Брэнд Пол, Янси Филип. По образу Его

ОГЛАВЛЕНИЕ

23. БОЖЬЯ БОЛЬ

«Я вижу все, — кричал он, — все, что есть на свете. Почему всякая вещь на свете восстает против другой?Почему каждая малость на свете должна одна бороться против целого мира ? Почему мухе приходится противостоять вселенной? По той же самой причине, по которой я один должен был присутствовать на совещаниях страшного Совета Дней. Чтобы всякая вещь, которая следует закону, могла жить во славе, не боясь анархистов... Чтобы ложь сатаны рикошетом отлетела в лицо хулителя, чтобы муками и слезами мы заработали право сказать этому человеку: «Ты лжешь!» Нет страданий, которые не стоило бы вынести, лишь бы сказать обвинителю: «Мы тоже страдали». Он повернул голову и тут же увидел огромное лицо Воскресенья, на котором играла странная улыбка.

 

«А ты, — закричал он страшным голосом, страдало когда-нибудь?» На его глазах лицо разрослось до огромных размеров, стало больше, чем гигантская маска Мемнона, которой он до крика боялся в детстве. Оно становилось все больше и больше, заполняя собой небо. Все померкло. И уже во тьме, перед тем как погиб его разум, далекий голос произнес простые слова, которые он раньше уже где-то слышал: «Можешь ли пить из чаши, из которой Я пью ?»

Г. К. Честертон, « Человек, которого звали Четвергом»

 

15-летнему еврейскому «Некому мальчику по имени Эли Визель пришлось пройти через все ужасы концлагерей Бумы и Освенцима. На всю жизнь ему запомнился один случай. Это было не массовое убийство и не пытки, а наказание одного ребенка. Жертва, мальчик лет двенадцати, помогал голландцу пронести оружие в лагерь. Его приговорили к смерти. У мальчика было тонкое красивое лицо, резко отличающееся от изможденных, обезображенных лиц остальных заключенных. Визель говорил, что это было лицо печального ангела. Казнить такого ребенка перед тысячами пленных было нелегко даже эсэсовцам.

Лагерные «добровольцы» отказались на этот раз помогать, и эсэсовцам пришлось приводить приговор в исполнение самим. Они соорудили три виселицы: одну для ребенка и две для двух других осужденных.

Три жертвы забрались на табуретки, и эсэсовцы надели им петли на шеи. «Да здравствует свобода!» — закричали двое взрослых заключенных. Ребенок не проронил ни слова.

Вдруг из рядов потрясенных зрителей раздался крик: «Где же Бог? Где Он?»

Табуретки были выбиты из-под ног, тела задергались на веревках и вскоре обмякли. Охранники приказали всем заключенным пройти мимо повешенных. Зрелище было ужасным. Двое взрослых были мертвы. Языки торчали изо ртов. Они уже опухли и посинели. Но ребенок был таким легким, что умер не сразу.

Умирал он в течение получаса. Заключенные проходили рядом с ним, наблюдая за его лицом, лицом человека, который расстается с жизнью.

«За мной, — рассказывает Визель, — шел человек, задававший вопрос: «Где Бог?» И вдруг внутри себя я услышал голос, ответивший ему: «Где Он? Да вот Он висит на виселице...

Вечером суп отдавал мертвечиной» .

Вопрос «Где Бог?» преследовал Визеля и тысячи других людей, которые выжили в этом аду, которые кричали и не слышали ни звука в ответ. Визель хотел, чтобы эти его слова были поняты буквально, по-атеистически: мол, молчание Бога доказывает, что Он повешен, Он мертв, беспомощен. Он не может ответить и помочь. Другие люди используют те же слова, но придают им другое значение: Бог страдал вместе с ребенком. Он страдает и скорбит, когда больно каждому из Его детей. Но если Бог был там, висел на виселице, если Он видел, как тысячи невинных вели в печи, то почему Он не вмешался? Почему они не смогли почувствовать Божье присутствие? Никогда Бог не казался более далеким, чем в те дни.

За всю свою долгую жизнь в медицине я не переставал думать о боли. Я видел ее красоту и удивительно тонкие механизмы, изучил ее физиологию и видел результаты «безболезненной» жизни моих пациентов-прокаженных. Я видел жестокость смерти, когда пациенты умирали в страшной агонии. Я выслушивал родителей искалеченных детей. Что бы ни было отправной точкой в моих размышлениях о богословии, я всегда возвращаюсь к вопросу о боли.

Поэтому я просто не могу закончить главу о боли, да и всю книгу о Теле Христовом, не затронув Божьего отношения к человеческой боли.

Если болевой сигнал имеет четкую направленность, если он призывает нас с состраданием откликнуться на зов болящего, то как должен на него реагировать сам Глава Тела? Что Он испытывает к жертвам насилия, разведенным, алкоголикам, безработным, гомосексуалистам, голодающим? Тема книги не позволяет отвечать на вопрос «почему?» Но мы с вами должны подумать, как относится Бог к страданию Своих тварей. Влияет ли на Него наше страдание?

Через всю книгу проходит одна мысль: Бог прошел через ряд самосмирений. Смирением было сотворение мира, заветы с патриархами, израильские цари-неудачники, вавилонский плен, вочеловечение, казнь на кресте и, наконец, роль Главы Церкви. Я уже сказал: в роли Главы Церкви Он может на деле — не фигурально и не по аналогии — чувствовать боль. Но, выдвинув подобную предпосылку, я не могу опустить еще несколько важных вопросов о природе вечного Бога. Возможно, эти вопросы уже промелькнули в вашем разуме, когда я обронил слова об ограничениях, добровольно наложенных Богом на Себя. Бог неизменен и вечен, не так ли? Может ли наша боль хоть как-то затронуть неизменного по сути Бога? Может ли Он вообще чувствовать боль? Отождествлял ли Он Себя со страданиями ребенка, висящего на виселице? Это правильные вопросы. Не задать их себе невозможно.

В столь тщательно продуманных документах, как англиканский катехизис и Вестминстерский катехизис сказано, что Бог «не имеет тела, частей тела и страстей». Может ли не обладающий страстями Бог чувствовать боль? За долгие века богословы пришли, очевидно, к общему мнению, что Бог не может испытывать страсти и страдания. Раннехристианское богословие, развивавшееся в атмосфере греческой философской мысли, считало, что такие свойства, как движение, изменение и страдание, присущи лишь человеку и что они как раз и отличают Бога от человека. Бог должен быть апатичным, не иметь никаких тревожных чувств . Отрывки из Библии, в которых Бог описывается гневающимся, скорбящим, радующимся, были сочтены антропоморфизмами или простыми сравнениями.

Но существует очень странная вещь. Когда Библию берет в руки человек, не имеющий специальных философских или богословских познаний, у него складывается совсем другое впечатление о Боге. Библия очень много говорит о страстном внимании Бога к Своей твари. Библия — каталог Божьих эмоций, тех самых, которые Он испытывал по отношению к людям. С момента сотворения мира Бог играет роль отзывчивого Отца, отпустившего Своих детей в самостоятельную жизнь.

Каждое событие ветхозаветной истории показывает, как Бог разделяет боль (или, зачастую, торжество) Своего народа. Он слышал плач рабов в Египте. 38 лет Он был среди палаток скитальцев в пустыне: на время наказания Он присоединился к Своему народу. «Во всякой скорби их Он не оставлял их», — говорит Исайя (63:9).

Пророки словно соревнуются: кто из них лучше покажет глубину эмоциональной привязанности Бога к Своему народу. В книгах пророков Иеремии и Осии мы слышим крик раненого

Бога. «Не дорогой ли у Меня сын Ефрем? — спрашивает Бог. — Ибо, как только заговорю о нем, всегда с любовью воспоминаю о нем; внутренность Моя возмущается за него; умилосержусь над ним» (Иер. 31:20). (Лютер переводит эту последнюю фразу «Сердце мое разбито».)

В книге Осии Бог провозглашает: «Повернулось во Мне сердце Мое, возгорелась вся жалость Моя» (11:8). «Почему ты покинул Меня? — часто спрашивает Он. — Мой народ покинул Меня», — рыдает Он. В книге пророка Исайи есть очень смелый поворот, когда пророк сравнивает Бога с роженицей:

«Долго молчал Я,

терпел, удерживался; теперь буду кричать,

как рождающая» (42:14).

Совершенно очевидно: земные события вызывают в Боге радость, грусть, удовольствие, гнев. Ветхий Завет рисует нам Бога, Который не является неким «далеким святым», но активно участвует в жизни мира. Он вместе со Своим народом отправляется в изгнание, плен, огненную печь, могилу.

Слова типа «мое сердце разбито» — это сравнения, которые могут быть употреблены по отношению и к человеку, и к Богу. Но автор использует сравнения, чтобы показать нам истину, а не скрыть ее. Еврейский богослов Авраам Гешель делает вывод: «Слова о страстях Бога — это не компромисс, не способ совместить высший смысл вещей с низшим человеческим разумением. Скорее эти слова нужны для того, чтобы возвысить разумение до смысла».

Могло ли случиться, что отцы церкви, столь яро старавшиеся спасти Бога от принижения до человеческого уровня, упустили очевидную вещь: Бог добровольно поставил Себя в такие условия, когда тварь может причинить Ему боль. Любовь невозможна без жертвы. И Бог, совершенный Сам в Себе, может отдать лишь Себя. Он страдает не от недостатков Своего бытия, как это происходит с людьми, а от любви, которая переполняет все Его естество. Именно так евангелия и говорят о любви: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного».

Образный китайский язык умело сочетает концепции любви и боли. Иероглиф, выражающий высшую любовь, составлен из сплетенных иероглифов любви и боли. Так мать до боли любит своего ребенка. За него она готова отдать свою жизнь. По существу, эту любовь до боли и показал всему миру Бог, когда снял венец и присоединился к нам на земле.

Каждый раз, когда христиане начинают говорить о том, как человеческие страдания влияют на Бога, им нужно начинать с вочеловечения Бога — с того момента, когда Он пришел, чтобы жить среди нас. Евангелия показывают, как Иисус боролся с болезнью и страданием. В начале Своего служения Он объявил, что исцелять больных — одна из Его главных целей (см. Лк. 4:18). Когда Иоанн Креститель спрашивал, Он ли Мессия, то в качестве одного из доказательств Иисус привел исцеления (см. 7:22). В евангелиях Иисус ни разу не отказывает просящему в исцелении, страдальцу — в помощи. Сказал ли Он кому-нибудь: «Радуйся болезни своей!» или «Живи с болью по умершему сыну»? Когда умер друг Иисуса Лазарь, Господь рыдал. Бог, явленный нам в Иисусе Христе, не радуется страданиям Своих детей, напротив, Он скорбит.

Когда Самому Иисусу довелось испытать страдания, Он не показал Себя бесстрастным святым мучеником. В Гефси-манском саду Он лишь огромным волевым усилием соглашается на предстоящую муку. Трижды Он молит: «Если возможно, да минует Меня чаша сия!» И на кресте Он не сносил боли безмолвно: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего ты оставил Меня!» Он отказался совершить только одно чудо исцеления — избавить Себя от крестных страданий.

«Что могу сказать я, чего бы не сказали уже другие? Какие краски, какие черты представлю, когда все уже пересказано, перерисовано со всеми мельчайшими подробностями? Что могут сказать все эти места... если только они уже не врезались заблаговременно и прежде в его (верующего) сердце и в свете пламенеющей веры не предстоят ежеминутно перед мысленными его очами?» Каждый раз, когда пытаюсь говорить о кресте, я вспоминаю эти слова Николая Васильевича Гоголя. Что еще можно сказать? Но я просто не могу говорить о боли Бога, не остановившись на самом ярком моменте истории. Ибо именно на кресте Бог отождествил Себя со стенающей и мучающейся тварью.

Что же такого необычного в той случившейся в Иерусалиме смерти? Почему тот день называется «днем, который потряс мир» и «величайшим событием в истории»? Как этот день превратил крест из символа смерти в символ христианского почитания? Сам факт физических страданий Иисуса еще не говорит о влиянии страданий на Бога. Его страдания мало чем отличались от страданий первого мученика Стефана, святого Петра или даже Сократа. И дело вовсе не в том, что тогда на кресте наказание понес совершенно невинный человек. Сократ тоже был невиновен, как и Солженицын или евреи, о которых пишет Эли Визель. Даже не характер казни сыграл здесь решающую роль. Например, в «Книге Св. мучеников» Фокса приведены гораздо более страшные пытки, чем распятие на кресте.

Как может мало кому известный человек, умерший на кресте на окраине Римской империи, обойденный современными ему светскими историками, претендовать на центральное место в истории человечества и повлиять на все, что было до Него и случилось после Него? Скофферс называет это «оскорблением привычного порядка вещей», и действительно такой вопрос встает перед каждым верующим. Ответ может быть только один: такое невозможно... если только казненный человек не был Богом, инкогнито вошедшим в нашу историю. Он присоединился к человечеству, вступив в историю, позволив нам увидеть Свой позор, наготу и боль.

Именно на этом этапе рассуждений доктрина о Святой Троице обретает столь таинственное измерение, что другие религии просто блекнут по сравнению с христианством. Что случилось: Всемогущий Бог позволил Своему Сыну страдать за нас, или Он страдал во Христе вместо нас? Мусульмане верят, что Бог не мог снести казни Своего пророка Иисуса, а потому в последний момент заменил Его другой жертвой. Раввины утверждают, что Иисус не мог быть Божьим Сыном, потому что «Бог не позволил Авраамову сыну умереть, а потому не допустил бы и смерти Своего собственного». Можно ли сильнее исказить евангелие? Согласно христианским верованиям, Бог отдал Своего возлюбленного Сына именно потому, что не мог видеть страданий людей, таких как Исаак. «Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас, как с Ним не дарует нам и всего?» (Рим. 8:32).

Но и до сегодняшнего дня мы это плохо понимаем. Известный американский телеведущий Фил Донахью как-то объяснял, почему он разочаровался в христианстве: «Как может всезнающий Бог, вселюбящий Бог позволить Своему Сыну быть убитым на кресте, чтобы искупить мои грехи? Если Бог Отец вселюбящий, то почему Он Сам не спустился на Голгофу?» Ответ таков: каким-то образом это и был Сам Бог на кресте. Он пришел на землю и умер. «Бог во Христе примирил с Собою мир» (2 Кор. 5:19).

Когда я думаю о боли, которую испытывал Бог во время голгофских мучений Христа, я всегда возвращаюсь к отрывку из книги Исайи, этого красноречивейшего из пророков. Он отразил мысль о боли Бога в описании страдающего слуги из главы 53. Новозаветные авторы всегда относили этот отрывок к Христу :

«Он был презрен и умален пред людьми,

муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое;

Он был презираем, и мы ни во что ставили Его.

Но Он взял на Себя наши немощи,

и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем,

наказуем и уничижен Богом.

Но Он изъязвлен был за грехи наши

и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем:

и ранами Его мы исцелились.

Все мы блуждали как овцы,

совратились каждый на свою дорогу; и Господь возложил на Него

грехи всех нас.

Он истязуем был,

но страдал добровольно, и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание,

и, как агнец пред стригущим его безгласен,

так Он не отверзал уст Своих.

От уз и суда Он был взят; народ Его кто изъяснит ? Ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь.

Ему назначали гроб со злодеями,

но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха,

и не было лжи в устах Его».

Вочеловечение позволило Богу испытать еще один вид боли — тот самый, который постоянно испытывает человеческое тело. Я вспоминаю о своих бесплодных попытках создать «искусственную» болевую систему. Каждый из моих пациентов теоретически понимал, что такое боль, признавал, что это — ценная сигнальная система, наблюдал за ранами и царапинами на своих бесчувственных к боли руках и ногах. Но, будучи не в состоянии прочувствовать боль, пропустить ее в мозг, они не могли страдать.

Совершенно неправильно было бы говорить о «постепенном познании боли» Богом, но определенный намек на последовательность событий мы видим в таинственном стихе из Послания к Евреям 2:10: «Ибо надлежало, чтобы Тот, для Которого все и от Которого все, приводящего многих сынов в славу, Вождя спасения их совершил чрез страдания». Представить себе, что такое боль, — это одно. Бог-Творец прекрасно понимал физиологические достоинства боли и ее недостатки. Сострадая боли, испытывая одни и те же чувства вместе со Своим народом, страдая с человечеством, Бог становился ближе к людям. Но все же чего-то не хватало.

Пока Бог не оделся в мягкую плоть, содержащую болевые рецепторы, которые работали столь же отлаженно, как и наши, и которые подвергались тем же суровым внешним воздействиям, что и наши, Он не испытывал физической боли. Послав Сына на землю, Бог так же учился чувствовать боль, как учимся мы. Наши молитвы и крики страдания обретают теперь большийсмысл, потому что мы знаем: Он понимает нас. Инстинктивно нам бы хотелось, чтобы Бог, Которому мы молимся, не только знал о боли, но и разделял ее, не оставался к ней равнодушным. Мы смотрим на Иисуса и понимаем: такой Бог у нас есть. Он подчинил Себя времени, пространству, семье, боли и печалям.

Ныне же Христос вознесся к Отцу и в новой роли — роли Главы Тела — принимает поступающие к нему болевые сигналы от всего Тела. Сами клетки мозга полностью нечувствительны к боли. От внешней среды они защищены костяным черепом — им не нужна система оповещения об опасности. Но они отчаянно чувствуют боль других клеток организма. Именно в этом смысле Иисус стал теперь центром, к которому стекается боль, и Он реально осознает нашу боль .

ЛУ"ристос, однако, не довольствовался тем, что прочувствовал УХлашу боль и разделил ее с нами. Я говорил о кресте, но в воскресении, которое за ним последовало, Он преобразил природу боли. Он сверг силы мира сего, позволив для начала греху восторжествовать, а потом обратив это зло во благо. Таким образом, самое бессмысленное из всех деяний — смерть невинного Человека — стала величайшим событием в истории, имеющим огромный смысл.

Именно об этом гимн Павла, приведенный в конце главы 8 Послания к Римлянам: «Христос (Иисус) умер, но и воскрес: Он и одесную Бога, Он и ходатайствует за нас. Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод,

338

По образу Его

или нагота, или опасность, или меч?.. Но все сие преодолеваем силою Возлюбившего нас». И последние слова: «Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, на настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем».

Это апогей боли. Бог принимает на Себя громадную боль, смертную боль Своего сына и использует ее, чтобы впитать в Себя все наши более мелкие земные боли. Бессмысленной боли больше нет.

Сам Иисус сказал Своим последователям «взять крест» и следовать за Ним, пить чашу, которую Он пьет. Павел пошел дальше, написав об «участии в страданиях» Христовых (см. Кол. 1:24; Фил. 3:10). Он редко упускал возможность упомянуть о распятии Христа, единении в Его смерти, участии в Его страданиях. В одном из отрывков Он говорит прямо: «Всегда носим в теле мертвость Господа Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в теле нашем» (2 Кор. 4:10). Все эти обрывки тайны рассказывают о произошедшем чуде. Бог впитывает в Себя нашу боль, и все наши страдания становятся частью Его страданий, а потом станут частью победного воскресения и обратятся во благо. Подобный же ход мыслей мы наблюдаем у апостола Петра, который пишет, что даже ангелы желают проникнуть в эту тайну (см. 1 Пет. 1:12).

В двух глубочайших по своему смыслу отрывках Христос столь полно отождествляет Себя со страдающим народом, что принимает его боль. В Евангелии от Матфея 25:35-40 мы видим, что милость, которую мы оказываем голодным, алчущим, больным, нагим, странникам, пленникам, Он воспринимает как оказанную Ему лично. В Деяниях 9:4 Бог является ослепшему Савлу на дороге в Дамаск и спрашивает: «Савл! что ты гонишь Меня?» Бичи и камни, ранившие тела гонимых христиан, ранили тело Иисуса. В подобном контексте мало кому придет в голову спрашивать: «Почему Бог допускает страдание?» Вопрос «Зачем Бог Сам страдает?» будет уместнее. Дело в том, что Он живет нашей болью.

Эли Визель был прав: в определенном смысле Бог действительно висел на виселице с извивающимся тельцем мальчика. Он проходит через боль каждого из нас. Он лично был на земле и принял на Себя незаслуженное наказание. Он до сих пор с нами. Он «слышит» каждое наше чувство и пропускает его через Себя.

Моя специализация — удивительное устройство человеческой руки. Мне кажется, ничто в мире не может сравниться с рукой — с ее силой и быстротой, выносливостью и чувствительностью. Самые удивительные действия — создание произведений искусства, игра на музыкальных инструментах, письмо, исцеления, прикосновение — совершаются с помощью руки. А потому вполне естественно: когда я думаю о вочеловечении Христа и боли Бога, я представляю себе руки Иисуса.

Мне очень трудно вообразить, как Бог стал младенцем. Но когда-то у Него были крохотные, дергающиеся ручонки новорожденного с малюсенькими ноготочками, складочками вокруг запястий и нежной кожей, не знавшей грубого прикосновения. «Руки, сотворившие солнце и звезды, — говорит Честертон, — были когда-то слишком малы, чтобы дотянуться до головы теленка». Слишком малы, чтобы сменить одежду, поднести пищу ко рту. Бог испытал состояние младенческой беспомощности.

Мне доводилось выполнять плотницкие работы, а потому я могу легко представить руки молодого Иисуса, который учится ремеслу отца в мастерской. На Его коже появились затвердения, грубые участки и остались нежные кусочки. Я уверен, что Он с благодарностью испытывал боль. (Плотницкое дело — очень опасная профессия для моих пациентов-прокаженных, которые не имеют болевой системы оповещения, позволяющей им использовать инструменты с острыми краями и грубой поверхностью.)

Представляю я себе и руки Христа-врача. Библия говорит, что от рук Его проистекала сила, исцеляющая людей. Он не любил безликих массовых исцелений. Он исцелял человека прикосновением. Он касался давно высохших глаз, и они начинали видеть свет и цвет. Он коснулся женщины, страдающей кровотечением, прекрасно зная, что по иудейским законам станет после этого нечист. Он прикасался к прокаженным, до которых в те времена не решался дотронуться никто. С Его прикосновениями люди чувствовали, что в них входит Божий Дух. Мало-помалу Его руки восстанавливали то, что нарушилось в Его возлюбленном мире.

Да и самое главное событие в жизни Иисуса вспоминается нам по Его рукам. Его руки, которые сделали столько добра, пронзали толстыми железными шипами. Разум мой кричит, когда я представляю себе эту картину.

Всю свою жизнь я оперировал руки. Лезвием скальпеля я аккуратно разрезал слои тканей — осторожно, по одному слою, — и мне открывалось удивительное сплетение нервов и кровяных сосудов, тоненьких косточек, сухожилий и мышц. Внутри раскрытой руки я был охотником за сокровищами. Я искал здоровые сухожилия, чтобы пришить их на место и освободить из «темницы» пальцы, которые бездействовали 20 лет. Я знаю, что случается с человеческой рукой при распятии.

В те дни палачи пробивали шипами запястья. Шип вонзался в промежуток между костями запястья, где проходят сухожилия пальцев и медианный нерв. Невозможно пронзить запястье, не заставив кисть судорожно искривиться. Иисусу не давали анестезии. Он позволил искалечить и уничтожить собственные руки.

Когда крест подняли, вес Его тела пришелся на руки — ткани рвались, лилась кровь. Воплощенная беспомощность: обездвиженный Бог висит на древе. «Исцели Себя!» — кричала толпа. Спасал других — почему не спасти Себя? Ученики, которые надеялись, что Он — Мессия, скрылись во тьме и разбежались. Конечно же, они ошиблись: этот человек не мог быть Богом.

И вот при последних проблесках сознания Иисус проговорил: «Отец, в Твои руки предаю дух Мой». Смиренный век в теле подошел к концу. Наказание принято.

Но это не последнее упоминание о руках Иисуса в Библии! Христос появляется в запертой комнате. Фома не верит неправдоподобному рассказу друзей. Он считает, что люди не воскресают из мертвых. Должно быть, они видели привидение, им почудилось. И в этот момент Иисус протягивает к нему Свои руки. Ошибиться невозможно. Именно эти руки творили чудеса. Раны — лишнее доказательство: руки принадлежат Тому, Кто умер на кресте. Тело изменилось — Он может проходить через стены и закрытые двери, — но раны остались. Иисус предлагает Фоме подойти и самому удостовериться.

Ответ Фомы прост: «Господь мой и Бог мой!» Впервые один из учеников Иисуса называет Его напрямую Богом. И слова эти — реакция на увиденные раны.

Почему у Иисуса остались раны? Он мог бы облечься в совершенное тело. Мог бы и вовсе не иметь тела, вернувшись в великолепные небесные чертоги. Но Он носит на теле воспоминания о Своем пребывании на земле. Напоминание это — раны. Потому я и говорю, что Бог слышит и понимает нашу боль, Он вбирает ее в Себя, потому что сохранил раны как вечный образ раненого человечества. Он был здесь. Он понес наказание. Боль человечества стала Божьей болью.

Elie Wiesel, Night (New-York: Discus/Avon Books, 1969), pp. 75—76.

Клемент Александрийский, например, призывал к свободе от страстей. Этим, по его мнению, можно было добиться сходства с не испытывающим волнений Богом. Нужно очистить себя от отваги, страха, радости, зла, зависти и любви к твари, говорил он. Подобное отрицание страстей и эмоций оставалось в философии и богословии вплоть до возникновения романтического движения. Спиноза же называл эмоции «перепутавшимися идеями», а Кант призывал «выполнять обязанности ради обязанностей».

Н.В Гоголь, Духовная проза, с. 424. М ., 1992 (прим. перев.).

Чарльз Уильяме пишет: «Когда святой Павел проповедовал в Афинах, мир был просто утыкан крестами. Они стояли за городом вдоль дорог, на них висели тела медленно умирающих людей. Когда блаженный Августин проповедовал в Карфагене, мир тоже был утыкан крестами. Но эти кресты стояли уже в центре городов, их несли торжественные процессии, они высились у алтарей, были украшены драгоценными камнями, и на каждом из них было изображение умирающего Человека». Даже Колизей — свидетель столь многих кровавых зрелищ — был увенчан христианским крестом с надписью « Benedictus ».)

Иудейские комментаторы Библии очень часто относят символ слуги-страдальца к себе как к народу-страдальцу. Не потому ли, спрашивает японский богослов Казо Китамори, ряды поклонников иудаизма столь редки? Ни один народ не страдал больше, чем евреи. Но человеческая боль, как бы велика она ни была, бессмысленна и бесплодна, пока не станет символом боли Божьей, пока люди действительно не поверят, что Бог умирал с тем мальчиком на виселице.

Было бы проще и приятнее, если бы Бог просто уничтожил боль и не мучился больше от нашей боли. Но боль существует. Она говорит не о том, что Бог плохо заботится о нас, а о том, что она играет очень важную роль в мироздании, а потому ее нельзя «изъять» из мира без потерь. Глядя на своих пациентов-прокаженных, я каждый день вижу, какой потерей для мира обернулась бы утрата боли. Поэтому, если бы я имел возможность устранить человеческую боль, я бы этого никогда не сделал. Боль слишком ценна. Но я делаю все возможное, чтобы помочь, когда боль превращается в муку.