблдона жены спортсмена, принимающего участие в чемпионате по теннису. Связующие нити привязанности и сопереживания объединяют этих людей настолько сильно, что малейший промах или удача мужа на корте легко читается на лице жены. Она вздрагивает при каждом пропущенном мяче и не может скрыть радостной улыбки, когда муж ведет в счете. То, что волнует его, волнует и ее.

Еще один пример. Если вы побываете в любой еврейской семье из Майами, Сан-Франциско или Чикаго в период избирательной кампании в Израиле, вы узнаете у этих людей, живущих за десятки тысяч километров от места событий, обо всех деталях этой кампании больше, чем у самих израильтян. Словно невидимая паутина, сложное переплетение человеческих мыслей и чувств связывает воедино людей, находящихся очень далеко друг от друга.

Можно привести и еще более наглядный пример. Вспомните, в каком состоянии находится народ, когда умирает его лидер. Я пережил такое общее чувство невосполнимой утраты, когда в 1963 году приехал в Соединенные Штаты, чтобы выступить в небольшой церкви при Стэнфордском университете, которую посещали в основном студенты. Я оказался там через два дня после убийства президента Джона Кеннеди. В тот день я говорил о боли, потому что на лицах сотен студентов, собравшихся под крышей церкви, я не видел ничего, кроме боли. Я рассказывал молодым людям о разных событиях в той или иной точке земного шара, когда сотни людей собирались вместе., чтобы через скорбь и молитву выразить общую боль всей нации.

Ни на какой другой проповеди я не чувствовал такого духовного единения, как на этой.

Подобные живые связи должны объединять членов Тела Христова по всему миру. Когда в Южной Африке бросают в тюрьму отважных христиан, когда правительство уничтожает церковь в Камбодже, когда в Центральной Америке каратели истребляют верующих, когда мусульмане выгоняют христианина из города, когда мои ближние теряют работу, страдает часть моего Тела, и я тоже должен ощущать потерю. Боль дает о себе знать чувством одиночества, отчаяния, физического страдания,

ненависти к себе.

«Как сидящий в тепле может понять замерзающего?» — спрашивает Солженицын, думая о миллионах заключенных ГУЛАГа. И он нашел путь: стал нервной клеткой, предупреждающей нас о боли, на которую мы доселе не обращали внимания. В теле, состоящем из миллионов клеток, комфортно живущие клетки должны сознательно прислушиваться к болевым сигналам. Нужно развить в себе более низкий болевой барьер, по-настоящему прислушиваясь к страдальцам. Слово «сострадание» означает «страдание вместе с кем-то», совместное страдание.

Сегодня наш мир стал намного меньше. Тело Христово имеет более подробную информацию о своих клетках. Мы знаем о гонениях на верующих в России, о голоде в Африке, о положении христиан в Южной Африке, Индокитае, Центральной Америке. Зов клеток звучит из газет. Прислушиваемся ли мы? Слышим ли мы их плач так же хорошо, как слышит мозг жалобы растянутого сухожилия или сломанной руки? Или мы приглушаем звук телевизора, чтобы не слышать крика отчаяния?

А как мы реагируем на то, что происходит в нашем поместном Теле Христовом? Вот суть трагедии: разведенные, пьяницы, интроверты, бунтари, безработные часто говорят, что меньше всего сострадания они нашли в стенах церкви. Мы, словно человек, который принимает аспирин при первом намеке на головную боль. Мы хотим заткнуть рот «людям с проблемами», вылечить их, не затронув корней болезни. Как-то мать Джона Уэсли спросили: «Кого из своих одиннадцати детей вы любите больше?» Ее ответ был настолько же мудр, насколько глуп был вопрос: «Больше остальных люблю больного — пока он не поправится. Больше остальных люблю путешественника, пока он не вернется домой». Именно так, мне думается, Бог относится к нашей страдающей планете. Он чувствует боль страдальцев. А мы?

Бог дает нам краткое заключение о жизни царя Иосии: «Он разбирал дело бедного и нищего, и потому ему хорошо было». И далее следует тревожное примечание: «Не это ли значит знать Меня?» (Иер. 22:16).

Сегодня в церкви раздается много призывов к единству. Мир смотрит на нас и видит, что самый большой недостаток церкви — разъединение. Одну деноминацию призывают объединиться с другой или призывают сразу все деноминации объединиться в какой-то общенациональной или международной компании. На основании собственного опыта изучения нервной системы человеческого тела, я мог бы предложить другое основание для единства — боль.

Я могу судить о физическом здоровье человеческого тела на основании того, как четко оно реагирует на боль. Все наши диагностические приемы (измерение температуры, пульса, анализ крови) измеряют реакцию организма на боль и степень его сопротивляемости болезни. В Теле Христовом многое зависит от того, как сильные части тела помогают слабым.

Некоторые крики из Тела Христова раздаются громко и настойчиво. Мы не можем их не слышать. Но больше меня беспокоят отдаленные болевые участки, боль пальцев руки или ноги, которую мы как-то заглушили. Мне приходилось ампутировать много конечностей и чаще всего из-за того, что нога или рука затихла и перестала передавать болевые сигналы. Есть члены Тела Христова, боль которых мы не улавливаем, потому что удалили или перерезали нервы, которые соединяли нас с ними. Они тихо страдают. Остальные члены Тела не замечают их страданий. Я думаю о своих ливанских друзьях. В Бейруте дети подрастают, не зная, что такое мир. Они таскают на плече автоматы с такой же естественностью, с которой наши ребятишки — водные пистолетики. Они играют не в парках, а в развороченных бомбами многоэтажках. Ливанские христиане, особенно арми-ниане, чувствуют полную оторванность от западной церкви, которая все свое внимание обращает на Израиль и считает, что все неизраильтяне на Ближнем Востоке — это арабы и мусульмане. Ливанские христиане обращались к своим западным братьям за помощью, просили о сострадании, о понимании. Но мы ведем себя так, как будто между нами не существует нервной связи, будто синапсы заблокированы. Мало кто слышит боль ливанских братьев и пытается по-христиански помочь им.

Или подумайте о гомосексуалистах, которых немало в церквях и колледжах. Опросы показали, что около 20% мужского состава христианских колледжей борются с гомосексуальными тенденциями. Это настолько шокирует христианских деятелей и настоятелей церквей, что они просто делают вид, будто такой проблемы не существует. А несчастные остаются в стороне, отрезанные от жизни огромного Тела и от сострадания, которое могло бы им помочь.

Я думаю о стариках в домах для престарелых — месте одиночества и скорби. И о брошенных детях, которые вырастают нервными и неуверенными в себе в детских домах. И о национальных меньшинствах, которые отрезаны от жизни Тела Христова . Даже прихожане церкви, на которых косо смотрят из-за какого-то незначительного несогласия с догматами данной конфессии, могут чувствовать себя оторванными от общины.

В современном обществе мы стараемся не подпускать беду близко к себе. Мы формируем специальные организации или назначаем социальных работников, которые обязаны заниматься страдальцами. Если мы не остановимся, возникнет целая система благотворительных учреждений, которая надежно изолирует болящих членов Тела от здоровых. Это вызовет атрофию в обеих группах органов: нуждающиеся будут отрезаны от человеческого тепла и сострадания, а благотворители будут уверены, что любовь имеет сугубо финансовое выражение.

Когда определенная часть человеческого тела утрачивает осязательный контакт с остальным телом, то даже при нормальном питании она атрофируется. В большинстве случаев — в 95 из 100, о которых я рассказывал, — происходят серьезные повреждения или деформация тканей. Телу трудно защищать ту часть, которой оно не чувствует. В духовном Теле утеря чувствительности неизбежно приводит к атрофии органа и его внутренней деградации. Очень много бед в мире происходит от того, что какой-то эгоистичный организм не реагирует на боль другого. Тело Христово страдает оттого, что мы недостаточно страдаем.

Хочу упомянуть еще об одном служении членов Тела друг другу, тоже связанном со страданием. Говорю это с замиранием сердца: мы можем явить страдальцам любовь, когда Бог, как кажется, любви к ним не проявляет.

Начиная с книги Иова и Псалмов, мы узнаем о большом количестве верующих, которые много страдали. Можно говорить и о сочинениях святых, упоминающих «ночь души», когда Бог, вроде бы, не слышит их. Кажется: когда Он нужнее всего, до Него труднее всего докричаться. Именно в моменты, в которые члены Тела чувствуют себя покинутыми Богом, Тело Христово может выполнить свое высшее предназначение. Тогда-то мы и становимся Телом Христовым — воплощением Божьих реалий в миру.

Если кто-то считает, что Бога нет, мы можем показать окружающим Его бытие, явив в себе Его любовь и милость. Кто-то скажет, что Бог не способен позаботиться о человеке:

«Боже Мой, почему Ты оставил меня?» Я думаю, что в такие моменты остальная часть Тела Христова обязана пробиться сквозь одиночество и страдание болящих членов и явить собой Христову любовь.

«Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец милосердия и Бог всякого утешения, утешающий нас во всякой скорби нашей, чтоб и мы могли утешать находящихся во всякой скорби тем утешением, которым Бог утешает нас самих! Ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше. Скорбим ли мы, скорбим для вашего утешения и спасения, которое совершается перенесением тех же страданий, какие и мы терпим; и надежда наша о вас тверда. Утешаемся ли, утешаемся для вашего утешения и спасения, зная, что вы участвуете как в страданиях (наших), так и в утешении» (2 Кор. 1:3-7).

От одного из моих самых любимых карвилльских пациентов — человека по имени Педро — я узнал очень многое о чувственном восприятии боли. В течение 15 лет его левая рука была лишена возможности чувствовать боль, но, несмотря на это, не получила никаких серьезных увечий. Из всех наблюдаемых нами пациентов только у Педро сохранились здоровые, работоспособные пальцы.

Мой ассистент с особой осторожностью исследовал руку Педро и пришел к поразительному выводу. Один крошечный участок на ребре его ладони по-прежнему сохранял нормальную чувствительность: он мог чувствовать не только легкое покалывание булавкой, но даже едва ощутимое прикосновение волоска. На других участках рука не чувствовала ничего. По результатам термограммы мы пришли к выводу, что сохранивший чувствительность участок руки был на 6° теплее остальных участков (что лишний раз подтверждало нашу до конца еще не сформулированную теорию: теплые участки тела защищают нервные окончания от вызываемых проказой разрушений).

Рука Педро стала для нас объектом величайшего любопытства; мы подвергали ее различным проверкам. Мы заметили, что Педро дотрагивается до всего сначала ребром ладони (это было очень похоже на то, как собака прежде всего нюхает незнакомые предметы). Он брал в руки чашку кофе только после того, как определял ее температуру своим чувствительным участком.

В конце концов, Педро устал от нашего бесконечного восхищения его рукой. Он сказал: «Вы знаете, когда я родился, у меня на руке было родимое пятно. Доктора сказали, что это гемангиома, и удалили ее при помощи сухой заморозки. Но она до конца не исчезла, я чувствую в этом месте пульсацию». Смущенные тем, что мы сами не догадались сделать подобное предположение, мы провели тщательную проверку и установили: кровеносные сосуды его руки действительно находились в ненормальном состоянии. Сплетение артерий создавало дополнительное количество крови и в то же время препятствовало ее продвижению к мелким капиллярам, посылая сразу же обратно в вены. В результате кровь очень быстро циркулировала по данному участку руки, поддерживая в нем температуру, близкую к температуре сердца и слишком высокую для появления характерных для проказы бацилл.

Единственное теплое пятнышко размером с пятикопеечную монетку, которое Педро первоначально рассматривал, как дефект, оказало ему колоссальную услугу теперь, когда его поразила проказа. Один-единственный не потерявший чувствительность островок встал на защиту всей руки.

В церкви, которая разрослась и превратилась в общественный институт, тоже должны быть подобные чувствительные участки. Нам нужны пророки, которые в разговоре, проповеди или произведениях искусства будут напоминать нам о страдальцах, крича нам об их боли.

«Мой народ сокрушен — сокрушаюсь и я», — говорил Иеремия (см. Иер. 8:21). «Утроба моя! утроба моя! скорблю во глубине сердца моего, волнуется во мне сердце мое, не могу молчать; ибо ты слышишь, душа моя, звук трубы, тревогу брани», — причитал Иеремия (Иер. 4:19). Пророк Михей тоже писал о печальном состоянии израильского народа:

«Об этом буду я плакать и рыдать, Буду ходить, как ограбленный и обнаженный, Выть, как шакалы, и плакать, как страусы; Потому что болезненно поражение ее» (1:8-9).

Эти пророки — полная противоположность бесчувственному Ионе, который больше пекся о собственных удобствах, которому безразличен был гибнущий город. Израильские пророки хотели предостеречь всю страну от социального и духовного ожесточения. Так пусть же появятся современные Иеремии и Михеи. Будем так же ценить этих сострадательных, чувствительных к боли членов Тела, как Педро ценит крошечный чувствительный участочек своей кожи.

Отгораживаясь от боли, мы рискуем потерять удивительные блага, которые дает нам членство в Теле. Живой организм лишь настолько силен, насколько сильна слабейшая его часть.

Чтобы избежать повторения подобных трагедий в будущем, мы установили следующее правило: все отпущенные на выходные дни домой пациенты должны были приносить в дом кота, который защитит их от ночного нападения крыс.)

Мне вспоминается ужасный случай, произошедший в Южной Африке. Молодой человек по имени Махатма Ганди, находясь в духовном поиске, хотел послушать миссионера Эндрюса. Но на собрание Ганди не допустили из-за темного цвета кожи. Вскоре он отвернулся от христианства и повел за собой около 400 000 000 последователей-индуистов. Стэнли Джонс делает вывод: «У расизма много грехов, но самый великий грех в том, что расизм скрыл Христа от одного из величайших людей на земле в тот момент, когда он принимал самое важное в жизни решение».