Диль Ш. Византийские портреты

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА XI. ДВА РЫЦАРСКИХ ВИЗАНТИЙСКИХ РОМАНА:
«БЕЛТАНДР И ХРИСАНЦА»
«ЛИВИСТР И РОДАМНА»

Роман Дигениса Акрита познакомил нас с Византией рыцарской и героической в эпоху, предшествующую крестовым походам. Другие произведения того же рода после эпохи крестовых походов не менее любопытны и не менее поучительны для истории византийского общества. Это те самые романы приключений, сочиненные в XII и XIV веках, с бесчисленными странствующими рыцарями и прекрасными дамами, с трогательными и трагическими эпизодами, перемешанными с чудесными феериями, с блестящими образцами удальства, чередующимися с любовными историями. Нигде с такой очевидностью не видно, как при столкновении с Западом преобразовался греческий Восток, какое смешение идей и обычаев произвела встреча этих двух цивилизаций, с какою быстротою к византийской почве привились некоторые франкские обычаи, как, в свою очередь, эллинизм быстро смягчил еще грубые нравы латинян. Чтобы изучить это взаимное влияние, следует остановиться в особенности на двух таких романах: на романе Белтандр и Хрисанца , относящемся в первоначальной своей редакции, вероятно, к XIII веку, и на романе Ливистр и Родамна , древнейшая редакция которого, без сомнения, относится к XIV веку. Достаточно сравнить эти поэмы с чисто греческими романами, написанными в XII веке Продромами, Евгенианами, Евстафиями Макремволитами, чтобы почувствовать, что в промежуток времени, разделяющий их, великие события внесли коренное изменение в восточный мир. В этом и заключается исторический интерес двух произведений, предлагаемых здесь вниманию читателей. И, без сомнения, надо остерегаться делать слишком широкие обобщения из тех данных, какие можно из них извлечь; тем не менее несомненно, что они представляют, безусловно, замечательные документы для ознакомления с византийским обществом, каким его сделали крестовые походы.

I

Жил однажды в Византии, рассказывает автор романа Белтандр и Хрисанца , могущественный император по имени Родофил. У него было два сына, Филарм, и будущий герой поэмы Белтандр. «Последний, — говорит поэт, — получил от небес самые за- {425} видные дары. Он был счастливый и ловкий охотник. Его красота, его рост, его храбрость заслуживали лишь одну похвалу. Белокурые волосы падали ему до плеч, глаза были блестящие, а взгляд полон очарования, грудь белизной могла сравниться лишь с мрамором». Но отец его совсем не любил, так что в конце концов молодой человек решил уйти, надеясь в какой-нибудь чужой стране найти более счастливую судьбу. Напрасно брат старался его удержать, напрасно умолял отца выказать Белтандру больше привязанности. Рыцарь отправился в путь в сопровождении только троих оруженосцев, и когда наконец император решился призвать его, было уже слишком поздно. На просьбы, на угрозы молодой человек отвечал полным отказом возвратиться в родную страну.

Уже тут следует отметить один пункт: удивление, беспокойство, скандал, какие вызвало среди окружающих Белтандра его решение. Не то чтобы кого-либо удивило его желание искать счастья в чужих краях; смущает, пугает то, что он идет к язычникам. На это упирает Филарм, пытаясь уговорить отца; к этому сводятся укоры, какими посланные императора обращаются к Белтандру. Никто не может ни понять, ни допустить, чтобы этот сын царя, свободный от рожденья и предназначенный повелевать, отправился и стал вассалом, рабом какого-нибудь князя-язычника, чтоб в обмен за богатство и почести, должные вознаградить его за услуги, он подвергался возможности поднять руку против своего монарха и против своей родины. Это характерные черты времени. В них вместе с ненавистью к неверным заключаются как бы воспоминания о некоторых членах семьи Комнинов, не посовестившихся не раз в течение XII века отправиться к туркам с предложением своих услуг и не побоявшихся в отмщенье за неудавшиеся расчеты честолюбия поднять руку на свою отчизну.

Подобно им, Белтандр упорствует в своем нежелании возвратиться. «Прошел он, — говорится в поэме, — многие страны, видел много топархий и замков; ни одно место не понравилось ему настолько, чтобы поселиться в нем. Он проехал Анатолию и Турецкую землю, посетил их города и крепости». В горных теснинах он одолел разбойников, хотевших преградить ему путь, и, миновав Тавр, спустился в Армению. В отношении географии сведения необычайно точны, и следует отметить в этом месте упоминание об армянском царстве Киликийском и о крепости Тарс. Но после этих вполне точных указаний рассказ внезапно переходит в область чудесного.

В окрестностях Тарса рыцарь находит реку, и на водах этой реки горит огненное светило. Руководимый этим огнем, он поднимается вверх по реке и по прошествии десяти дней видит великолеп- {426} ный замок. «Он был выстроен из сардоникса с удивительным искусством. Стены его наверху были украшены львиными головами и золотыми драконами различной окраски, все исполнено художником с необычайным искусством. Из их пастей исходило страшное рычанье: они шевелились, точно живые, и, казалось, говорили и отвечали друг другу. Из этого-то замка и вытекала огненная река. Тогда Белтандр подошел к воротам крепости. Одни из них были алмазные, и посередине он увидал вырезанные буквы, и надпись гласила: «Кого ни разу еще не ранили стрелы любви, тот не заслуживает видеть Замок Любви».

Понятно, что такое запрещенье только усиливает пыл рыцаря. Решительно переступает он через порог и, куда ни повернет, видит новое чудо. Сначала он проходит очарованными садами, тенистыми, сплошь засаженными цветами; затем попадается ему диковинный фонтан, «фонтан любви», и каменный гриф стережет его прозрачные студеные струи; но вдруг гриф оживает и взлетает. Наконец он приходит к восхитительному дворцу; стены его из сардоникса, и перед триклинием возвышается изящная высокая статуя. Сам триклиний выстроен из сапфира, и на крыше три драгоценных камня бросают далеко кругом себя яркий свет. Внутренность залы вся украшена статуями. Это все фигуры, скованные цепями, плененные любовью; и все кажутся живыми. Иные стонут и плачут; другие, кажется, в полном восхищении; и надписи, вырезанные на каждой из них, указывают, что все они жертвы и служители любви. Между всеми этими фигурами одна в особенности поражает Белтандра. Это статуя из сапфира с лицом, полным печали, наполовину склонившаяся к земле. На ней надпись: «Белтандр, второй сын Родофила, императора земли Римской, томился любовью к дочери царя Великой Антиохии, прекрасной и светлой Хрисанце Порфирородной». Несколько далее другое изображение привлекает внимание рыцаря. Это человек, раненный в сердце стрелою любви, и на пьедестале можно прочесть: «Дочь царя Великой Антиохии Хрисанца была любима Белтандром. Любовь разъединила их на две половины».

Полный тревоги о своей судьбе, ему таким образом предсказанной, рыцарь хочет узнать все подробно и видеть все «горькие услады этого замка любви». Тут он проникает в чудесную комнату, всю из алмазов и других драгоценных камней. Венчающие ее своды, кажется, совсем не соприкасаются с землей, как будто зодчий хотел «подражать сферам небесным». Под ними, посередине залы, большой бассейн с краями, выложенными драгоценными камнями, окружен механическими животными. «То были золотые птицы, и каждая из них пела свою обычную песню и испускала {427} свойственный ей крик; и все, казалось, были одарены жизнью». Посередине комнаты, на эстраде, усыпанной розами и фиалками и золотой листвой, поставлен был золотой трон, и у подножия его лежало оружие. Это трон владыки, трон Бога любви, и Белтандр должен перед ним предстать. И бог «с императорским венцом на голове, держа в руке большой скипетр и золотую стрелу», вопрошает рыцаря, велит ему рассказать о своих приключениях и, наконец, дает ему следующее деликатное поручение: «Знай и запомни, Белтандр! Завтра у меня тут будут сорок молодых девушек знатного происхождения, все дочери царей, увенчанные диадемами, все прелестные сложением и лицом. Я хочу, чтобы из всех них ты признал самую прекрасную, руководясь лишь собственным суждением». И тут бог вручил рыцарю золотой прут: «Той, которую найдешь наипрекраснейшей из всех, ты дашь этот прут как царице красоты».

Сцена суда — одна из самых любопытных в поэме. Она невольно и естественно вызывает в памяти знаменитый суд Париса, а также суд, производившийся на конкурсах красоты, учреждавшихся в Византии, когда дело шло о том, чтобы найти достойную жену императору, но она проведена с большой силой остроумия и иронии, напоминающими шутки, какими любили забавляться на Западе в Средние века, когда дело шло о прекрасном поле. По всем этим причинам этот эпизод заслуживает, чтобы на нем дольше и подробнее остановиться.

Когда Белтандр очутился в присутствии сорока молодых девушек, одна из них отделилась от других и, обратясь к молодому человеку, сказала ему так: «Господин, будь снисходителен ко мне, не суди обо мне дурно». На это он отвечал: «Действительно, я нахожу, что тебе очень далеко до выигрыша, ибо глаза твои несколько красны и как бы затуманены». У второй он находит немного слишком толстые губы, что, к сожалению, портит ее; у третьей цвет лица слишком темный, у пятой брови некрасиво очерчены. Та держится не прямо, эта немного толста; и каждый раз судья иронически прибавляет, что, не будь этого, все они заслуживали бы пальму первенства. У седьмой зубы некрасиво расставлены: «Одни слишком выдаются, другие слишком запали назад. Вследствие этого, повторяю, не вы будете избранницей». В конце концов три кандидатки остаются налицо. Белтандр долго их рассматривает; он заставляет их ходить перед собой, чтобы можно было дать себе отчет, как говорит поэт, «о красоте их лица, всего сложения, походки, всех движений, осанки». Долго, внимательно, «в качестве художника», как сказано в тексте, он их рассматривает. В конце концов одна отвергнута, потому что у нее какой-то пушок на руках; {428} другая — потому что у нее глаза немного подернуты и неясны. Но последняя восхитительна. «Брови черные и чудесно очерчены, Грации работали, чтобы создать красоту ее лица; зубы у нее — жемчужины, на щеках отсвет роз, губы поспорят с лучшими из них, и рот благоухает; подбородок закруглен, руки нежные и белые, шея словно точеная; талия гибка, как тростник, походка грациозная, вся она совершенна; кажется, она олицетворение грации. Грудь ее — сад любви, походка — само чудо; когда она движется, поводя вокруг глазами, сердце восхищено, она сводит с ума. Ты сам, о царь, — прости мне смелость речи, — если бы встретил ее, пал бы к ее ногам».

Этой несравненной красоте Белтандр вручает золотой прут, затем дает отчет Богу любви о порученной ему миссии. И внезапно, как во сне, все, что окружает рыцаря: бог, юные красавицы — все тускнеет, исчезает. Оставшись один, Белтандр вновь проходит по всему дворцу, по садам; задумчиво перечитывает пророческие надписи, возвещающие ему его судьбу, и, выйдя из чудесного Замка Любви, вновь пускается со своими оруженосцами в путь.

Через пять дней пути он прибыл в окрестности Антиохии и тут в поле встречается с царской охотой. Тотчас сходит он с лошади и почтительно падает ниц перед чужеземным царем; последний, очарованный привлекательным видом молодого грека, берет его к себе на службу. Белтандр тотчас же доказывает свое уменье: его меткая стрела сражает орла, унесшего в своих когтях царского охотничьего сокола. Вследствие этого рыцарь очень скоро вошел в большую милость при дворе и во всякое время стал вхож к монарху.

Вот однажды, когда он невзначай вошел к царю и царице, увидал он их дочь Хрисанцу и с удивлением узнал в ней молодую женщину, которой в Замке Любви он вручил золотой прут. Она также узнала рыцаря; молодые люди обмениваются тайными знаками, и любовь мгновенно овладевает их сердцами. Но не надо забывать, что дело происходит при восточном дворе. Царевна Хрисанца находится под самым строгим надзором и недоступна; и в течение долгих месяцев, далеко один от другого, влюбленные проводят время в напрасном томлении.

Но вот однажды вечером, когда молодая девушка спустилась в сад при дворце, думая, что никого нет, она стала громко выражать свою любовь: «Знай, Белтандр, что это из-за тебя я так страдаю, и страданье гложет мою душу и сердце, и что я бесполезно сгораю. Вот два года и два месяца, что таю я в сердце любовь мою к тебе и что втайне я — раба твоя. Когда ж наконец можно мне будет видеть тебя, быть с тобою?» Случайно рыцарь был близко и, услыхав этот страстный призыв, бросился на него: и в первый миг, охвачен- {429} ные крайним волнением, влюбленные почти теряют сознание. Затем Белтандр предъявляет свои права, и Хрисанца не заставляет себя просить. «И при звуке их поцелуев, — говорится в поэме, — при виде их объятий сами равнодушные деревья ликуют, присоединяясь к их счастью».

На беду, поутру стража заметила Белтандра. Его арестовывают и заключают в тюрьму. Но ловкая царевна придумывает средство одновременно спасти и честь свою, и своего любовника. Она зовет к себе верную служанку свою Федрокацу и дает ей наставление, как действовать, Федрокаца заявит, что это для нее преступил рыцарь запрещенный порог и проник в сад. «Госпожа моя, золотая моя, — отвечает служанка, — ты знаешь, что я воспиталась вместе с тобой, и тебе известна моя любовь к тебе. Я — твоя слуга, твоя раба, я за тебя брошусь в воду». И она согласна играть предложенную ей роль; в то же время и Белтандр, предуведомленный в тюрьме стараниями Хрисанцы, готовится принять участие в комедии. И все устраивается как нельзя лучше.

С притворным негодованием царевна бежит к царю, своему отцу; она требует наказания дерзкого, осмелившегося проникнуть в ее частный сад. Созывается суд, Белтандра приводят к царевне. Но когда его приглашают дать показания, он отвечает: «С того дня, как я поступил к тебе на службу, господин мой, я полюбил Федрокацу». При этом признании царь, монарх добрый, прощает виновного и, несмотря на притворное недовольство дочери, приказывает обвенчать молодого человека с ее служанкой.

Описание некоторых подробностей свадьбы заслуживает внимания. Начинается с того, что во дворце устраивается большой пир, и на нем кроме мужчин присутствует Хрисанца со своими придворными дамами; затем, в присутствии нотариуса, подписывают контракт, где дается перечень приданого, какое царевна назначает своей приближенной, а также приданого, жалуемого царем Белтандру. Затем празднуют свадьбу; патриарх благословляет брачующихся, и царь держит над головой Белтандра брачный венец, в то время как Хрисанца держит такой же над головой Федрокацы. Наконец, все отправляются в свои покои. Но раньше, чем разойтись, царевна шепнула своей служанке: «Смотри, берегись, чтобы не похитить тебе моего властелина». Следовательно, молодые обвенчались «фиктивным браком». И благодаря этой уловке Белтандр и Хрисанца спокойно продолжают жить в тайной связи.

Так прошло десять месяцев. Но молодой человек неспокоен: он боится, как бы не раскрылась его тайна; тогда он предлагает Хрисанце бежать с ним. Темною ночью любовники бегут; на дворе гроза, буря, шумит ветер; они достигают берега реки, и надо скорей {430} через нее переправиться: уже за беглецами послана погоня. Белтандр бросается в воду с Хрисанцей на руках. Но сила потока разъединяет их, и рыцарь один достигает противоположного берега. Как гласила надпись о том в Замке Любви, любовники, по-видимому, навеки оторваны один от другого.

В отчаянии Белтандр идет вдоль берега, но находит только труп верной Федрокацы. Со своей стороны Хрисанца на другом берегу находит труп одного из оруженосцев и в первую минуту принимает его за труп своего любовника. Обезумев от скорби, она произносит над ним надгробное слово и хочет покончить с собой, как вдруг слышит с того берега голос, который зовет ее. Влюбленные сходятся, упоенные счастием, несмотря на жалкое положение, в каком они очутились. Они достигают моря, где стоит корабль, готовый принять их. На корабле этом — греки, и скоро путники узнают друг друга. Родофил, император, потерял старшего сына и разослал по всему миру своих людей разыскать младшего; они-то и были на том корабле, и можно себе представить их радость, когда Белтандр назвал им себя. Корабль поспешно возвращается в Византию, где император устраивает торжественную встречу своему сыну и Хрисанце. Их венчают с величайшей пышностью, и, в виде эпилога, Родофил говорит присутствующим: «Вот, смотрите, именитые люди моего двора, знатные вельможи моего дворца, я нашел моего пропавшего сокола: он был мертв и вот теперь возвращается из недр Аида».

II

В этом любопытном романе приключений думали найти довольно многочисленные следы влияний Запада. Начало поэмы, казалось, служило тому первым доказательством. «Приблизьтесь, — говорит автор, — милостивые слушатели, и уделите мне минуту внимания; я расскажу вам прелестную историю, необыкновенное приключение. Всякому это доставит удовольствие, и, слушая ее, всяк забудет о своих бедах». Рассказав затем вкратце ее содержание, поэт заключает: «Напрягите ваше внимание и следите за моим рассказом; вы меня не уличите во лжи». Это тон речи западных трубадуров, их манера возбуждать любопытство присутствующих, чтобы добиться молчанья в ту минуту, когда они приступают к повествованию. Это не все. Несмотря на византийские переделки, имена героев истории странным образом выдают их латинское происхождение; точно так же сама поэма как бы подчеркивает то, что «на языке римлян» они назывались Родофилом или Белтандром, и это может заставить предположить, что эти названия только перевод латинских имен, как, например: Рудольф или Бертран. {431} Помимо этого много западных слов и обычаев Запада попадаются в этом романе, среди них — phalconin («сокол»), poypolon («народ») , lizios («ленник»). Замечателен также тот факт, что царь Антиохии находит удовольствие в таком западном развлечении, как соколиная охота; это чисто феодальный обычай «предлагать себя в ленники», как это делает Белтандр. Можно заметить также, что Замок Любви как будто имеет свой прототип в провансальской поэзии и что, наконец, обмен платьями между Хрисанцей и Федрокацей в свадебную ночь напоминает подобную же сцену в романе Тристан и Изольда .

Однако не следует придавать слишком большого значения этому сходству, часто поверхностному. Несомненно, автор поэмы знает латинские обычаи, и все заставляет думать, что многие из них были распространены в греческом мире в то время, когда он писал. Но под этой заимствованной оболочкой общий колорит остается чисто византийским, и любопытно посмотреть, какими характерными чертами этот роман более позднего времени, чем крестовые походы, изображает нам общество той эпохи.

Прежде всего религия занимает в нем очень большое место. Было уже показано, какую ненависть действующие лица романа питают к язычникам и неверным. Другие черты не менее характерны. Когда Белтандр и Хрисанца находят трупы своих спутников, утонувших по их вине, они ужасаются при мысли, какой ответ они должны будут дать за них «судье непогрешимому, судье великому и грозному». Известно, как мысль о Страшном суде пугала людей Средневековья, особенно на Востоке. И теперь еще нет ни одной греческой церкви, где бы не была изображена, с самыми ужасающими подробностями, страшная сцена «второго пришествия Спасителя».

С другой стороны, надо отметить в поэме то важное значение, какое отведено в ней воспоминаниям древнего мира. Образ Эроса с золотой стрелой в руке, кажется, вдохновлен какой-нибудь греческой статуей; к этому следует прибавить, что все окружающее бога великолепие совершенно в духе традиций византийского романа. В своей поэме Измина и Изминий Евстафий Макремволит описал такими же чертами Бога любви, едущего на торжественной колеснице и окруженного царственным великолепием. Византия XII и XIII веков бережно хранила наследие аллегорических и мифологических вымыслов, зародившихся некогда в Греции и Александрии.

Еще поражает в истории Белтандра и Хрисанцы место, отведенное в ней природе. Неодушевленные предметы постоянно вводятся поэтом в настроение действующих лиц; и это, как мы видели, составляет черту, встречающуюся уже в эпопее Дигениса Ак- {432} рита. Вот, например, описание первой стоянки Белтандра после того, что он покинул отчий дом: «Была лунная ночь, ночь восхитительная; среди зеленеющей лужайки бил родник. Рыцарь разбил тут палатку и сел отдохнуть, он взял свой музыкальный инструмент и стал играть; и голосом, полным рыдания, пел такую жалобу: «Горы, равнины, холмы, ущелья и долины, плачьте вместе со мною над печальной моей долей». Точно так же, когда появляется Хрисанца, «блестящая, как солнце», вся природа празднует ее появление: «заплясали долины, в радости запрыгали горы». Местами есть даже некоторая слащавость в манере, с какой человеческие эмоции пробуждают отклик среди животных. Когда на речном берегу Белтандр разлучился с Хрисанцей, две горленки принялись всячески их «утешать». Самец кружит подле рыцаря и «сочувствует его горю, как человек». Самка не покидает молодой женщины, и когда та теряет сознание при виде трупа, принятого ею за труп ее любовника, «горленка приносит на своих крыльях воды и обрызгивает молодую девушку, чтобы привести ее в чувство». Тут есть некоторое преувеличение и жеманность довольно дурного вкуса; но вдохновение это совершенно византийское и нимало не заимствовано с Запада.

Точно так же в описаниях торжеств и различных зданий встречаешь обычную роскошь императорских резиденций и празднеств. Не в одних только греческих романах XII века встречаются грифы, стерегущие фонтан любви, роскошные покои и механические звери, окружающие бассейн триклиния. Известно, что одной из диковин императорского дворца в Византии был золотой плафон, на котором порхали и пели механические птицы, а перед троном царя стояли золотые грифоны и львы, которые с помощью искусного завода поднимались и рычали. Но что еще замечательнее — это место, какое в нашей поэме занимает этикет, идет ли дело о распределении порядка празднеств или иерархического порядка высших сановников. Наконец, все эти дворцы, описываемые поэтом, полны стражи, евнухов, как было во дворцах византийских или восточных. Церемониал царит тут во всей силе и распределяет точно должное расстояние между императором Римским, василевсом и «королем» (rheda) Антиохийским, хотя, с другой стороны, нет никакой значительной разницы в придворных обычаях между двумя столицами: Хрисанца, дочь франкского принца, зовется порфирородной, как и в действительности назывались царевны императорского дома.

Так же и нравы чисто византийские. Уже было отмечено состязание красоты, воспоминание об обычае, дорогом константинопольскому двору. В другом месте — и это напоминает эпопею Ди- {433} гениса Акрита — говорится об апелатах, и Белтандр изображен в одной сцене обнажающим «свой апелатский меч» (to apelatici) . Другие черты одинаково вызывают в памяти обычаи византийского общества. Вот описание празднеств, устроенных по поводу возвращения любовников ко двору Родофила. «Отец, увидав Белтандра, сына своего, заключил его в объятия, поцеловал, и точно так же поцеловал прекрасную Хрисанцу. И женщины, и придворные дамы окружали его, приветствовали, выражали почет, говоря: «Многие лета сыну царя и царевне». И весь народ, большие и малые, предавались веселью. Император Родофил танцевал от радости и в счастье своем приказал устроить всякого рода прекрасные увеселения, музыкальные и другие. Затем он призвал архиепископа с его священнослужителями и собственноручно возложил на головы Белтандра и Хрисанцы венцы брачный и императорский. Обвенчанный и вместе с тем провозглашенный автократором при содействии сената и народа, Белтандр восходит на императорский престол, а Хрисанца становится императрицей. И, согласно этикету, музыка играла, и устроен был пир, и все сели за стол» Разве это не взято из Книги церемоний или разве это не напоминает празднества, которые любит описывать автор поэмы о Дигенисе? В своем внешнем декоруме Византия, описываемая автором XIII века, все еще та же, что и Византия Х века.

Точно так же надгробное слово Хрисанцы над телом ее любовника переносит нас в действительность Х и XI веков. «Белтандр, свет очей моих, душа моя, сердце мое, я нахожу тебя мертвым, я вижу тебя бездыханным. Вместо ярких покрывал царского ложа, вместо одежды, усыпанной драгоценными камнями, в какие бы ты должен был быть наряжен, лежишь ты нагим на берегу реки. Что не слышно рыданья твоего отца, твоего брата, твоих родственников, сановников твоих? Не придут разве твои служители и служительницы стонать над тобой и плакать? Где царь и царица, мой отец и моя мать, чтобы плакать вместе со мной и разделить мое горе? Где утешенье, какое мне принесли бы мои близкие? Из всех твоих родных одна я тут, несчастная, жалкая, убитая судьбой. Что мне делать, несчастной? Что станется со мной, с чужою? Каким путем мне идти, в отчаянье вверженной? Всюду несчастье, везде неизвестность... Хочу поразить себя в сердце, хочу, чтобы похоронили меня вместе с тобой; с тобой вместе умру, вместе с тобой сойду в Аид, вместо того чтобы жить в страданье всю остальную жизнь. Горе мне, несчастной! Не знаю, что будет со мной! Увы, увы!» Подобным образом Пселл плакал и скорбел на могиле своей сестры. И в этом в Византии не видно никакой перемены.

Итак, в этой поэме, изображающей столкновение двух цивили- {434} заций, где латинский мир Антиохии противополагается греческому миру Византии, если не считать некоторых обычаев, заимствованных у Запада, как, например, феодальную зависимость и соколиную охоту, почти не заметно никаких следов иноземного влияния при описании общества того времени, которое изображено тут. Суть остается чисто византийской, и франкским баронам, явившимся с завоевательными целями, греческая цивилизация, по-видимому, гораздо больше дала, чем получила от них. Это еще гораздо нагляднее показывает роман Ливистр и Родамна . В нем мы увидим, как еще в XIII и XIV веках Византия обладала до известной степени силой ассимиляции, благодаря чему она некогда сумела приобщить столько народов великому эллинскому единству.

III

Роман Ливистр и Родамна начинается довольно искусно: «Зеленым лугом вдоль берега реки по узкой тропинке ехал раз молодой человек. Луг манил остановиться и разбить на нем палатку, прозрачноструйная речка — утолить в ней жажду. Луг манил своим привольем, речка — тихой прелестью; тот — своими деревьями, цветами, источниками, эта — чистотой и ясностью своих вод. Но рыцарь, казалось, был поглощен совсем иным. Это был красивый человек, латинянин родом и благородного происхождения, мужественный, осанистый, изящного сложения, с виду крепкий и сильный; он был высок ростом и белокур, лицо бритое, волосы подстрижены треугольником. Он ехал на прекрасном коне, и на руке у него был сокол; позади него бежала собака. Он был в блестящем вооружении, и все время, покуда ехал, на глаза его набегали слезы, из груди вырывались вздохи».

Этот странствующий рыцарь, по виду и одежде латинянин, никто другой, как Ливистр, царь земли Ливандрской. И вот на безлюдной тропинке вдруг показался другой рыцарь. Он приближается к Ливистру, заговаривает с ним и кончает тем, что убеждает его рассказать ему свои приключения. Но раньше рыцари произносят клятву нерушимой дружбы; после чего Ливистр начинает так свой рассказ.

«У себя на родине, мой друг, я был могущественным, богатым властелином, меня все боялись, и мужество мое не знало пределов. Радость была моей подругой, беззаботность — моей милой, все приятное и прекрасное само собой шло мне навстречу». Подобно Парсифалю вагнеровской драмы, этот счастливый человек был нечувствителен к любви, недоступен желанью и только осыпал насмешками и издевательствами тех, кто подпадал этим чувствам. {435} Но в противность Парсифалю он не должен был остаться навсегда вне власти искушений. Любовь, любовь всемогущая подстерегала его и ждала. И в прелестном эпизоде, несколько напоминающем сцену, когда Парсифаль чувствует вдруг сострадание к животным, Ливистру открывается несокрушимая сила любви. Подобно тому, как Парсифаль убивает лебедя, молодой человек на охоте пронзает горленку и видит, пораженный, как к ногам его падает мертвой подруга убитой им птицы. И подобно тому, как Гурнеманц наставляет Парсифаля, старый советник Ливистра открывает ему тогда «тайны любви и узы желанья, всю сладкую горечь и отраду любви» и знакомит его с законом мировой любви, правящим всем твореньем.

Окончательная правда открылась рыцарю в сновидениях. Приснился ему раз зеленый луг, и тенистые деревья, и студеные воды, и чарующие глаз цветы; вдруг нападает на него сонм крылатых существ, обезоруживает и ведет во дворец Эротократии. На дверях, как в романе Белтандр , надпись: «Ни один человек, непокорный власти любви, ни один человек, недоступный желанию, не должен ведать счастье, какое я расточаю в замке Эротократии. Кто хочет проникнуть в него и видеть Дворец Любви, должен признать себя ее рабом и стать ее вассалом». Тут появляются два существа: одно белокурое, увенчанное лавром, — это Желание, другое в золотом платье без пояса, увенчанное миртом, — это Сладострастие. Они вводят молодого человека к Богу любви, сидящему на троне, и бог поочередно принимает образ ребенка, зрелого мужа, старика. Ливистр падает перед ним ниц и воздает ему почесть. «Эрос, царь могучий, владыка мира, властитель самих неодушевленных вещей, ты, вскрывающий всякую душу и видящий всякое желанье, ты, порождающий всякое сладострастие, если я своей нечувствительностью к тебе оскорбил тебя, отец желанья, не сердись на меня за мою провинность, не наказывай меня за нее. Я был груб, знай это и прости меня. Удовольствуйся тем, что напугал меня, и имей ко мне состраданье. Клянусь отныне быть твоим рабом и рабом твоего закона, покориться, как данник, твоей воле, твоим приказаньям». Бог прощает своего нового поклонника и возвещает ему его грядущую судьбу. Он полюбит индейскую принцессу Родамну, дочь царя Хриса, он потеряет ее через год вследствие злых происков одной колдуньи, два года будет искать ее по всему миру и в конце концов возвратится вместе с ней царствовать над Аргирокастроном. Еще в другом сновидении приснился вновь рыцарю «сад Эроса». Он встретил там бога, державшего в одной руке серебряный лук, а другой ведшего «молодую девушку, предназначенную для радости моего сердца, молодую девушку, свет очей моих». «Ливистр, — сказал ему Эрос, — видишь ты эту девушку? Ты любуешься ее {436} красотой, ты ею восхищен. Это Родамна, дочь царя Хриса. Это ее я обещал тебе. Это ее должен ты завоевать. Протяни руку; живи с нею долго, умри подле нее и склони твою непокорную голову под игом любви».

Став таким образом данником любви, Ливистру остается только покориться своей судьбе. По совету своего верного наставника он отправляется в путь с сотней рыцарей, чтобы отыскать свою красавицу, и после долгих испытаний достигает замка, стены которого так и сверкают на солнце. Это Аргирокастрон, «серебряный замок».

Тут следует любопытное описание резиденции царя Хриса. На башнях, служащих ей обороной, возвышаются мраморные и бронзовые статуи, изображающие вооруженных воинов и музыкантов, и при дуновении ветра сладкозвучные аккорды вырываются из инструментов, которые они держат. Над дверями другие фигуры изображают двенадцать добродетелей, и в надписи обозначено имя и свойство каждой из них. Дальше следуют двенадцать месяцев, каждый под видом символической фигуры с надписью. И, наконец, двенадцать гениев любви: Привет, Симпатия, Привязанность, Постоянство и т. д., и каждый гений держит дощечку с надписью. Но рыцарь перед всеми этими чудесами пребывает в некотором смущении: он не знает, каким способом добраться до своей красавицы. К его большому счастью, один из его спутников, отыскав то место во дворце, где находится помещение Родамны, вступает в сношения с одним из евнухов царевны. По его совету Ливистр пишет письмо и вместе со стрелой пускает его на террасу молодой девушки. Служительницы Родамны, крайне заинтригованные, рвут из рук одна у другой стрелу и письмо, не зная, кому из них оно предназначено; в конце концов несут и то и другое своей госпоже; последняя, как женщина любопытная, не может успокоиться, пока не узнает, кто автор письма, и покуда не увидит смелого любовника.

Скоро завязывается переписка. Сначала Родамна колеблется; но сам Эрос приходит на помощь рыцарю, убеждая красавицу сдаться, также и евнух расточает ему свои услуги, ратуя за Ливистра перед своей госпожой. Напрасно молодая девушка старается обмануть себя, напрасно делает вид, что думает, будто все эти страстные послания обращены к одной из ее прислужниц; незаметно она увлекается перепиской, любовь вспыхивает в душе, и она кончает тем, что отвечает. Надо, впрочем, сознаться, что нет ничего утомительнее этой переписки, где поэт, видимо, находит удовольствие изливаться в нежностях. Тем не менее во всем этом наборе слов попадаются некоторые красивые места, например серенада, которую Ливистр поет под окном своей возлюбленной: {437} «Рыцарь любит молодую девушку, солнцем рожденную, любит благородный рыцарь прекрасную молодую девушку. Из любви к своей красавице он разбил себе палатку посреди поляны и поет при луне, с блеском которой может успешно поспорить его красавица. Красота любимой причина тому, что он в плену и далеко-далеко от родного края и много выстрадал бед, чтобы разыскать свою красавицу; но и теперь, найдя ее, он все еще мучится и опять страдает из любви к ней. Рыцарь знатного рода. Молодая девушка несравненна. Он смотрит на нее и вздыхает, и душа его разрывается и омрачена скорбью. Он смотрит на солнце и повествует ему обо всем, что выстрадал из-за нее; и луну, чуть она заблестит, он просит со слезами на глазах, чтобы умоляла красавицу не мучить его больше незаслуженной им холодностью». Наконец, к последней записке он прилагает кольцо, и тогда царевна решается назначить ему свидание.

Вот по утру прекрасная Родамна выезжает из замка на охоту. Она на белом коне, сплошь покрытом попоной из пурпура и золота. Сама она, говорит поэт, одета «по моде латинян» и в золотом плаще, спускающемся почти до земли. Она так хороша, что один ее вид порабощает ей сердца: «Никогда земля не производила ничего более прекрасного». Лицо ее округло, как полная луна, цвет его бел как снег; взгляд темных глаз ее кроток и прекрасен. Руками самих Граций очерчена линия ее носа; губы ее, словно роза, полураскрывшаяся, чтобы принять поцелуй росы. «В целом мире не найти бы другой такой красоты». Благодаря угодливости евнуха любовники наконец встречаются, и надо отметить тонкое чувство, с каким поэт касается, едва на них намекая, некоторых интимных моментов их свидания.

Но вот является Фридрих, царь Египетский, требовать руки Родамны, как это ему было обещано. Тогда царевна решается открыть свою любовь отцу и просить, чтобы соискатели бились на поединке за обладание ею. Ливистр выходит победителем из жестокого боя, его тотчас провозглашают царем, Хрис делает его соправителем империи, и он женится на Родамне. Супруги предаются полному блаженству: «В помещении молодой женщины, — рассказывает Ливистр, — был зимний сад, уголок рая, блаженное местопребывание, источник счастья». Но тут же была таинственная статуя, а на ней пророческая надпись, возвещавшая о новых страданиях, предстоявших рыцарю. «После радости, — было написано на ней, — снова Ливистра постигнет беда, два года испытаний, а затем соединение после изгнания, счастье после превратностей судьбы».

Дело в том, что египетский царь до некоторой степени колдун, {438} и он решил прибегнуть к магии, чтобы отомстить своему сопернику. Однажды Ливистр и Родамна были на охоте. «Посередине поляны, — рассказывает рыцарь, — встречаю я купца; с ним было множество лошадей и людей, его сопровождала старая женщина, верхом на верблюде. Он спешился и подошел приветствовать меня», и я ему сказал: «Что ты за человек и откуда будешь?» — «Я купец из Вавилона». — «А что продаешь?» — спросил я у него. «Всякого рода вещи, серебро и драгоценные камни, жемчуг и шелковые ткани — все, что ни пожелаешь самого прекрасного». — «У тебя драгоценные камни, купец, — покупаю». — «Есть у меня также и великолепный конь, нет лучше его на земле». Царевна хочет испытать коня; она вскакивает в седло, но скоро чувствует, что не может больше справиться с конем. Между тем в это самое время Ливистр выбирал себе кольцо; но едва он надел кольцо на палец, как упал замертво навзничь. Когда он пришел в себя, Родамны уже не было. И с тех пор ищет ее по всему свету. Как раз во время этих своих странствий и повстречал он на одинокой тропинке другого рыцаря — Клитова.

После того как Клитов в свою очередь, и с большими отступлениями, рассказал свои собственные приключения, товарищи вместе продолжают путь. И скоро в сновидении им открывается, какую дорогу они должны избрать, чтобы отыскать Родамну и ее похитителя. Через некоторое время встречают они на берегу моря старую женщину, «черную, как сарацинка». Это была та самая колдунья, некогда помогшая египетскому царю похитить жену Ливистра; но царь плохо заплатил ей за услугу, и она хочет отомстить ему. Здесь поэт с любовью распространяется о колдовстве. Очень пространно объясняет колдунья двум рыцарям, на что она способна благодаря своей волшебной силе. Она умеет вопрошать светила, предсказывать будущее, вызывать демонов в безлунные ночи, низводить небо на землю. Чтобы служить ей, демоны часто принимают тысячи человеческих образов; к ее услугам имеются волшебные кони, могущие в одну ночь проехать громадное пространство. Она предлагает все свое уменье к услугам друзей; затем, заперев их в своей хижине, она в полночь вызывает злых духов и, получив от них сведения, открывает Ливистру и Клитову судьбу Родамны. Полная целомудрия, царевна сумела противостоять всем просьбам и попыткам египетского царя; она потребовала и добилась у него отсрочки в четыре года, раньше чем принадлежать ему; в настоящее время она содержит маленькую гостиницу на берегу моря в Египте.

Туда-то и отправляются разыскивать ее оба рыцаря, сев на коней колдуньи и получив от нее разные сведения. Сначала Клитов {439} один является к царевне и постепенно подготавливает ее к ожидающей ее неожиданности. «Завтра, — говорит он, — ты увидишь Ливистра». За этими словами следует обморок, потом восторги радости: в первую минуту царевна не может поверить своему счастью. Но вслед за тем любовники соединяются и бегут из Египта все на тех же конях волшебницы. Ливистр, впрочем, не считает себя нисколько обязанным благодарностью старой колдунье: по просьбе Родамны он одним ударом меча убивает старуху и «избавляет землю от этого чудовища, бывшего никем другим, как воплощенным демоном». И все вместе, совершенно счастливые, они после этого возвращаются в Аргирокастрон, где Клитов, в награду за свою преданность, получает руку сестры Родамны.

Такова поэма Ливистра и Родамны. С литературной точки зрения она крайне интересна и, несомненно, одно из самых замечательных произведений этого рода. Опытный и тонкий художник соединил в ней приемы искусства с наивной простотой народных песен 7 ; и этот контраст представляет необычайную прелесть. Несомненно, местами запутанная форма рассказа является несколько утомительной, а также сентиментальная надуманность бесконечных любовных посланий, какими обмениваются герои поэмы, и где автор, по-видимому, находил удовольствие выставлять напоказ жеманное и витиеватое прекрасноумие, прибегая слишком часто и совершенно искусственно к снам, аллегориям и другим литературным банальностям. Точно так же встречаются неудачные повторения одного и того же эпизода, так, например, эпизод встречи любовников с вавилонским купцом рассказывается два-три раза почти в одних и тех же выражениях. Но когда поэт освобождается от этих длиннот и общих мест, он выказывает тонкое уменье, находит ноты истинного чувства, выражения подлинной страсти. Наряду с невыносимой игрой слов на pothos , «любовь», и ponos , «страдание», порождаемое любовью, в приведенных выше любовных песнях есть местами очаровательная свежесть чувства. Встречаются также еще и другие прекрасные места, где говорит одна чистая страсть. Посмотрите, например, какими словами выражается Родамна, когда ей сообщают, что муж ее жив: «Он жив, Ливистр, жив он, тот, кого погубили козни волшебницы. Жив он, кому моя любовь причинила смерть. Он жив, тот, кого моя душа насытила тоской. Он жив, тот, кого сразили муки, испытанные из-за меня. Но если жив он и пришел ко мне, кто указал ему дорогу, кто послужил ему проводником? И не могу поверить я, что он пришел. {440} Ибо как же это он сам не пришел ко мне? » В последних словах скрыто глубокое чувство, радостью пробивается наружу нежная страсть.

Но в особенности эту поэму следует рассматривать с исторической точки зрения в смысле того, что она дает нам для истории общества.

Как и в романе Белтандра, латинский элемент играет большую роль в истории Ливистра и Родамны. Герой — латинянин, и на портрете, сделанном с него автором, он является перед нами бритым, в одеянии и вооружении рыцарей его национальности. Его друг Клитов — племянник армянского царя, то есть монарха, согласно историческим показаниям бывшего в постоянных сношениях с монархами франкских государств Сирии. Наконец, мир, описываемый в поэме, полон всяких западных обычаев. Идея феодального лена, ленной зависимости, соединяющей вассала с сюзереном, представляют в ней обычное явление, вошедшее до известной степени в нравы и язык. Рыцарское товарищество, соединяющее двух воинов узами взаимной клятвы в верности и дружбе, является тут как учреждение известное. Моды также латинские, даже при восточном дворе отца Родамны. Царевна, говорится в поэме, была одета «в латинские одежды», и на поединке, на турнире, описанном поэтом со всеми подробностями, дерется Ливистр с Фридрихом Египетским за обладание рукой своей дамы. Но что, быть может, еще замечательнее — это то, что греческий писатель, схожий в этом с автором Морейской хроники , явно выказывает свои симпатии к латинянам. «Я люблю латинян, — говорит Родамна своему отцу, — это нация храбрых. И между ними люблю в особенности тех, кто сражается за любовь и славу».

Несмотря на эти характерные черты, свидетельствующие, как и в Белтандре , о том, насколько западные обычаи привились на Востоке, было бы большой смелостью, равно как и относительно Белтандра , рассчитывать найти в поэме следы подражания западным образцам. Если описанное в ней общество и является проникнутым некоторыми латинскими элементами, в общем оно сохраняет колорит чисто византийский.

Правда, религия не играет в этой поэме такой большой роли, как в романе Белтандр . Сама Родамна даже не христианка, и всякая мысль о пропаганде или обращении, по-видимому, чужда автору. Но, с другой стороны, он так же свято хранит заветы античных традиций, как хранили их чисто византийские романы XII века: беспрестанно встречаешься тут с воспоминаниями и влияниями произведений классического гения. Изображение Эроса-ребенка, каким он тут является, прелестного и грозного в то же время, с {441} белокурыми волосами, обрамляющими его лицо, — это образ чисто античный, вдохновленный одним из образцов в духе того искусства; при этом поэт говорит нам, что «он словно был сделан руками превосходного художника». Аллегории Желания и Сладострастия, Правды и Справедливости порождены непосредственно искусством александрийским; того же происхождения фигуры добродетелей и месяцев, украшающие двери Аргирокастрона, причем автор в длинных словоизлияниях описывает их качества.

«Март, весь покрытый своей броней, держал в одной руке меч, в другой дощечку с надписью, где можно было прочесть: «Я начинаю год, я воин брани; не забывайте, что надо идти на врага». За ним следовал Апрель, пастух, гнавший свои стада; в одной руке у него была палка, в другой бумажка с надписью: «Я веду и стерегу на пастбище бесчисленные стада, и мне радостно смотреть, как резвятся и прыгают ягнята». Май в виде прекрасного юноши, на голове венок из цветов, в руке роза. Он говорит: «Пользуйся прекрасным временем года, если ты мудр; не давай пройти прекрасным дням, не увеселяясь ими». Июнь, широкоплечий муж с голыми руками, пригоршни полны разноцветными цветами. Он говорит: «Я живу в лучшее время года, я пью благоухание всего разнообразия цветов». Июль нагой; на голове у него венок из колосьев; в одной руке он держит серп, в другой сноп; он говорит: «Я жну плоды земли, посеянные в труде». Август словно задыхается от зноя, и надпись на нем восхваляет купанье и прохладные воды, освежающие и утоляющие жаждущих людей. Сентябрь собирает виноград. Октябрь охотится за птицами. Ноябрь является в образе пахаря: у ног его хлебные зерна для посева. Декабрь одет в тяжелый плат, и в руке у него посох. Январь — смелый охотник; за ним бежит его собака; на руке он держит сокола и говорит: «Охотник не садится, он ждет случая бежать на охоту». Февраль представлен в образе старца с грелкой в руке; он говорит: «Я греюсь, потому что холодно; никто не может меня в том упрекнуть, видя, как я стар».

Романы Продрома и Евстафия заключают почти такие же описания цикла месяцев, равно и в византийских рукописях легко найти изображения, подобные фигурам, описанным в этой поэме. Они, во всяком случае, представляют резкое отличие с западными изображениями тех же аллегорий — с этой стороны поэма, безусловно, имеет характер византийский.

Византийской же является в ней и любовь к природе, какую мы уже отметили также в романе Дигенис Акрит и в романе Белтандр . В стихах нашего автора беспрестанно попадается описание прелестных пейзажей, таких, какие всегда любили жители Востока, с обилием растительности и цветов, высоких деревьев и свеже- {442} струйных текучих вод, причем перед глазами читателя возникает представление превосходного произведения искусства, «созданного руками художника». Действующие лица романа глубоко чувствуют прелесть такого пейзажа: «Если бы человек, — говорит Ливистр, — мог поселиться на такой поляне и проводить все дни своей жизни в таком обворожительном месте, он не желал бы больше рая». Прекрасный пейзаж может заставить их забыть всякие горести, и они любят соединять близкую им природу со всеми переживаниями или треволнениями. «Горы воздыхают, — говорит Ливистр. — Долины скорбят вместе со мною; плачут берега, растроганы равнины; придорожные деревья, тесные ущелья вняли моей скорби и стонут вместе со мной». И Клитов вторит: «Деревья шумят, говоря о моей скорби, луга — о моей тоске, реки повторяют мои слезы, холмы — мои стоны».

Точно так же и роскошь дворцов, дворца Эроса со всеми его чудесами, дворца Ливистра с его внутренними покоями, представляющимися «уголком рая», приводит на память византийское великолепие. Равно и обычаи императорского двора, очевидно, послужили образцами при описании церемоний. Когда отец Родамны делает Ливистра своим соправителем, «он посылает, — говорится в поэме, — четверых своих архонтов, которые несут круглый щит, и, посадив на него героя, поднимают высоко щит и приветствуют прежде всего Хриса-автократора, затем Ливистра: «Многая лета, — восклицают они, — царю Ливистру». Когда герой, по возвращении в свою страну, среди празднеств принимает бразды правления, к музыке органов, к барабанным фанфарам и рогам присоединяется ритуальное приветствие: «Ливистру, великому царю славной земли Аргирокастрона и царю земли Ливандрской, Ливистру и прекрасной Родамне, славной и милостивой царице, многая, многая лета». Точно так же поступали в покоях Священного дворца, когда собрание придворных сановников, сенат, войско и народ приветствовали и праздновали восшествие на престол нового императора.

Несомненно, общество, какое описывается в романе Ливистр , утонченнее, изящнее общества, выведенного в истории Белтандра. Любовь по-прежнему играет в нем главную роль, является главной приманкой рыцарей; но эта любовь уже является настоящей наукой, имеет свои законы, свои ненарушимые правила, какие должен соблюдать посвященный, начиная с того дня, как принял служение любви. И несомненно, что у трубадуров и миннезингеров легко можно найти подобное же представление о любви и подобную же утонченность в области нежных чувств. Но бесподобные любовники греческого романа действуют в обстановке чисто вос- {443} точной. Встреча Ливистра и Родамны с вавилонским купцом прямо взята из жизни, и подобные сцены разыгрывались нередко в Азии на больших дорогах. Приезд Клитова к содержательнице гостиницы напомнит всякому знакомому с Востоком сцену, веками повторяющуюся там неизменно: «Сойди с коня, путник дорогой, — говорит хозяйка, — ты найдешь тут кров, где можешь отдохнуть, стойло, куда поставить твоего коня, баню, где ты омоешься. Я хочу только, чтобы ты обещал мне одно: ты должен рассказать мне, что делал, что слышал, что видел на белом свете». Это все подлинные черты, тонко и верно подмеченные, придающие роману особый оттенок, и на всем этом лежит чисто восточный отпечаток.

Так, литература подтверждает нам то, что мы знаем из истории. От столкновений с Западом византийское общество изменилось лишь внешним образом. Само собой разумеется, сближение двух цивилизаций, явившееся следствием крестовых походов, ввело на Востоке некоторые латинские обычаи; само собой разумеется, высшие классы греческого общества, с давних пор привыкшие к рыцарским идеям и нравам, охотно усвоили некоторые моды и некоторые привычки Запада. Тем не менее суть оставалась той же, чисто византийской. И это видно еще яснее, если от мира придворного и от знати мы обратимся к той части общества, которая представляет в собственном смысле слова народ. Этот народ, как было выше показано, не чувствовал ничего, кроме ненависти к иноземным монархиням, ставшим царицами в Византии по политическим соображениям; этот народ, поддерживаемый духовенством, питал лишь недоверие и презрение ко всем попыткам, имевшим целью сблизить его с Западом. Несмотря на усилия монархов, несмотря на политические требования, никогда эти два враждебные друг другу мира не могли ни взаимно проникнуться, ни понять друг друга. Это было, быть может, несчастьем для Византии в том смысле, что латиняне, настроенные против нее, остались равнодушными ко всем ее затруднениям и к ее гибели. Но, с другой стороны, это позволило ее цивилизации сохранить за собою свою оригинальность и самобытность, так сильно привлекающие к ней и останавливающие на ней внимание историка наших дней. {444}