Осипов Г. История социологии в Западной Европе и США

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм

Огромное влияние Маркса на историю социологии бесспорно и общепризнанно. Тем не менее между его наследием и западной социологической теорией отношения складывались непросто. Одни социологи приняли его основные положения с безусловным доверием. Другие строят свои социологические теории, полемизируя с Марксом, оттачивая свою мысль о гранитную скалу его «Капитала». Но, пожалуй, нет таких, кто совсем не считался бы с ним. То затухая, то разгораясь с новой силой, в течение многих десятилетий ведется полемика вокруг основных его социоисторических концепций. Эпицентром ее является проблема соотношения научной объективности и ценностно-идеологического подхода к социальному факту.
В США до 50-х годов нашего столетия большинство теоретиков отвергали ценность социологического наследия Маркса, причисляя его в основном к идеологам, которые не внесли сколько-нибудь значительного вклада в развитие научной социологической теории.
Начиная же с 60-х, ситуация изменилась. Необходимость исследования проблем социологии политики, включая марксистские модели общества, диктовалась самой логикой развития социальной практики США. Новые поколения социологов относятся к марксовым идеям все более серьезно.
Так, известный американский автор Дж. Ритцер в фундаментальном труде «Социологическая теория» [20] утверждает, что нельзя игнорировать вклад Маркса в социологию, на основании его идеологической ориентированности, ибо любая социологическая теория имеет идеологическую основу. Это так же верно для Маркса, пишет Ритцер, как для Дюркгейма и Вебера. Нет и не может быть социологической теории, полностью свободной от идеологических оценок. «Теоретизируя по поводу социальных явлений, социологи независимо от того, признают они этот факт или нет, не могут быть абсолютно идеологически нейтральны» [20, с. 38]. Различие между теорией Маркса и другими социологическими концепциями заключается в том, что Маркс не скрывал политической ориентации и классового подхода в своих работах. Идеология была органически вплетена в структуру его теоретизирования. Но именно в этом и состояла научная ценность его концепции, выразившей

490 Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм
существенную особенность капиталистического общества, которое породило отчетливо выраженный классовый антагонизм [20, с. 38].
Маркс был первым мыслителем, рассматривавшим общество как самостоятельную и объективную реальность, пишет другой американский ученый Л. Козер [5]. Структура трактовки марксовой социоисторической концепции Козером, характерная для ряда современных западных марксологов «академической» ориентации, заслуживает изложения в своих основных пунктах. Козер отмечает, в частности, что общество рассматривается в учении Маркса как подвижное равновесие противостоящих сил, порождающих социальное напряжение и борьбу. Причем классовая борьба в большей степени, чем мирное развитие, выступает источником прогресса, а социальный конфликт — сердцевина исторического процесса [5, с. 43]. Общество, зарождаясь из мира природы, занимает свое особое место в ней. Движущая сила истории — это тот способ отношений, в которые люди вступают в борьбе за добывание из природы средств существования. Активное отношение человека к природе выражается в феномене технического прогресса, обеспечивающего расширенное воспроизводство его жизни. Первичные биологические потребности человека, обусловленные обменом веществ, — необходимая предпосылка существования любого организма — были основными целями homo sapiens на заре человечества. Но борьба человека с природой не прекращается с удовлетворением этих потребностей. Человек — постоянно неудовлетворенное животное. Удовлетворение жизненных потребностей ведет к появлению новых. Это порождение новых потребностей является, с точки зрения Маркса, первым историческим актом, который собственно и превращает человека в субъекта своего исторического процесса, преобразующего природную среду, в отличие от животного, лишь приспосабливающегося к окружающей среде. По мнению Козера, без этого основательного теоретического фундамента, заложенного Марксом, современная социологическая теория вряд ли была бы возможной.
Весьма позитивно оценивается и значение марксова материалистического понимания истории. Так, Козер детальнейшим образом прослеживает структуру рассуждений Маркса, развивающих теорию исторического материализма: если материализм объясняет сознание из материи, то материализм в применении к общественной жизни объясняет общественное сознание из общественного бытия; люди, развивая независимо от субъективных мотивов реальное производство и другие общественные отношения, сами изменяются в процессе этой деятельности. Соответственно меняются и формы мышления. Не сознание определяет бытие, а бытие определяет сознание.
Козер указывает как на преемственность, так и на существенное различие между социальной философией Гегеля и Маркса.

Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм 491
В отличие от Гегеля, для которого эволюция человечества зависит От эволюции идей или человеческого духа, Маркс отправной точкой считает эволюцию материальных условий. Обращаясь к «Нищете философии», Козер выделяет мысль Маркса о том, что правовые отношения, так же как и формы государства, не возникают ни сами по себе, ни из некоего общего уровня развития человеческого разума, но коренятся в материальных условиях жизни. Изменение социальной системы не может быть объяснено внесоциальными факторами, такими, например, как география или климат, поскольку эти факторы остаются относительно постоянными перед лицом исторических трансформаций. Нельзя также объяснить эти изменения появлением новых идей. Возникновение и принятие идей зависит не от самих идей. Идеи не первотолчок, а отражение, прямое или опосредованное, материальных интересов.
Маркс, по мнению Козера, воспринял от Гегеля системный подход, согласно которому общество рассматривается как структурно взаимосвязанное целое. Любой аспект этого целого — будь то правовые нормы, система образования, религия или искусство — не может рассматриваться обособленно. Кроме того, общества представляют собой не только структурные целостности, но и развивающиеся совокупности.
Но, пишет Козер, вклад Маркса в социологическую теорию заключается в выявлении той независимой переменной, которая играла самую незначительную роль в гегелевской системе, а именно способа материального производства. Хотя исторические явления суть результат взаимодействия многих компонентов, все они, за исключением экономического фактора, изменчивы и зависимы. Политическое, правовое, философское и культурное развитие опирается на экономику. Это не означает, что экономическая сторона — единственный активный фактор социальной динамики, а все остальное — пассивная результирующая. Скорее речь идет о взаимодействии всех сфер между собой, с преобладанием в конечном счете экономической необходимости.
Без каких бы то ни было трансформаций Козер воспринимает и другой аспект марксовой социально-исторической теории, а именно его концепцию базиса и надстройки. Экономическая структура общества, признает он, — это те отношения, в которые люди вступают в процессе материально-производственной деятельности (базис общества). Он составляет реальное основание, на котором зиждется вся «культурная суперструктура» общества — надстройка. Производственные отношения независимы от желания и воли людей, но соответствуют определенному уровню развития производительных сил. Тип производства материальной жизни определяет общий характер социальных, политических и духовных процессов. Важной, с точки зрения Козера, является мысль Маркса о том, что люди рождаются в обществах, в которых отношения собственное-

492

Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм

ти уже определены. Эти отношения собственности приводят к возникновению различных классов. Как человек не может выбрать себе отца по своему желанию, так он не может выбрать классовую принадлежность.
Социальная мобильность, отмечает Козер, хоть и признается Марксом, практически не играет роли в его анализе. Человек принадлежит к определенному классу по своему рождению, он становится феодалом или крестьянином, рабочим или капиталистом с предписанным ему образом жизни. Его классовая роль как бы предопределена заранее. Индивиды действуют лишь постольку, поскольку они являются олицетворением экономических категорий, воплощением определенных классовых отношений и классовых интересов.
Марксова теория классов и классовой борьбы анализируется ныне в работах американских социологов самым тщательным образом. И все же она интересует их скорее как достояние истории социально-философской мысли, чем выражение нынешнего положения дел.
По Марксу, пишет Козер, различие классовых интересов проистекает не из классового сознания индивидов или его недостаточности, а из их объективного положения в процессе производства. Люди могут не осознавать своих классовых интересов и тем не менее руководствоваться ими в своих поступках.
Козер скрупулезно и вполне академично, без каких бы то ни было «вольностей», излагает марксову концепцию развития производственных отношений по мере изменения уровня производительных сил, а также его идею неизбежности отторжения старой социальной структуры новыми, развившимися внутри нее классовыми силами.
Нам важно, разумеется, не само по себе воспроизведение позиций Маркса одним из современных американских социологов, но оценка марксизма как значительного, исторически обусловленного этапа социологической мысли. Козер, так же как и многие другие западные марксологи, намекает, что, акцентируя внимание на главном в современный ему период, Маркс оставлял многие вопросы на будущее открытыми или проясненными лишь наполовину.
1. Проблема рационализации общества в «критической теории»
Неомарксизм, или «западный марксизм», зародившийся в Западной Европе и распространившийся несколько позднее в США, представляет собою в первую очередь критическое переосмысление социологических идей Маркса Бернштейном и Каутским, Коршем и Колетти, Лукачем и Грамши и др.

1. Проблема рационализации общества в «критической теории» 493
«Западный марксизм» обладает несомненной эвристической ценностью, хотя до последнего времени он, как известно, с порога отвергался догматически ориентированными «марксистами» сталинской школы. В обход тупиковой, «столбовой дороги» официального марксизма, имевшего сторонников и на Западе, сформировалась критическая позиция как в отношении сталинской ортодоксии, породившей тоталитарные режимы, разные по форме, но мало чем отличающиеся по своей антигуманной сущности. Объектом критики стала и сама марксова теория (за ее «экономический детерминизм», «механистичность» [4; 21]).
Речь шла не об ошибках экономического детерминизма в собственно экономической сфере, а о неправомерности такого подхода в области культуры. «Критическая теория» основывалась на марксовой же традиции, но на работах молодого Маркса, в частности на изданных в 1932 г. «Экономическо-философских рукописях».
Наиболее влиятельной неомарксистской теорией была социологическая критика марксизма в концепциях Франкфуртской школы, сформировавшейся в 30-е годы в рамках Института социальных исследований во Франкфурте-на-Майне. С точки зрения франкфуртцев, социология Маркса не выполнила своих обязательств помочь людям, оказавшимся под прессом современного общества. Когда социологи рассматривают общество как целое, утверждали франкфуртцы, они зачастую игнорируют взаимоотношения индивида и общества. Хотя большинство из них не виновны в этом, но так или иначе они оказались неспособны помыслить политические изменения, которые сделали бы общество более гуманным. Неомарксист Золтан Тар заметил по этому поводу, что социология становится «составной частью существующего общества вместо того, чтобы выработать аппарат для его критики, фермент его обновления» [3, с. 10].
Если марксистская концепция нацелена в первую очередь на экономические проблемы, попадая «в тенета экономического детерминизма», «критическая школа» ориентирована на социокультурные проблемы: на исследование культурных феноменов как отражения реальности современного западного общества. «Критическая школа» концентрирует внимание на подавлении личности окружающей ее и господствующей над ней культурной средой.
В этом плане очевидно влияние на критическую школу не только со стороны Маркса, но и Вебера, рассматривавшего рациональность в качестве доминанты развития современного мира. Т. Шройдер, например, заявлял, что человек в современней обществе подавлен скорее «рациональностью», чем экономическим или социальным принуждением [21]. «Критическая теория» исследует веберовское различение между формальной рациональностью и содержательной рациональностью, или разумом. Формальная рациональность ассоциируется с «технократическим мышлением», цель которого

494 Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм
далека от освобождения людей. Его задача — найти наиболее действенные средства для осуществления любых целей, важных с точки зрения тех, кто обладает властью. Технократическому мышлению противостоит разум, предполагающий оценку средств с высоты общечеловеческих ценностей: справедливости, мира, счастья и т. д. С точки зрения «критической теории», скажем, нацизм вообще, а концлагеря в особенности, есть пример формальной рациональности в ее смертельной битве с разумом: «Освенцим был сферой рационального, но неразумного» [6, с. 15].
Несмотря на кажущуюся рациональность современной жизни, в действительности она глубоко иррациональна [13]. Разве не иррационально то, что так называемый рациональный мир разрушает индивидуальность человека, его потребности и способности, что только через войны достигается мир, что рядом с богатством и роскошью уживается нищета и эксплуатация? Современная технология также являет собой пример формальной рациональности. Именно технология, по мнению Г. Маркузе, завела современное общество в тупик тоталитаризма. Технология не может быть нейтральной, она скорее выступает как средство установления власти одних людей над другими, служит подавлению индивидуальности.
В результате складывается «одномерное общество», в котором индивиды теряют способность критически оценивать общество и свое собственное положение в нем. Что касается Маркузе, то он имеет в виду не технологию вообще, а технологию в «капиталистическом обществе». Маркузе поддерживает утверждение Маркса, что технология может быть использована и для того, чтобы создать лучшее общество, Марксов анализ капиталистического общества, пишет он, во всяком случае, давал надежду на это лучшее общество, тогда как большинству сторонников «критической теории» она внушила лишь отчаяние.
Проблемы, поставленные неомарксистами, относились не только к западному обществу, но и ко всему современному «рациональному» миру, включая и социалистическое общество. Дефицит позитивного содержания, который ощущали и сами представители «критической теории», затрудняет рассмотрение ее как законченной социологической концепции. Но в ее рамках был высказан ряд идей, вошедших в качестве существенных элементов в структуру современной социологической мысли или заложивших основы новых ее направлений, таких, как современная социология культуры (пребывавшая до того, по сути дела, в эмбриональном состоянии).
Позитивен мощный критический заряд, направленный против «массовой культуры», или, как выражались франкфуртцы, «культурной индивидуальности». Последняя рассматривалась ими как «рационализированная», «бюрокративизированная» структура, контролирующая всю современную культурную жизнь, В сущности, их интерес к культурной индустрии относился к массовому поня-

1. Проблема рационализации общества в «критической теории» 495
тию «надстройки», а не к экономическому базису. Под культурной индустрией подразумевалась «массовая культура», говоря словами Джея, «административная... регламентированная (направленная), вторичная, поддельная, а не реальная культура» [11, с. 216]. «Критические» социологи указывали на изначально фальшивый характер «культурной индустрии» как системы, направленной на массовое оглупление посредством распространения специально препарированной информации. Это обусловливает репрессивный характер массовой культуры.
«Индустрия знания», которая организована в достаточно автономные структуры общества, также играет двойственную роль: помимо просветительской и под личиной просветительства практически осуществляется подавление личности в обществе [21].
Проблема рациональности и рационализации занимает существенное место и в работах представителя современного поколения франкфуртцев — Ю. Хабермаса. В рассуждениях Хабермаса о рационализации также заметно влияние Вебера. Центральным пунктом выступает различие между целерациональным и коммуникативным действием. Прежде, по мнению Хабермаса, внимание концентрировалось на рационализации разумного действия. Однако это привело к росту производительных сил и возрастающему социальному контролю над жизнью [10]. Именно поэтому данная форма рационализации представляет большую проблему для современного общества.
Хабермас рассматривает вопрос о рационализации в другом аспекте. С его точки зрения, решение многих социальных проблем состоит в рационализации коммуникативного действия. «Это ведет к освобождению от господства, к свободному и открытому общению, к устранению ограничений коммуникации» [10, р. 118; 7].
В нормативном плане такая рационализация повлекла бы к снижению репрессивности и жестокости. Следствием было бы возрождение индивидуальной гибкости и рефлексивности. Развитие этой новой, менее суженной или даже полностью свободной от ограничений формы рационализации составляет основу теории социальной эволюции Хабермаса. Рационализация, предлагаемая им, ведет не к новому способу производства, как у Маркса, а к новой нормативной системе человеческих отношений, свободных от извращения. Сам Хабермас оценивает свою позицию несколько иначе, однако многие авторы усматривают его вклад в социологию и в критическую переоценку марксизма именно в смещении акцента с производительной на нормативную или коммуникативную сторону.
Итог социальный эволюции, по Хабермасу, — рациональная социальная организация, т. е. свободно коммуницирующее общество. Это означает, что идеи открыто выдвигаются, отстаиваются, критикуются, развитие мысли регулируют свободные соглашения.

496 Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм
Хабермас, поставив перед собой задачу реконструкции исторического материализма в «критическом стиле», опирается на многие исходные понятия, употребленные Марксом: «человеческие способности», «форма бытия», «чувственная человеческая деятельность» и др. Однако он доказывает, что Марксу не удалось провести различие между компонентами бытия —- трудом, или целенаправленной деятельностью и социальным коммуникативным действием. По мнению Хабермаса, Маркс свел последнее к первому, т. е. к труду [8, р. 42]. Противопоставляя свою концепцию марксовой, он пишет, к примеру: «В качестве исходной посылки, я начинал с фундаментального различия между трудом и интеракцией» [10, р. 91].
Таким образом, на передний план в концепции Хабермаса выдвигается понятие «коммуникативного действия». Целенаправленное действие направлено на достижение цели, указывает Хабермас, задача же коммуникативного действия — достичь понимания в общении. По его мнению, поступки действующих лиц определяются не эгоцентрическим подсчетом успеха, а актами достижения понимания. В коммуникативном действии участники ориентированы прежде всего не на свои собственные успехи; они преследуют собственные цели при условии, что могут гармонизировать свои планы действий на основе определения общей ситуации [9, с. 286].
Хабермас считает принципиально важным доказать в противовес марксизму, что «коммуникативное действие» (в отличие от целерационального, т. е труда) — это первостепенный аспект человеческого бытия, это основа всей социокультурной жизни, а также гуманитарных наук.
Если Маркс исследует труд как всеобщую социоэкономическую категорию, то Хабермас утверждает, что труду как целерациональному действию должен быть противопоставлен труд как коммуникативная деятельность, т. е. труд свободный и творческий. В нем кроется залог подлинно человеческого общения, свободного от принуждения. Маркс исследует превращенные формы труда, Хабермас — искаженные формы коммуникации.
Западные исследователи усматривают еще одну параллель между «осевыми линиями» в концепциях Хабермаса и Маркса: их политические позиции. Цель Маркса — коммунистическое общество, тогда как идеал Хабермаса — общество, свободное от извращенных коммуникативных форм. В данном пункте Хабермас, как и другие сторонники «критической теории», соприкасается не только с Марксом, но и с Фрейдом, перенося психоаналитические методы с индивидуального на социальный уровень.
Психоаналитик через общение пытается помочь преодолеть репрессивные блоки в коммуникациях. Подобным же образом посредством терапевтической критики «аргументации, которая служит выяснению систематического самообмана» [21], сторонник «критической теории» пытается помочь людям преодолеть социальные барьеры.

2. Гуманизм и «экономический детерминизм» 497
Хабермас вслед за Марксом полагает, что базис будущего общества закладывается в современном мире. Однако он имеет в виду не общественное бытие капитализма, а систему коммуникаций, из которой в новом обществе могут возникнуть неизвращенные взаимоотношения между людьми.
2. Гуманизм и «экономический детерминизм»
Одной из центральных тем в социологических воззрениях неомарксизма, особенно в последнее время, является проблема гуманизма. Ее критический пафос связан с негативным отношением к «экономическому детерминизму», который, как уже указывалось, считался основным недостатком марксовой концепции. Вряд ли такие суждения исторически справедливы. Самооценки Маркса и ответы Энгельса критикам в письмах 90-х годов свидетельствуют, что они с Марксом решали задачи, поставленные историей и развитием социальной и философской мысли своего времени, и не могут нести ответственность за то, чего не сделали их последователи. «Гуманистические» теории неомарксистов содержат рациональное зерно в тех случаях, когда исследуются аспекты, которые не охватывала (и не могла охватить) теория Маркса. Как бы то ни было, их суждения в этом плане, безусловно, представляют интерес.
Одной из самых заметных фигур среди неомарксистов 70-х годов был Луи Альтюссер (1918—1984). Лейтмотивом его работ было сравнение «Капитала» с «Экономическо-философскими рукописями» Маркса. Молодой Маркс намечал концепцию активной, творческой и свободной личности. Согласно Альтюссеру, суть зрелой марксовой теории — в анализе структуры общества и законов, которые управляют действием этих структур, а не свободно действующими лицами. С его точки зрения, эта суть проявилась в «Капитале» с особой ясностью. Альтюссер писал: «Если мы всерьез примем то, что Маркс говорил нам о реальной диалектике истории, то следует считать, что не люди делают историю — хотя ее диалектика реализуется в них и их практике, — а массы, вовлеченные в классовую борьбу» [6, с. 168].
Альтюссер доказывал, что есть очевидный эпистемологический разрыв между работами молодого и зрелого Маркса в переходе Маркса от философской субъективности (идеологической позиции) к абстрактной теории (научной позиции). Альтюссер разделил творчество Маркса на два главных периода: до и после 1845 г. До 1845 г. он оценивается главным образом как философ-гуманист. Затем начинается период научной переориентации.
Альтюссер признает, что в 1845 г. Маркс сделал беспрецедентное по значимости научное открытие: «он основал новую науку — науку об истории общественных формаций» [2, с. 13]. Но эта наука,

498

Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм



с точки зрения Альтюссера, предполагала решительный отказ от теорий, выводящих историю и политику из сущности человека. Альтгоссер усматривает в этом драматическом решении три главных момента. Во-первых, Маркс развил новую систему понятий, заменяющую гуманистическую терминологию («отчуждение», «формы бытия» и др.) понятиями общественных формаций, надстройки, производственных отношений, производительных сил. Во-вторых, Маркс подверг теоретической критике все формы философского гуманизма. В-третьих, Маркс определил гуманизм как форму идеологии — элитарную и искаженную идею системы. Вывод Альтюссера весьма категоричен: «Этот разрыв со всяким философским... гуманизмом — отнюдь не второразрядная деталь; это и есть научное открытие Маркса» [2, с. 297]. Критический пафос, очевидно, направлен не по адресу: он бьет по тому догматизированному «марксизму», который распространился среди ряда практиков революционного движения конца века. Они восприняли в вульгаризированном виде «Капитал», а «Экономическо-философские рукописи» были утеряны и увидели свет лишь в 1932 г.
Разрабатывая структуралистскую версию марксизма («марксистский структурализм»), Альтюссер трактует труды Маркса как первый структуралистский анализ капиталистического общества. Он принимает позицию Маркса относительно определяющей роли экономического фактора, но определяющей лишь «в конечном счете». При всей важности экономического базиса, убежден он, огромную, если не первостепенную значимость имеют и другие структурные компоненты капиталистического общества.
Альтюссер говорил о капитализме как об общественной формации в том смысле, что она является структурной целостностью на каждом этапе исторического развития (хотя в его трактовке понятие формации носит более статистический, внеисторический характер, чем в трактовке Маркса). Важно, однако, что он в отличие от вульгарных марксистов отходит от простой Дихотомии базиса и надстройки и учитывает множество других социальных компонентов. Он признает, что надстройка капиталистического общества не просто «отражает» экономический базис, а является относительно автономной. Каждая ее составляющая в определенный момент может стать доминирующей. Экономика оказывается «первичной» лишь в конечном счете. Альтюссера интересует диалектика взаимодействия трех основополагающих компонентов общественной формации: экономики, политики и идеологии. Он акцентирует мысль" Маркса о том, что общества не могут развиваться единообразно, что их развитие всегда неравномерно и неодномерно. Идея неодномерности развития различных компонентов социальной формации позволила Альтюссеру выйти за рамки вульгаризаторской концепции «тотального детерминизма»: личности детерминированы структурами, но общественные формации не могут быть тотально детерминированы.

2. Гуманизм и «экономический детерминизм» 499
Противоречия в общественной формации рассматриваются Альтюссером в контексте динамической целостности. Он полемизирует с однофакторной моделью общественного развития, резко критикуя экономический детерминизм и его представителей. Примечательно, что он разделяет «аутентичный марксизм» и «экономический детерминизм»: «Экономизм» (механизм), а не истинно марксистская традиция устанавливает иерархию структур, приписывает каждой определенную сущность и роль и обусловливает их универсальное содержание их взаимоотношениями, — пишет Альтюссер. — Экономизм навечно идентифицирует роли и личности, не осознавая, что неотъемлемое свойство процесса —- именно изменение ролей соответственно обстоятельствам» [2, с. 213].
Таким образом, Альтюссера можно отнести к группе неомарксистов-диалектов.
Особое направление в критике марксистского «экономического детерминизма» составляет позиция Никоса Пулантцаса (1936—1979), грека по происхождению, видного социолога и политического деятеля.
Н. Пулантцас сосредоточил внимание на таких социальных феноменах, как классы, диктатура, фашизм. Он критиковал не только «экономический детерминизм» Маркса, но и структурализм Альтюссера и его коллег. Он занимает, таким образом, свое-особое место среди французских «марксистов-структуралистов». Свои теоретические исследования он стремился сделать максимально конкретными, что связано, видимо, с его политической ангажированностью. Пулантцас не пытался конструировать общие теории. Но тем не менее многое объединяет его со структуралистами. В частности, критическое отношение к «экономизму» догматически ориентированных марксистов. Фактическое отсутствие исследований о государстве в современном ортодоксальном марксизме он объяснял, например, тем, что долгие годы доминировал экономизм.
Характерно, что Пулантцас рассматривал экономизм как уклон, который обходится без революционной стратегии. «В действительности, — пишет он, — экономизм рассматривает другие уровни социальной реальности, включая государство, как эпифеномен, сводимый к экономическому «базису»... Экономизм полагает, что каждое изменение в социальной системе возникает прежде всего в экономике, а политическое действие направлено на экономический результат как свою принципиальную цель» [19, с. 238—253]. Пулантцас отвергал не только «экономизм», но и гегельянскую разновидность марксизма. И в «критической теории», и в работах Д. Лукача его не удовлетворяет акцент на субъективные исторические факторы. Подобные социологические исследования, заимствующие, по мнению Пулантцаса, методологию Вебера и функционалистов, «...ведут в конечном счете не к изучению объективной системы координат, которая определяет место личности в классовой структуре

500 Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм
общества и противоречие между классами, а к поиску неких абсолютов, окончательных объяснений, обосновывающих объяснение мотивации поведения индивидуальных деятелей» [19, с. 242—243].
Основное содержание работ Пулантцаса —.что объединяет его со структуралистским марксизмом — идея трехчленки социальной формации (он имеет в виду прежде всего капиталистическую формацию): государство — идеология — экономика. Пулантцас воспринял реалистическую точку зрения на эти структуры и, подобно другим структуралистам, дал их детальный эмпирический анализ. Но главная его заслуга состоит не в эмпирическом анализе, а в теоретических построениях относительно выявления скрытых структур капиталистического общества. Один из главных тезисов, перекликающийся с построениями Альтюссера, — тезис «относительной автономии» структур капиталистического общества. Пулантцас разработал эту идею шире, чем другие авторы. Он показал, например, что капиталистическое государство характеризуется относительным отделением экономики от политики и относительной автономией государства от господствующих классов. Это относится и к экономике, и к идеологии. Он доказывает, в частности, существование относительной независимости различных компонентов классовой структуры, таких, как разного рода группы, фракции, кланы [16, с. 112].
Исследуя взаимосвязь между государством и экономикой, Пулантцас утверждал, что на стадии монополитического капитализма государство приобретает решающее значение. Этот вывод был следствием его общей позиции, что государство при капитализме всегда играло важную экономическую роль. Империализм же, отмечал он, «не является феноменом, который можно было бы свести только к экономическому развитию... Империализм — явление, имеющее свои экономические, политические и идеологические предпосылки» [17, с. 27]. Иначе говоря, Пулантцас также отвергал идею экономического детерминизма (в том упрощенном виде, в каком понимали его многие марксисты). Империализм — это качественное изменение роли надстройки, политико-правовые и идеологические формы вмешательства в процесс производства. Плюралистическая позиция Пулантцаса (как и Альтюссера) вела его к представлению о неодномерности развития капиталистического общества." Его работы были достаточно диалектичны на структурном уровне анализа, что спасало его от тотально-детерминистских концепций.
Будучи структуралистом, Пулантцас доказал, что «классы структурно детерминированы; они существуют объективно, независимо от воли и сознания членов класса» [18, с. 35]. Это, однако, вовсе не означает, что классы детерминированы только экономическими структурами. На их природу существенно влияют политические и идеологические факторы. Пулантцас стремился избежать обычной

2. Гуманизм и «экономический детерминизм» 501
ошибки структуралистов — статического представления о классах. Он доказывает, что классы детерминированы и формируются в процессе непрерывной классовой борьбы, которая проявляется в экономической, политической и идеологической формах.
Следует отметить, что Пулантцас четко разделял общий анализ классов и классовые позиции в каждом конкретно-историческом контексте. В определенных случаях классы или отдельные группы внутри классов могут занимать ту или иную позицию, отличную от общей. Рабочая аристократия, например, может отождествлять свои интересы с буржуазией или средним классом, а может занимать позиции, близкие пролетариату. Но это временные исторические связи, не всегда укладывающиеся в общую тенденцию развития классовой борьбы. Такое отклонение возможно в ходе исторического процесса в весьма широких масштабах.
Итак, перед нами разные грани марксистского структурализма, свидетельствующие о гибкости и диалектичности его социологического анализа.
Среди современных неомарксистов отмечаются также направления, оппозиционные структурализму. Прежде всего под удар критики попадает его внеисторизм. Так, известный марксолог Е. П. Томпсон оценивает позицию Альтюссера как «нелепую», указывая на то, что структуралисты «не понимают» исторических категорий и поэтому упускают из виду противоречия, классовую борьбу и социальные изменения. Томпсон доказывает, что структуралисты не достигли своей цели возрождения истинного марксизма. «Структурализм Альтюссера статичен, — пишет он, — и отступает от собственно марксова исторического метода» [24, с. 197]. В итоге Томпсон расценивает Альтюссера как «опасного интеллектуала, милого сердцу буржуазных интеллигентов», которых притягивает в его работах «псевдоутонченность», а также то, что он не требует от них участия в «унижающей их достоинство» классовой борьбе.
По мнению Вола Барриса, структуралистский марксизм упускает из виду, что, по Марксу, анализ структур специфичен для каждой исторической эпохи. Структуралисты превратно представляют исторически особые формы как универсальные принципы общественной организации.
Структурализм обвиняется и в догматически-элитарной ориентации: «Партия ученых и бюрократов», являющихся единственными обладателями истины, единственными толкователями наследия Маркса, Энгельса, Ленина и Грамши, претендует на единственно правильное понимание истории. Массам остается только подчиняться. С этим связано и обвинение в «потере» личности и сознания как факторов исторического процесса, а также в недостаточном внимании к эмпирическим исследованиям.
Интересно отметить, что структурализм ассоциируется у многих его критиков с социологическими теориями, которые преда-
17 История социологии
в Западной Европе и США

502 Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм
ются анафеме некоторыми марксистами, а именно со структурным функционализмом и теорией конфликтов. Но как бы там ни было «марксистский структурализм» дал импульс возникновению и развитию многих ответвлений неомарксизма. Он включает, как можно было заметить, критику некоторых разновидностей марксизма, но оказывается и сам объектом массированной критики со стороны марксистов иных направлений.
3. Ближе к истории
Апеллируя к Марксу, ряд современных неомарксистов полагают, что он был значительно историчнее, чем многие его последователи (чаще всего имеется в виду структурализм). Историческую ориентацию неомарксизма наилучшим образом представляют, пожалуй, взгляды И. Валлерштейна и Т. Скокпол. Хотя они не являются ортодоксальными, ориентированными марксистами по всем параметрам, но пользуются значительным влиянием среди современных марксологов.
Предметом исследований Валлерштейна выступают не столько рабочие, классы, государство, обычные для марксистов, сколько более широкие экономические сущности, которые не скованы политическими, культурными рамками. Такой «исходной клеточкой» его анализа выступает всемирная система, которая в некотором смысле самодостаточна, имеет свои собственные «берега» и свою внутреннюю связь. Она состоит из различных социальных групп. Однако дело не в консенсусе, который удерживает членов этих групп вместе, в единстве. Валлерштейн рассматривает «всемирную систему» скорее как своего рода конгломерат, образованный притяжением разнообразных сил и характеризующийся постоянным внутренним напряжением. Составляющие его силы постоянно стремятся разорвать систему на части.
«Всемирная система» в том виде, в котором представляет ее Валлерштейн, — крайне абстрактное понятие. История, по мнению этого социолога, знала два типа «всемирной системы». Один — всемирная империя, примером которой может служить античный Рим. Другая — современная капиталистическая система. По мнению Валлерштейна, последняя более стабильна, чем «всемирная империя», поскольку основывается не на политическом (и военном), а на экономическом господстве. Империя имеет более широкую основу, поскольку объединяет множество государств. Но капиталистическая система обладает гораздо более надежным механизмом экономической стабилизации. Валлерштейн предвидит также возможность третьей мировой системы — всемирного социалистического правительства. В то время как капиталистическая система отделяет политику от экономики, социалистиче-

3. Ближе к истории 503
екая система, по его убеждению, могла бы восстановить их единство.
К марксистской традиции относятся и исследования Тед Скок-пол (в частности, ее работа «Государство и социальные революции»). Скокпол признает значимость трудов Валлерштейна о развитии «всемирных систем», но сама придерживается несколько иной ориентации. Она доказывает, например, что не следует считать национальное экономическое развитие полностью детерминированным глобальными системами, динамикой рыночных отношений в мировой капиталистической системе [21, с. 70]. По сути, это упрек в адрес Валлерштейна в экономическом редукционизме.
Скокпол критикует марксизм за не вполне адекватное понимание роли государств. «Марксизм, — пишет она,— не мог предвидеть и адекватно объяснить автономию государственной власти. Независимо от того, несет ли она добро или зло, она выступает как система административных и принудительных механизмов, воплощенных в милитаризированных межгосударственных системах» [21, с. 292]. Хотя Скокпол и солидаризируется с марксовой традицией, однако политические факторы развития она считает более важными или, во всяком случае, заслуживающими большего внимания, чем им уделял Маркс и некоторые современные его последователи.
Проводя сравнительно-исторический анализ социальных революций во Франции (1787—1800), России (1917—1920), Китае (1911—1949), Скокпол обращает особое внимание на сходные черты этих революций. В то же время она видит целый ряд существенных, хотя и весьма тонких, различий. Это, с одной стороны, необходимо ей для того, чтобы объяснить природу тех революций, которые имели глубокие корни и приобрели широкое историческое значение. Но в то же время и для того, чтобы понять развитие наций, которые оказались не подверженными каким-либо революционным потрясениям (Япония, Пруссия, Англия).
Особое внимание Скокпол привлекали социальные революции, которые она рассматривала как «быстрые, основательные преобразования классовой и государственной структуры общества, которые сопровождаются, а частично и осуществляются сверху посредством переворотов, имеющих классовую основу» [21, с. 4]. Имея в виду этот тезис, она вновь и вновь обращается к экономическим (классово-ориентированным) исследованиям.
Во-первых, она стремится выдержать «структурную, неволюнтаристскую перспективу» в осмыслении того, как происходят революции. Большинство исследователей, по ее мнению, рассматривали революции как движения, возглавляемые и направляемые лидерами и их последователями (подобную позицию она усматривает даже в трудах Маркса и, в еще более заостренных формах, в трудах его последователей). Эта позиция, считает Скокпол, про-

504

Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм

явилась, в частности, в особом внимании марксистов к таким факторам, как классовое сознание и партийная организация. Сама Скок-пол отвергает эту точку зрения. Отсюда ее отрицательное отношение и к идеям, и к мотивам исторических деятелей, а также к обобщенным теоретическим системам, таким, как идеология и классовое сознание. Возможно, в этом есть доля истины, но это вовсе не означает, с нашей точки зрения, что другие уровни и факторы субъективности не имеют существенного значения.
Согласно Скокпол, революции не делаются, а «случаются» или «происходят». Это касается оценки не только причин, но и итогов революций [22, с. 18].
Второй ключевой момент ее концепции состоит, на наш взгляд, в том, что она, хотя и признает важность внутринациональных факторов, но особо подчеркивает значение транснациональных связей.
В отличие от Валлерштейна она делает упор не на межнациональных экономических отношениях. Ее интересуют в большей степени межнациональные политические факторы. Правда, при этом Скокпол признает взаимосвязь между экономикой и политикой.
Скокпол различает два аспекта межнациональных отношений, складывающихся в процессе развития: структурные связи между государствами в определенный период времени и отношения между ними, так сказать, «вневременные». Например, деятели более поздней революции, как правило, находятся под впечатлением успехов или неудач зачинателей более ранней. Творцы индустриальной революции создают цепь новых возможностей и предпосылок, своего рода мост от одной революции к другой.
Особое внимание Скокпол уделяет структурному анализу феномена государства. Она полагает, что государство представляет собой «структуру, имеющую собственную логику и интересы, не обязательно тождественные (или инспирированные) политическим интересом господствующего класса в обществе или всех членов группы» [22, с. 27]. Она стремится доказать, что для объяснения социальной революции нужна скорее «государствоцентристская», чем «экономи-коцентристская» концепция. Политические факторы нельзя рассматривать как некие эпифеномены, они оказывают скорее прямое воздействие на возникновение и течение революции. Подчеркивая относительную автономию государства, Скокпол приближается к критикуемой ею структуралистской позиции неомарксистов.
Теоретическое введение к своей работе Скокпол завершает определением собственной точки зрения: «Мы будем анализировать причины и процессы социальных революций в неволюнтаристской, структуралистской перспективе, обращая внимание на межнациональные, всемирно-исторические, так же как и на внутринациональные, структуры и процессы. А в центре внимания — важная теоретическая сопутствующая, которая обеспечивает дви-

3. Ближе к истории 505
жение государств, понимаемых как потенциально автономные организации, локализованные на поверхности классовых структур и межнациональных ситуаций» [21, с. 33].
Истоки французской, русской и китайской революций Скок-пол видит в политических кризисах, которые возникали в «старорежимных», по ее терминологии, государствах. Кризис возникал, когда эти государства оказывались неспособными ответить на запросы, вырастающие из межнациональных отношений. Государства сталкивались не только с межнациональными проблемами, но и с внутринациональными конфликтами между классами, особенно между земледельческой аристократией и беднотой. Из-за неспособности противостоять этому давлению старорежимные автократические государства рушились.
Эти кризисы создавали предпосылки для революции, но она могла и не начаться, если социально-политическая структура была достаточно благоприятной для этого. Поскольку в данном случае речь идет преимущественно об аграрных обществах, решающей революционной силой были не столько городские рабочие, сколько крестьяне [22, р. 112—113].
Объясняя крестьянские революции, Скокпол отвергала существующие теории, которые фокусировались на идеологических факторах, равно как и теории, ставившие в центр событий историческую личность, в той или иной степени лишенную средств к существованию. С ее точки зрения, ключевыми факторами крестьянских восстаний были факторы структурные и ситуационные. Один из них — степень солидарности в сельских общинах. Другой — степень свободы крестьян от повседневного контроля со стороны землевладельца и его управляющих.
Такие структурные факторы, по мнению Скокпол, играли существенную роль не только в генезисе социальных революций, но и в их результатах. Последние были фундаментальными и длительными структурными преобразованиями в рассматриваемых обществах. В ситуациях, которые она исследовала, есть как заметные различия, так и сходства. Прежде всего, отношения классов в сельском хозяйстве были сильно трансформированы. Кроме того, автократические и протобюрократические режимы старых государств были заменены бюрократическими, профессиональными государствами, способными управлять большими массами людей. В-третьих, в своем структурном анализе постреволюционных результирующих Скокпол возражает тем, кто акцентирует внимание на идеологических факторах. Она не желает видеть роли лидеров социальных революций только как представителей классов, а их действия как отражения идеологии этих классов. Она хочет исследовать сами практические действия революционных лидеров (процесс борьбы за государственную власть), которые оценивает как более значимые, чем факторы идеологического давления

506 Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм
на них. Более того, она полагает, что результаты их деятельности формируются не идеологией, а структурными кризисами. Важно видеть реальные структурные силы и сдерживающие их пределы, а не то, как люди отображают их в системе своих, идей.
4. Проблема отчуждения
Со времени опубликования «Экономическо-философских рукописей» одной из основных тем размышлений о наследии Маркса и проблем социологических исследований в неомарксизме стало отчуждение — центральная тема ранних произведений Маркса. Эта тема стала в то же время точкой существенных расхождений между «официальным марксизмом», проповедовавшимся «по сталинским стереотипам», и неомарксизмом, стремившимся к гуманистическому прочтению Маркса и гуманному образу будущего.
После определенного всплеска интереса к этой теме в нашей литературе периода «оттепели» 60-х годов наступил спад, обусловленный возвратом к административно-командному стилю управления страной. Перестройка возродила не только научный интерес к проблеме отчуждения личности, но фактически признала как практическую задачу преодоления отчуждения также и в условиях социализма. Вот почему важно обращение к западным марксистам в связи с исследованием этой проблемы, ведь ее анализ имеет в их работах весьма солидную и давнюю традицию.
По мнению Дж. Ритцера, Маркс никогда не порывал ни эмоциональной, ни логической связи со своими ранними работами. В зрелых работах Маркса тоже прослеживаются «микроуровневые» темы: способности человека, его силы, потребности, сознание и самосознание, деятельность, работа, творчество, труд (восприятие, ориентация, приспособление), объективирование, социализация и т. д. Но эти темы подробно разрабатывались главным образом в его ранних произведениях. Маркс редко позволял себе позднее возвращаться к философскому анализу, сосредоточив свое внимание на политэкономическом исследовании капиталистического общества. Принципиально важно, однако, что причину извращения человеческой природы он увидел раньше — в структуре капиталистического общества, порождающей отчуждение. «Хотя, — пишет Ритцер, — позднее он отошел от этого тяжеловесного философского термина, он в разных вариантах оставался для него одним из основных центров притяжения мысли» [20, с. 51].
Главным теоретическим стержнем работ Маркса после 1845 г., отмечает Ритцер, становится структура капитализма как причина отчуждения, но именно человек выступает в качестве объекта отчуждения. Таким образом, вопреки мнению многих интерпретаторов Маркса, которые доказывали, что у него преобладает соци-

4. Проблема отчуждения 507
ально-психологический подход, Ритцер утверждает, что Маркс разрабатывал теорию отчуждения, корни которого уходят в социальную структуру.
Американский социолог, основываясь на работах Маркса, рассматривает различные системы отчуждения. Он выделяет четыре его аспекта. Во-первых, то, что рабочие в капиталистическом обществе отчуждаются от процесса производственной деятельности. Они работают не для удовлетворения своих потребностей, они работают на капиталистов, которые оплачивают их труд, с тем чтобы обеспечить их существование и получить тем самым право использовать рабочих так, как им выгодно.
Во-вторых, рабочие отчуждаются от результата своей деятельности, т. е. продукта труда. Последний не принадлежит рабочим, он используется ими лишь для того, чтобы удовлетворить основные нужды.
В-третьих, рабочие в условиях капитализма отчуждаются друг от друга. Маркс имел в виду, поясняет Дж. Ритцер, что люди в основном стремятся к коллективному труду. Это соответствует их природе и потребности выживания. Эта естественная кооперация разрушается капитализмом.
Наконец, Ритцер обращает внимание на то, что рабочие в капиталистическом обществе отчуждаются от самих себя, своих собственных человеческих способностей и потенций. Люди становятся все менее и менее человеческими существами. Работа низводит их до положения животного или человеко-машины. В результате массы людей не могут реализовать свои человеческие качества [20, с. 52].
Тема отчуждения в трудах Маркса существенным образом занимает и Л. Козера. Маркс, отмечает Козер, рассматривает историю человечества в двух аспектах: это история усиления контроля над природой и в то же время история возрастания отчуждения человека. Отчуждение может быть описано как условие, согласно которому люди подчиняются ими же самими созданным силам, которые выступают для них как отчуждение силы. Это понятие является центральным для всех ранних философских работ Маркса, оно содержится и в его поздних работах, но не как философская проблема, а как социальный феномен. Молодой Маркс задается вопросом: в каких обстоятельствах люди рассматривают свои собственные силы, свои собственные ценности как не подчиняющиеся их контролю? Каковы социальные причины этого явления?
Для Маркса все основные институциональные сферы капиталистического общества, так же как религия, государство и политическая экономия, отмечены отчуждением. Более того, эти различные аспекты отчуждения взаимосвязаны. Деньги — это отчужденная сущность человеческого труда и существования, эта сущность подчиняет человека, и он поклоняется ей. Государство —

508 Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм
посредник между людьми и человеческой свободой. Отчуждение подстерегает человека во всем институциональном мире. Но отчуждение труда играет для Маркса особенно важную роль, поскольку для него человек — это прежде всего homo faber, человек деятельный.
«Экономическое отчуждение при капитализме, — подчеркивает Козер, — включает повседневную деятельность людей и не только сферу сознания, но и все другие формы отчуждения» [5, с. 51]. Религиозное отчуждение, например, занимает только сферу сознания, внутреннюю жизнь, в то время как экономическое отчуждение занимает реальную жизнь человека, охватывает его всего.
Козер также выделяет четыре аспекта отчуждения в сфере труда: 1) отчуждение человека от предмета производства; 2) от процесса производства; 3) отчуждение от самого себя и 4) от других людей. Теперь предмет, произведенный рабочим, противостоит ему, отчуждается от него, становится силой, независимой от своего производителя.
Сам термин «отчуждение» уже не встречается в поздних работах Маркса, но современные исследователи, утверждает Козер, ошибаются, считая, что Маркс отказался от этой идеи. Она проходит и сквозь его последние работы, включая «Капитал». В понятии «товарного фетишизма», центральном для его экономического анализа, Маркс снова возвращается к концепции отчуждения.
Однако Козера интересуют и те формы отчуждения, которые складываются за пределами сферы производства, хотя он вполне осознает, что их рассмотрение немыслимо иначе, как на основе, заложенной Марксом. Козер дает свою оригинальную интерпретацию этой стороны марксова наследия. Он стремится, например, раскрыть логику становления социологических воззрений Маркса на основе гегелевских философских идей. Отмежевываясь от панлогической системы своего учителя, а также от младогегельянцев, Маркс в своих ранних работах предпринимает попытки установить связь между общефилософскими идеями и теми конкретными социальными структурами, внутри которых эти идеи возникли. С точки зрения Козера, это продиктовано необходимостью установления связи между немецкой идеологией и историческими условиями, сложившимися в Германии начала XIX столетия.
В противоположность другим мыслителям своего времени, подчеркивает Козер, Маркс говорил об относительности идей. Единственная константа — это то, что они являются прямым или опосредованным выражением классовых интересов [5, с. 53]. Это было одним из его открытий, полагает Козер: объяснять идеи, мысли индивидов их социальной ролью и классовой позицией. Идеи, по Марксу, должны быть выведены из жизненных условий и исторических ситуаций, поддерживающих эти идеи, как революционные,

4. Проблема отчуждения 509
так и консервативные. Существование революционных идей в определенные эпохи объясняется существованием революционных классов. Господствующие идеи каждой эпохи — это идеи господствующих классов.
В поздних работах Маркс и Энгельс пришли к выводу об относительной независимости развития правовых, политических, религиозных, литературных и художественных идей. Они подчеркивали, что математика и естественные науки свободны от прямого влияния социального и экономического базиса, что они не только являются отражениями базиса, но и имеют обратное влияние на него. Таким образом, центральный тезис Маркса о первичности общественного бытия по отношению к сознанию в интерпретации Козера приобретает значительную гибкость, хотя частично теряет первоначальную определенность и однозначность.
Обзор концепций современного западного марксизма (неомарксизма) показывает, сколь трудна задача оценки современного состояния и перспектив развития марксистской мысли. Когда сейчас говорят о кризисе марксизма, такая констатация, как это ни парадоксально, относится не ко всему «древу» этого учения, а скорее к тем его ответвлениям, которые были связаны с его догматизированной версией и практикой административно-бюрократического социализма.
Ветви, представляющие западный марксизм, остаются и ныне почти не подверженными усыханию благодаря тому, что во многих существенных моментах они были свободны от груза авторитетов и связаны с реальной борьбой левых сил за демократизацию капиталистической системы. Неомарксистская литература наряду с критическим анализом некоторых положений теории Маркса даст более взвешенную оценку его наследия, чем некоторые отечественные авторы.
В России наряду со стремлением консервативных сил сохранить старый идейный багаж в неприкосновенности отчетливо проявляется и активный нигилизм в отношении марксизма. Однако этот нигилизм, как видим, диссонирует с тоном мировой социологической литературы. Она, в значительной своей части, признает значение Маркса как одного из первопроходцев в социологии, подготовившего «включение всех стран и народов в единый прогрессивный процесс, связанный с соблюдением прав и достоинств человека, обеспечением его свободы и равенства, развитием личности и созданием необходимых условий для проявления индивидуальности, достижения социальной справедливости» [1, с. 15 ].
Активное исследование истории и теории мировой обществоведческой, в том числе социологической, мысли очень важно в настоящее время не только для того, чтобы понять пути развития западного общества, но и для того, чтобы определить наше собственное отношение к марксизму и социализму.

510

Глава 21. Карл Маркс и неомарксизм

Литература

1. Осипов Г, В. Социализм утопия или реальность? // Вест. АН
СССР. № 9. 1990.
2. Altusser L. For Marx. Harmondsworth, 1969.
3. Altusser L. Politics and history. L., 1977.
4. Antonio R. L. Domination and production in burocracy //
Amer. Sociol. Rev. 1979. № 44. P. 895—912.
5. Coser L. A. Masters of sociological thought. 2 ed. N.Y., 1988.
6. Friedman G. The political philosophy of the Frankfurt school.
N.Y., 1981.

7. Habermas J. Communication and the evolution of society.
Boston, 1979.
8. Habermas J. Knowledge and human interests. Boston, 1970.
9. Habermas J. The theory of communicative action. Boston,
1984. Vol. I. Reason and the rationalization of society.

10. Habermas J. Toward a rational society. Boston, 1970.
11. Jay M. The dialectical imagination. Boston, 1973.
12. Lefebre H. The sociology of Marx. N.Y., 1968.
13. Marcuse H. One-dimensional man. Boston, 1964.
14. Mills Ch. R. The marxists. N.Y., 1962.
15. Oilman A. Alienation. 2 ed. Cambridge, 1976.
16. Poulantzas N. The,crisis of the dictatorships.L., 1976.
17. Poulantzas N. Fascism and dictatorship: The third interna
tional and the problem of fascism. L., 1974.
18. Poulantzas N. Political power and social classes. L., 1973.
19. Poulantzas N. The problem of the capitalist state // Ideology
in social science / Ed. R. Blackburn. L., 1972.
2Q.Ritzer G. Sociogical theory. 2 ed. N.Y., 1988.
21. Schroyer T. Toward a critical theory of advanced industrial
society // Recent Sociology. 1970. № 2.
22. Skocpol T. States and social revolution. Cambridge, 1979.
23. Tar Z. The Frankfurt school: The critical theory of Max
Horkheimer and Theodor W.Adorno. L., 1977.
24. Thompson E. P. The poverty of theory. N.Y., 1978.