Глазунова О. И. Логика метафорических преобразований

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава III. МЕТАФОРА В КОНТЕКСТЕ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ

Об истории вопроса

Отношение к метафорическим конструкциям с течением времени претерпевало серьезные изменения. В философии существовали различные точки зрения на семантическое и функциональное значение метафоры: от полного ее отрицания до отведения ей вспомогательной, второстепенной роли средства, усиливающего силу эмоционального воздействия речи на слушателей. Платон, сам мастер метафорических переносов, пренебрегал пышным стилем ораторского искусства и во многих своих философских работах высказывал явное неодобрение по отношению к использованию изобразительных средств языка.
В философских работах того времени господствовала традиция рассмотрения метафоры исключительно как поэтической безделушки, украшения, способствующего разнообразию того небогатого запаса средств, который был тщательно выверен и одобрен в силу безупречного логического происхождения в качестве языковых структур, предназначенных для выведения новых истин. Цицерон указывал на то, что метафора была изобретением, в котором не было необходимости и которое возникло «под давлением бедности и скудности словаря». Но «как одежда, вначале изобретенная для защиты от холода, впоследствии стала применяться также и как средство украшения и как знак отличия, так и переносные выражения, появившись из-за недостатка слов, распространились уже ради услаждения» [Цицерон, 235 – 236].
Противники метафорического словоупотребления были более непримиримыми, чем Цицерон, в выражении своих антипатий, представляя метафору как средство, разжигающее ненужные страсти, уводящее от сути, затмевающее разумные доводы и «соблазняющее разум» [Barchelard], сравнивая метафорические выражения с бессодержательными и сомнительными словами, которые никогда не будут использованы в процессе познания: «во всех тех случаях, когда серьезно ищут истину, … метафоры .. абсолютно исключены, ибо раз мы видим, что они откровенно обманывают, то было бы явным сумасшествием допускать их в совете или рассуждении» [Гоббс, 53]. Квинтилиан охарактеризовал искусство красноречия как «лежащее за пределами того, что понятно и приемлемо», так как там, «где высказывается искусство … обыкновенно предполагается недостаток истины» [Квинтилиан, 164].
Наиболее ортодоксальная позиция по отношению к метафорическим переносам была высказана в работах Дж.Локка: «Если мы говорим о вещах, как они есть, мы должны признать, что всякое риторическое искусство, выходящее за пределы того, что вносит порядок и ясность, всякое искусственное и обратное употребление слов, какое только изобретено красноречием, имеет в виду лишь внушать ложные истины, возбуждать страсти, вводить в заблуждение рассудок и, следовательно, на деле есть чистый обман. Поэтому, как бы ни было похвально ораторское искусство в речах и обращениях к народу, его, несомненно, нужно совершенно избегать во всех рассуждениях, имеющих в виду научать или просвещать, и следует рассматривать как недостаток использование его там, где речь идет об истине и познании» [Локк: 1985, 566]. К сожалению, в дальнейшем именно эта точка зрения, полностью отрицающая какое бы то ни было позитивное значение метафоры в языке и мышлении, была подхвачена и в течение долгих лег господствовала в работах сторонников логического позитивизма и эмпириокритицизма, рассматривающих метафорические переносы не только как никому не нужное средство языка, но и как вредный фактор, уводящий от истинного восприятия окружающей человека действительности. «Метафоры, тропы и другие изобразительные средства языка являются постоянной проблемой, а временами и явной помехой для философских изысканий и, более того, для всех исследований, использующих язык, включая историографию и литературоведческий анализ» [Man, 11]. Отголоски этой точки зрения находят отражение и в работах современных исследователей [28].
К счастью, подобный радикализм суждений был свойствен философам крайних направлений, для которых само существование метафоры подрывало сложившуюся теорию об истинной или ложной оценке положения дел в окружающей человека действительности, об адекватном соотношении языка, мышления и реальности. Классическое искусство и учебные пособия по риторике времен Возрождения ориентировались в отношении метафоры на точку зрения, представленную в работах Аристотеля, согласно которой метафорические переносы рассматривались как существенное средство языка, способствующее усилению аргументации и положительного воздействия на слушателя.
При анализе метафорических конструкций внимание исследователей фокусировалось на их эстетическом потенциале. «Достоинство речи – быть ясной и не быть низкой. Самая ясная речь – та, которая состоит из общеупотребительных слов, но она низка … речь торжественная и уклоняющаяся от обыденной – та, которая пользуется и необычными словами; а необычными я называю редкие, переносные, удлиненные и все <прочие>, кроме общеупотребительных» [Аристотель: 1983, 670].
Предостерегая читателя от злоупотребления необычной лексикой, Аристотель пишет, что «если все сочинят так, то получится или загадка, или варваризм: из переносных слов – загадка, а из резких – варваризм» [там же]. Наряду с облагораживанием и торжественностью звучания, к достоинствам метафорических переносов Аристотель относит их эвристические свойства: «метафоры заключают в себе загадку» [Аристотель, 1978с: 174], и являются единственным средством языка, способным выразить «невыразимое», ибо «в загадке сущность состоит в том, чтобы говорить о действительном, соединяя невозможное, – сочетанием <общеупотребительных> слов этого сделать нельзя, <сочетанием же> переносных слов можно» [Аристотель: 1983, 670 – 671]. Загадочная природа метафорического словоупотребления таит в себе и отрицательные стороны. «Если знание названо неколебимым, или земля – кормилицей, или умеренность – созвучием», то перед нами иносказательное словоупотребление, а «все иносказательное неясно» [Аристотель: 1978а, 463].
Точка зрения Аристотеля, указавшего на достоинства употребления метафоры не только в качестве языкового украшения, но и как единственно возможного средства для кодирования смысловых значений, и в настоящее время широко используется философами и лингвистами, изучающими когнитивные возможности метафорических переносов. «Важно бывает уместно пользоваться всеми вышесказанными <приемами>, а также словами сложными или редкими, но важнее всего – переносными: ибо только это нельзя перенять у другого, это признак <лишь> собственного дарования – в самом деле, <чтобы> хорошо переносить <значения, нужно уметь> подмечать сходное в предметах» [Аристотель: 1983, 672].
Полагая, что основу метафорического переноса составляет подобие между двумя предметами, и рассматривая подобие как основополагающее средство познания, Аристотель и его последователи отводили метафоре исключительную роль в отражении объективной реальности. По мнению итальянского филолога и исследователя риторики Джамбаттисты Вико, тропы проистекают из поэтической логики, отражающей преобразовательные процессы на уровне сознания. Поэтическая логика, складывающаяся под воздействием неосознанных процессов мышления, является следствием бессознательных когнитивных операций, которые лишь в дальнейшем начинают преобразовываться в то, что мы в настоящее время подразумеваем под чистой логикой.
Вико был одним из первых, кто отметил, что на заре цивилизации и формирования языка первобытный человек мог изъясняться только с помощью поэтических выражений: «у всех наций сначала существовала речь в стихах, а потом – в прозе» [Вико, 90]. Вико считал, что все слова с переносным значением могут быть разделены на четыре части: метафора, метонимия, синекдоха и остальные, образующие раздел «прочие». Язык метафорических образов представляет собой первичный языковой код, а метафора выступает как инструмент первичной когнитивной функции сознания, определяющий так называемое рациональное мышление и формирование концептуальных представлений. Особенность метафорических словоупотреблений первобытного человека заключалась в том, что процесс их формирования базировался на абсолютной тождественности семантических значений. Согласно Вико, при таком отождествлении не могло существовать разницы между составляющими основу метафорического переноса главным и вспомогательным субъектами, при наименовании они использовались как равноправные языковые единицы.
В дальнейшем, по мере формирования абстрактного мышления, стали развиваться метонимия, синекдоха и ирония. Только с появлением последней, по мнению Вико, стала осознаваться разница между реальным положением дел в действительности и субъективным его отражением на уровне сознания, определилось разграничение между конкретным и метафорическим субъектами, наметилось представление о существовании различий между объектами.
Работы Вико во многом предвосхитили открытия в области лингвистики, этнопсихологии и когнитивной психологии, которые были сделаны за последние десятилетия. Мысль о том, что язык мышления является общим для всех наций, единообразно воспринимающих суть возможного положения вещей [Вико, 73], лежит в основе методов современного сравнительно-исторического языкознания, исследования типологии языков, структурной лингвистики и многих других направлений, изучающих структуру языка.
Обращение Вико к мифотворчеству как к источнику, позволяющему исследовать глубинные психологические процессы сознания, когнитивно-мыслительные и лингвистические аспекты отражения реального мира, получили развитие в ряде работ по этнопсихологии и сравнительному языкознанию [29]. «Человеческий разум крайне непрямой по характеру. Переносное словоупотребление есть не только языковое средство, оно обеспечивает основание для мышления, аргументации и творческой фантазии» [Gibbs, 16]. Универсальным показателем человеческого мышления на разных стадиях развития и при разной национальной принадлежности, согласно Леви-Стросу, является его функциональный аспект. Базирующиеся на метафорической интерпретации действительности мифологические структуры отражают восприятие первобытным человеком системных связей и организации окружающего его мира. Первобытное мышление представляет собой систему понятий, заключенных в образы [Леви-Строс, 1994]. Универсальный характер мифотворчества, его распространение в пространстве и времени в качестве единственно возможного и доступного проводника знаний обеспечивался за счет веры человека то, что мифы действительно описывают реальное положение дел [MacCormak, 103].
Таким образом, отправным моментом в создании мифа является его объяснительно-познавательная функция. «Наша обычная концептуальная система восприятия, с помощью которой мы живем, думаем и действуем, по природе своей является метафорической» [Tilley, 16]. В качестве доказательства этого положения можно привести тот факт, что язык метафорических образов не требует от индивида специальной когнитивной подготовки при его создании и интерпретации. В настоящее время метафорические образы лежат в основе многих основополагающих открытий в различных областях знаний. Однако метафорическая суть постижения действительности, предопределяющая плодотворный характер научных изысканий, часто остается за пределами нашего внимания, так как «имеющие успех теории построены на базе тех метафор, которые постепенно вошли в моду и стали настолько знакомыми, что глубинные метафоры, на которых были построены теоретические предположения, забыты» [MacCormak, 104].
Язык метафорических образов используется не только на уровне формирования концептуальных понятий в процессе постижения действительности, он образует систему средств для адекватного их отображения. «Я верю, что метафорическое мышление должно рассматриваться как фундаментальный, так и индуктивно-дедуктивный способ рассуждения при формулировании гипотез, их обосновании и создании категорий, лежащих в основе предположений и определяющих направления работы» [Kittay, 326].
Ф.Ницше в своих работах был постоянным и последовательным сторонником метафорического восприятия действительности. Рассмат­ривая философию как одну из форм поэзии, Ницше отводил метафоре исключительную роль в процессе познания окружающего мира и настаивал на том, что при выражении наиболее сильных чувств метафоры являются самыми эффективными средствами языка, самыми естественными, точными и простыми [Ницше: 1990, 390]. Особое значение метафора приобретает при передаче сложного аналитического содержания, которое не имеет однозначных форм выражения на лексическом уровне: «Не существует обычного пути, который ведет нас от интуитив­ных предположений к сфере призрачных схем, к сфере абстракций. Не существует слов, чтобы передать эти интуитивные предположения; когда они возникают перед человеком, он теряет дар речи или же говорит о них только с помощью запрещенных метафор и общих представлений. Он поступает таким образом потому, что, разбивая вдребезги и высмеивая устаревшие концептуальные границы, он может по крайней мере создавать впечатление о присутствии всевластной интуиции» [Nietzsche: 1979, 90].
Несмотря на разноплановость и противоречивость представлений о метафорическом переносе, существовавших до ХIХ века включительно, в них были заложены основополагающие принципы осмысления этого сложного многоаспектного явления и намечены основные подходы к его изучению. Работы античных и средневековых философов и лингвистов создали ту необходимую почву, на которой стали развиваться современные лингвистические исследования метафоры и начали складываться представления о структурной организации и значении метафорических переносов.