Лотман Ю.М. Статьи по семиотике и топологии культуры

ОГЛАВЛЕНИЕ

ТЕКСТ КАК СЕМИОТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

Слово и язык в культуре Просвещения

Если понимать под Просвещением целостную модель определенного культурного периода1, то a priori можно утверждать, что проблема языка должна занимать в этой системе значительное место. Однако, в силу своеобразия идеологии Просвещения, понятия слова и языка оказываются не просто присутствующими в этой системе, но и занимающими в ней одно из центральных мест. В предлагаемой статье нас будет, следовательно, интересовать не история тех или иных языков Европы XVIII в. и не узко лингвистические вопросы, связанные с ней, а проблема места слова в культуре и связей, которые возникают между идеей языка и основной концепцией Просвещения.
Понятия Слово, Текст, Знак, Язык лежат в основе очень многих моделей культуры и, видимо, относятся к числу ее универсалий. Тем более важно проследить, как трансформируется связь этих понятий с другими элементами системы при переходе от одной модели к другой. По сути дела, именно отношение к данным понятиям представляет собой удобный индикатор для разграничения систем культуры. Отличие от ближайшего предшественника Просвещения - рационализма XVII в. - в этом отношении особенно показательно.
Проблема языка интересовала рационалистов в двух аспектах. Во-первых, в центре внимания оказывался вопрос о языке как средстве передачи идей, что способствовало логическому анализу смысла слов и стремлению "улучшить" язык, освободив его от двусмысленностей и неточностей семантики. Это подводило к идее искусственных языков, которая, как известно, занимала Лейбница, и он даже склонялся к мысли, что китайский язык "искусственный, т. е. он был целиком придуман некиим выдающимся человеком" ("Новые опыты о человеческом разуме", глава "О словах, или О языке вообще"). Такой подход сосредоточивал внимание не на механизмах языкового выражения, к которым предъявлялось единственное требование: не затемнять содержания, - а на сообщении идей. Это, в свою очередь, обусловливало утверждение о том, что язык как средство сообщения идей присущ только человеку и принципиально не может быть свойствен животным. Лейбниц в "Новом опыте о человеческом разуме" утверждал, что животные "совершенно не способны к речи. Только человек способен пользоваться (...) звуками как знаками внутренних мыслей, чтобы таким образом они могли делаться известными другим".
С этим аспектом был связан второй: двуединство языкового знака представлялось частным случаем проблемы соединения интеллектуального и физического начал, что в конечном итоге приводило к дуализму исходных понятий. Лейбниц в полемике с С. Кларком утверждал: "Мысль
1 Нам представляется целесообразным разграничивать Просвещение как идеологический конструкт, некоторую идеальную норму, созданную самими философами XVIII в. и обобщенную в трудах исследователей в виде непротиворечивой модели, "снимающей" индивидуальные различия позиции Дидро и Руссо, Вольтера и Мабли, и реальную идеологическую жизнь эпохи, ориентированную на эту норму или на полемику с ней, жизнь всегда более сложную и противоречивую, чем ее собственное о себе представление. Таким образом, под Просвещением мы будем понимать метакультурную конструкцию, абстракцию, которая, однако, активно влияла на создание реальных текстов.
[217]
о том, что присутствие души и ее влияние на тело взаимно связаны, неприменима по отношению ко мне, так как я, как известно, целиком отвергаю такое влияние"2.
В том же направлении развивались и мысли Декарта, хотя он и предпринимал попытки объяснить связь между душой и телом. Декарт не посвятил языку развернутых исследований, однако основные положения им были сформулированы весьма отчетливо: исходя из принципиального разграничения механического и интеллектуального начал, Декарт видит в животном великолепно организованный автомат. Таким же автоматом является и человек, пока речь идет о всей сумме его телесных потребностей и функций, а не о душе и связанном с нею интеллектуальном начале. Именно язык, способность к речи, определенная наличием интеллекта, отделяет человека от животного и автомата. В письме к Henry More (1649) он писал:
"Mais de tous les arguments qui nous persuadent que les betes sont denuees de pensees, le principal a mon avis est que les unes soient plus parfaites que les autres dans une meme espece, tout de meme que chez les hommes comme on peut voir chez les chevaux et les chiens, dont les uns apprennent beaucoup plus aisement que d'autres ce qu'on leur enseigne; et bien que toutes nous signifient tres facilement leurs impulsions naturelles, telles que la colere, la crainte, la faim ou d'autres etats semblables, par la voix ou par d'autres mouvements du corps, jamais cependant jusqu'a ce jour on n'a pu observer qu'aucun animal en soit venu a ce point de perfection d'user d'un veritable langage, c'est-a-dire d'exprimer soit par la voix soit par les gestes, quelque chose qui puisse se rapporter a la seule pensee et non a 1'impulsion naturelle. Ce langage est en effet le seui signe certain d'une pensee latente dans le corps; tous les hommes en usent, meme ceux qui sont stupides ou prives d'esprit, ceux auxquels manquent la langue et les organes de la voix, mais aucune bete ne peut en user; c'est pourquoi il est permis de pendre le langage pour la vraie difference entre les hommes et les betes"3.
Те же мысли Декарт развивал в пятом разделе "Discours de la methode".
2 Цит. по: Полемика' Г. Лейбница и С. Кларка по вопросам философии и естествознания (1715-1716 гг.). Л., I960. С. 58.
3 Цит. по: Chomsky N. La linguistiquecartesienne suivi de La Nature formelle du Langage / Ed.du Seuil. Paris, 1966. P. 24.
("Однако из всех доводов, которые убеждают, что животные лишены мыслей, главным, по моему мнению, является то, что, хотя они находятся на разных, как и люди, степенях совершенства, что можно видеть у лошадей и собак, из которых одни легче усваивают обучение, чем другие, но, хотя все нам легко свидетельствует об их естественных побуждениях, таких, как гнев, страх, голод и другие подобные состояния, которые они передают голосом или телодвижениями, никто и никогда до наших дней не мог наблюдать, чтобы животное поднялось до той степени совершенства, которая позволяет пользоваться настоящим языком, т. е. выражать голосом или жестами что-либо, что могло бы быть соотнесено хоть с одной мыслью. а не только с естественным импульсом. Именно язык есть в действительности единственный знак, удостоверяющий, что в существе скрыта мысль. Все люди им пользуются, даже глупые или лишенные разума, языка или органов речи, но никакое животное им не обладает. Вот почему можно считать язык подлинным различительным признаком между людьми и животными".)
[218]
Декарт решительно отказывается видеть общность между криками животных и человеческим языком. Восклицания и движения животных автоматически связаны с определенными возбудителями, а человеческая речь свободна и независима. Крик или жест животного строго определен каким-либо импульсом и не является интеллектуальным актом. Речь же людей свободно порождается, варьируется, охватывая бесконечное разнообразие идей. С этим же связана мысль Декарта об интеллектуально-творческой природе языка, сущность которого состоит в возможности бесконечно создавать новые высказывания, передавая многообразные новые идеи. Отсюда мысль о том, что входящие в человеческую речь восклицания, вызванные непосредственными чувственными стимулами (болью, страданием, радостью и т. п.), также находятся вне языка, принадлежа внеинтеллектуальной сфере.
Н. Хомский проницательно отметил, что картезианские лингвистические идеи оказали влияние на формирование романтических концепций о языке и, в частности, воздействовали на Herder'a:
"Comme Descartes, Herder soutient que le langage humain differe generiquement des exclamations de la passion; on ne saurait 1'attribuer a des organes superieurs de 1'articulation; le langage ne peut evidemment pas avoir son origine dans une imitation de la nature ni dans une convention qui 1'aurait fonde. Le langage est plutot une propriete naturelle de 1'esprit
humain"4.
Именно то, что человек обладает менее развитыми, чем животные, инстинктами и менее скован естественными импульсами, составило основу человеческого разума с его свободой от механической власти "машины" тела.
Таким образом, противопоставление Природы и Разума и Природы и Языка входило в самое сущность рационалистических лингвистических
концепций.
В полной противоположности рационалистическим концепциям деятели Просвещения, размышляя о языке, сосредоточивали свое внимание на проблеме знака и его сущности. В центре внимания оказывался механизм взаимопонимания и - в связи с этим - опасности, таящиеся в самой природе слова как знака. Язык, в концепции Просвещения, рождается из естественной потребности человека обратиться за помощью к другому человеку. Развивается он из непроизвольных возгласов и жестов, свойственных как людям, так и животным. Язык рождается из страстей, и первые слова - междометия. Вот как рисует Кондильяк в "Опыте о происхождении человеческих знаний" рождение языка. Прибегая к своему излюбленному методу - робинзонаде, мысленному эксперименту с изолированной человеческой особью или парой индивидов, он рассуждает:
"Когда они жили вместе, у них был повод больше упражняться в совершении первых действий души, потому что их общение друг с другом заставляло их связывать с возгласами, сопутствующими каждой страсти, восприятия, естественными знаками которых они были. Обычно они сопровождали их каким-нибудь движением или жестом, которые
4 Chomsky N. Ор. cit. P. 32-33. ("Как и Декарт, Гердер придерживался мнения о том, что человеческая речь и выражающие страсть восклицания - явления различного рода. Язык не следует приписывать ни органам артикуляции, ни связывать его происхождение с подражанием природе, ни видеть его основу в договоре, который мог бы его создать. Язык, скорее всего, естественная принадлежность человеческого разума".)
[219]
были еще более выразительны. Например, тот, кто страдает от отсутствия какого-то предмета, который его потребности сделали для него необходимым, не удержится от того, чтобы издать возглас; он прилагает усилия, чтобы получить этот предмет, он качает головой, машет руками и двигает всеми частями тела. Другой, взволнованный этим зрелищем, устремляет свой взгляд на этот же самый предмет и, ощущая в своей душе чувства, в которых он еще не способен дать себе отчет, страдает, видя страдающим этого несчастного. С этого момента он чувствует себя склонным помочь ему и поддается этому впечатлению, насколько это в его власти. Таким образом, побуждаемые одним лишь инстинктом, эти люди просят друг у друга помощи и оказывают ее друг другу. Я говорю: одним лишь инстинктом, так как размышление не может еще в этом участвовать. Один из них не сказал бы: Мне следует двигаться таким образом, чтобы показать ему, в чем я нуждаюсь, и побудить его помочь мне; и другой не сказал бы: Я вижу по этим движениям, что он хочет того-то и того-то, сейчас я ему предоставлю возможность попользоваться этим". И далее: "Пользование этими знаками постепенно делало упражнения в совершении действий души все более многочисленными, и, в свою очередь, действия души, в совершении которых они все больше упражнялись, совершенствовали знаки и делали пользование ими более привычным"5.
Одновременно акцент языковой проблемы переносился из области логики в область социологии, из семантики - в прагматику. История языка рисовалась как рассказ о превращении искренних восклицаний, продиктованных самой природой, в язык социальной лжи, конденсатор всей общественной неправды.
В раннем рассказе Льва Толстого "Рубка леса" есть эпизод, который как бы вобрал в себя квинтэссенцию мировосприятия Просвещения в его отношении к проблеме языка. Толстой неоднократно подчеркивал, какое глубокое воздействие оказало на него чтение Руссо, портрет которого он в молодости носил на груди рядом с крестом, а сочинения, по собственному признанию, помнил наизусть'', однако под текстом, который мы приводим ниже, подписался бы не только Жан-Жак, но и любой мыслитель Просвещения, видящий в расхождении между значением слова и прагматическим смыслом его употребления корень предрассудков и общественной лжи. Ложь же словесного употребления "культурных людей" обнажается на фоне опасности смерти (вечной и внесоциальной сущности), с одной стороны, и бесхитростной, эмоциональной и поэтому истинной (смысловой акцент на междометии!) речи человека из народа. В палатке, расположенной в пределах достижения огня пушек горцев (рассказ описывает события войны на Кавказе в 1850-е гг.), ротный командир Болхов только что признался рассказчику в том, что он трус и что опасность причиняет ему невыносимые мучения. В это время доносится звук выстрела неприятельской пушки:
"- Это он 7, братцы мои! - послышался в это время встревоженный голос одного солдата, - и все глаза обратились на опушку дальнего леса.
5 Кондильяк Э. Б. де. Соч.: В 3 т. М., 1980. Т. 1, С. 183-185.
6 См.: Лотман Ю. М. Руссо и русская культура XVIII - начала XIX века // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 600-603.
7 Распространенное в действующих войсках табу, по которому сразу можно отличить фронтовика от заехавшего из тыла корреспондента, запрещает называть неприятеля его именем. Вместо этого используется местоимение третьего лица или эвфемистическая кличка, условное имя собственное, употребляемое пейоративно, и т. п. Обычай этот сохраняется до настоящего времени.
[220]
Вдали увеличивалось и, уносясь по ветру, поднималось голубоватое облако дыма. Когда я понял, что это был против нас выстрел неприятеля, все, что было на моих глазах в эту минуту, все вдруг приняло какой-то новый величественный характер <...> - все это как будто говорило мне, что ядро, которое вылетело уже из дула и летит в это мгновение в пространстве, может быть, направлено прямо в мою грудь.
- Вы где брали вино? - лениво спросил я Волхова, между тем как в глубине души моей одинаково внятно говорили два голоса: один - господи, приими дух мой с миром, другой - надеюсь не нагнуться, а улыбаться в то время, как будет пролетать ядро, - и в то же мгновение над головой просвистело что-то ужасно неприятно, и в двух шагах от нас
шлепнулось ядро.
- Вот если бы я был Наполеон или Фридрих, - сказал в это время Болхов, совершенно хладнокровно поворачиваясь ко мне, - я бы непременно сказал какую-нибудь любезность.
- Да вы и теперь сказали, - отвечал я, с трудом скрывая тревогу, произведенную во мне прошедшей опасностью.
<...>
- Тьфу ты, проклятый! - сказал в это время сзади нас Антонов
(солдат. - Ю. Л.), с досадой плюя в сторону, - трошки по ногам не задела"8.
В рамках просветительской традиции создавалась языковая концепция Руссо. В первой главе "Essai sur 1'origine des langues" Руссо писал:
"La parole etant la premiere institution sociale ne doit sa forme qu'a des causes naturelles"9. В приведенной формуле Руссо сразу же отмечает связь слова с Природой и Культурой (социальной структурой). Поскольку эти понятия, по Руссо, полярно противоположны, в самой природе языка заложено противоречие. При этом Природа и Культура мыслятся как начальная и конечная точки развития (извращения) коммуникативной связи между людьми. Исходную точку Руссо в "Эмиле" определяет так:
"Все наши языки - произведения искусства. Долго искали, нет ли естественного и общего всем людям языка: без сомнения он есть - это язык, на котором говорят дети, раньше чем научатся говорить. Это язык не членораздельный, но выразительный и звучный, понятный <...). Кормилицы могут нас научить этому языку; они понимают все, что говорят их питомцы, они отвечают им, ведут с ними вполне последовательные диалоги; и хотя произносят при этом слова, но слова эти совершенно бесполезны; дети понимают не смысл слова, а его интонацию. К языку звуков присоединяется язык жестов, не менее энергический. Эти жесты проделываются не слабыми ручонками детей, а их физиономиями"10. Интересно, что эти чисто дедуктивные догадки Руссо поразительно подтверждаются современными экспериментами". Хотя и язык интонаций, и язык жестов оба естественны, начальным, по Руссо, был второй,
8 Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1979. Т. 2. С. 67.
9 Essai sur 1'origine des langues ou il est parle de la melodie et de 1'imitation musicale // Rousseau J.-J. Oeuvres completes. Paris, 1825 Т. 1. Р. 471-472. ("Речь, будучи первым социальным институтом, обязана своими формами только естественным причинам".)
10 Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании. Спб., 1913. С. 42. 11 См.: Newson ]. Dialogue and Developient // Action, Gesture and Symbol: The Emergence of Language / Ed. by A. Lock. London; New York; San Francisco, 1978. P. 31-41.
[221]
так как "depend moins des conventions". Именно конвенциональность знака страшит Руссо, так как благодаря ей он делается аккумулятором культуры. Руссо предвосхищает Ф. де Соссюра, утверждая условность словесного знака, но делает из этого решающий вывод для своей концепции культуры и прогресса: "La langue de convention n'appartient qu'a 1'homme. Voila pourquoi <...) les animaux n'en font point"'2. На условность Знака накладывается условность общественных установлений: "il у a deja ici double convention"13.
По мере развития язык теряет индивидуальность. Проявляя гениальное языковое чутье, Руссо отмечает, что усовершенствование семантики происходит за счет ослабления прагматики. Язык как бы замыкается в самостоятельную имманентную сферу, теряя связь с человеком, с одной стороны, и с истиной, с другой. Особенно заметным этот процесс становится с изобретением письменности: "L'ecriture, qui semble devoir fixer la langue, est precisement ce qui 1'altere; elle n'en change pas les mots, mais le genie; elle substitue 1'exactitude a 1'expression. L'on rend ses sentiments quand on parle, et ses idees quand on ecrit. En ecrivant, on est force de prendre tous les mots dans 1'acception commune <...). En disant tout comme on ecrirait, on ne fait plus que lire en parlant"14.
Жест, выполняющий роль указательного местоимения, и эмфатические интонации, создающие у аудитории чувство непосредственного присутствия в момент речи не только говорящего и слушающего, но и предмета разговора, восстанавливают связь речи и действительности.
Фактически Руссо занимает проблема лингвистической референции, так остро возникшая в лингвистике последней трети XX в. И здесь Руссо намного обгоняет свой век.
Внутренний пафос Руссо направлен против красноречия салонов, против превращения беседы в игру. По словам M-me de Stael, "La parole est un art liberal qui n'a ni but ni resultat (...). La conversation n'est pas pour les Francais un moyen de se communiquer ses idees, ses sentiments, ses affaires, mais c'est un instrument dont on aime a jouer"15.
Грамматический пуризм, отточенность семантики, игра смыслами и неожиданность выражений составляют прелесть салонной беседы. "Неприличность" энергической речи, сильных интонаций и простонародных выражений из нее изгоняется. Аббат Barthelemy издевался над госпожой Du Deffand, когда та употребила слово "energie". Duchesse de Choiseui также нашла его вульгарным. Однако вульгарно было не только слово - вульгарным казалось само понятие энергии. Руссо видит два языка: язык площади и язык салона. Первый требует энергии, сильного жеста и интонации, второй - изящества и остроумия:
12 Rousseau J.-J. Ор. cit. Т. 1. Р. 479. ("Язык, основанный на договоренностях, свойствен лишь человеку. Вот почему <...) животные так не поступают".)
13 Rousseau J.-J. Ор. cit. Т. I. Р. 488. ("Здесь имеется двойная конвенция".)
14 Ibid. P. 494-495. ("Письменность, которая, кажется, должна фиксировать язык, в самом деле его изменяет. Она меняет не слова, а дух языка. Она ставит точность на место выразительности. Говоря - передают чувства, когда пишут - мысли. При письме слова поневоле берутся в их общем значении (...). Когда говорят как пишут, то речь превращается в чтение".)
15 Glotz M., Maire M. Salons du XVIlI-e siecle. Paris, 1945. P. 57. ("Речь это свободное искусство, не имеющее ни цели, ни последствий (...). Разговор не является для французов средством обмениваться идеями, чувствами или деловыми сведениями, это лишь инструмент, которым любят играть".)
[222]
"II у a des langues favorables a la liberte; се sont les langues sonores, prosodiques, harmonieuses, dont on distingue le discours de fort loin. Les notres sont faites pour le bourdonnement des divans. (...) Dans les anciens temps, ou la persuasion tenoit lieu de force publique, 1'eloquence etait necessaire. A quoi servirait-elle aujourd'hui (...). L'on n'a besoin ni d'art ni de figure pour dire "tel est mon plaisir"16.
Красноречие - это лингвистический демократизм. Однако это не риторика проповедей эпохи барокко, это речь, которая непосредственно есть действие, слово, являющееся поступком (здесь Руссо интуитивно предвосхищает современные исследования проблем референции). Ривароль позже сказал, что есть слова, которым присущи жесты и интонации, фразы, которые всегда на трибуне. Это же имел в виду Руссо, кончая "Essai sur 1'origine des langues" словами:
"Je dis que toute langue avec laquelle on ne peut pas se faire entendre au peuple assemble est une langue servile; il est impossible qu'un peupte demeure libre et qu'il parle cette langue-la"17.
Руссо не случайно употребил выражение "le peuple assemble". Революция началась с того, что "peuple assemble" получил язык. Характерна в этом отношении ораторская установка бытовой речи эпохи Великой революции и принципиальный отказ от ораторской дикции и жеста в кругу термидорианской молодежи. В кругу "ineroyable" господствует жаргон - "un gazouillement delicieux"18.
Значительно сложнее был другой важный аспект языковой программы Просвещения - соотношение национального (литературного) языка и диалектов, что в межкультурном общении отражалось как соотношение языка европейской культуры (французского, латинского) и национальных языков. Идея единого национального языка, основанного на разговорном употреблении, в противовес разделению письменного языка культуры и бытовой устной речи, возникшая еще в эпоху Ренессанса, была воспринята Просвещением. Однако она противоречила как представлению о демократизме ораторской эмфатической речи, с одной стороны, так и открытию пути в литературу диалектной и вообще "неправильной" народной речи, с другой. Руссо ввел в комедию "Les prisonniers de guerre" (1743) швейцарский диалект, Фосс начал писать идиллии на нижнесаксонском диалекте, во второй половине XVIII в. диалектная речь все шире вводилась в русские комедии для характеристики "естественного" и, следовательно, истинного взгляда народа. Но законодательство Конвента отвергло языковую раздробленность, увидав в ней угрозу "единой и неделимой" Республике.
16 Rousseau J.-J. Op. cit. Т. 1. Р. 562, 563. ("Есть языки, благоприятствующие свободе. Это языки звучные, просодические, гармонические, речь на которых слышна издалека. Наш создан для бормотания на диване. <...). В древние времена, когда убеждение являлось общественной силой, красноречие было необходимо. Но к чему оно сегодня? (...) Не надо ни искусства, ни риторики, чтобы сказать:
"В том состоит мое удовольствие".)
17 Rousseau S.-J. Op. cit. Т. 1. 564. ("Я утверждаю, что любой язык, которым нельзя заставить слушать собранный вместе народ, есть рабский язык. Невозможно, чтобы остался свободным народ, пользующийся таким языком".)
18 "Savez-vous, dit I'incroyable, une histoi-e singue-ie-e qui vient d'a'iver au theat-e Molie-e; c'est un ve-ite cha-mant <...). Eh bien! on zouait Figa-o; on en etait au second aste, le spectac-e etait b-illant cont-e 1'o-dinai-e; z'etait attentif au zeu des acteurs..." (Lacour L. Grand Monde et salons politiques de Paris apres la terreur. Paris, 1861. P. 38-39).
[223]
Однако идея национального как народного и демократического (а именно такое значение приобрело в конце XVIII в. во Франции слово "нация") получила неожиданный резонанс в общеевропейском контексте:
французский язык начал восприниматься как язык аристократии, а развитие национальных языков получило мощный импульс.
Если слово, ощущаемое как действие, получило развитие в военном красноречии наполеоновской эпохи и с трибуны Национальной ассамблеи перенеслось на поля Аустерлица и Бородина, то слово как выражение природной чистоты естественного человека не боялось косноязычия от Папагено в "Волшебной флейте" Моцарта до Акима из "Власти тьмы" Льва Толстого. "Неискусная" речь выходила на аренду европейской культуры не только как равноправная, но и в качестве более "естественной" и ценной, чем изощренный язык культуры Франции. Как во время строительства Вавилонской башни, в канун эпохи романтизма "главный язык" европейской культуры был упразднен. Европейская культура стала полиглотичной.
[224]