Меринг Ф. История войн и военного искусства

ОГЛАВЛЕНИЕ

Милиция и постоянное войско

I

Постоянные армии (miles perpetuus) были в свое время средством, которым современная монархия победила феодальные сословия средневековья. В этом смысле его организация соответствовала также интересам городов. Буржуазная торговля нуждалась в военной защите. Но предпосылкой постоянных армий были постоянные налоги, о которых города желали в то время слышать как можно меньше. Этим объясняется буржуазная оппозиция против постоянных армий, которая началась уже с XVII столетия и продолжалась почти до XX, не дав при этом почти никакого результата. Удивляться тут совершенно нечему, ибо в последнем счете честняга-буржуа скорей предпочтет лишиться части своего дохода, чем вообще не получить никакого.

Даже для такого бедного и отсталого государства, каким было Бранденбургское маркграфство после Тридцатилетней войны, понадобилась постоянная армия. В 1619 г. курфюрст Георг-Вильгельм требовал от феодальных сословий 2 бочки золота для вербовки войска. Сословия признали эту сумму невозможной, но 10 лет спустя, в 1629 г., одни только контрибуции Валленштейна обошлись Бранденбургу в 200 бочек золота. С этой точки зрения защищал прусский король Фридрих систему постоянных армий. Хотя они дороги, но в конечном счете обходятся дешевле, чем старые крестьянские ополчения, ибо они сокращают время войны. Ни одна держава не в состоянии была бы выдержать теперь Тридцатилетнюю войну; с седьмым или восьмым походом средства борьбы у монархов истощились бы, и они стали бы миролюбивыми и готовыми на уступки. Этот вывод совершенно не согласуется с утверждением того же короля, что Семилетняя война опустошила немецкие земли не менее, чем Тридцатилетняя. Но во всяком случае по времени она все же была более короткой.

Буржуазная оппозиция никогда не достигала своей цели по отношению к постоянному войску. Единственная страна, в которой это учреждение было отменено, Англия, составляет исключение, только подтверждающее правило. Здесь стремившаяся к парламентскому господству аристократия трижды встречала — при Карле I, Оливере Кромвеле и Иакове II — угрозу для [409] себя в лице постоянного войска; вполне понятно, что после своей победы она смотрела на него с большим недоверием. Известно, что «Декларация прав» признает незаконными организацию или сохранение постоянного войска в мирное время. Закон, на котором единственно и целиком покоится дисциплина внутри войск, должен был ежегодно заново вноситься в парламент. С буржуазной оппозицией против постоянного войска это исключение не имеет ничего общего, ибо в данном случае мы имеем дело с аристократической оппозицией. Оно стало возможным только благодаря островному положению Англии, которая могла завоевать и завоевала мировой рынок не средствами милитаризма, а средствами маринизма.

На континенте буржуазная оппозиция против постоянных армий выросла первоначально во Франции, вследствие страшных опустошений и глубоких унижений, принесенных этой стране борьбой Людовика XIV за мировое господство. По мере того как при его преемнике, Людовике XV, монархия все ниже и ниже падала во мнении нации, борьба против постоянных армий становилась острее. Как ни старался Монтескье найти в отсталых учреждениях Франции всеобщий и вечный дух законов, однако и он решительно высказывался против эпидемии, заставлявшей королей до безграничности увеличивать состав своих армий. Каждый монарх держит столько войск, как будто народы подвергаются ежеминутной опасности быть истребленными. И такое состояние называют миром.

Гораздо решительнее выступает Вольтер. Он то называет солдат наемными убийцами, подонками нации, то высмеивает их, как бедных чертей, которые в грубых синих мундирах по 110 су за локоть, с грубыми белыми кантами на шляпах, поворачиваются направо и налево, и во главе которых какой-нибудь современный завоеватель, принудивший своих государственных мужей признать свои притязания на мирную провинцию, идет навстречу своей славе.

Разве не были, начиная со времен Суллы, постоянные армии, содержавшиеся на средства граждан, орудием для угнетения этих же самых граждан еще в большей степени, чем оружием для угнетения чужих народов? В подобном же духе, но еще резче, говорит о постоянном войске знаменитая Энциклопедия, с которой вполне солидарны и физиократы; Тюрго предлагал заменить постоянное войско как непродуктивнейшее из всех учреждений государства милицией.

С другой стороны, против постоянного войска выступает Жан-Жак Руссо. Он указывает на Швейцарию, великолепно [410] обходящуюся и без такого войска, и без крепостей. Он называет регулярную армию чумой Европы, которая годится лишь для двух целей: нападать на своих соседей и сковывать и угнетать собственных граждан. Солдат и гражданин постоянно находятся в антагонизме, и это зло неразрывно связано с существованием регулярных войск. Гораздо лучше было бы поэтому на месте этих постоянных армий создать хорошую милицию. Такую военную систему имели римляне и имеют современные швейцарцы; такова должна быть система каждого свободного государства. «Всякий гражданин должен быть солдатом, но никто не должен быть им по профессии. Всякий гражданин должен быть солдатом, но только тогда, когда в этом существует необходимость».

Мы смогли привести здесь лишь немногие голоса из концерта французского просвещения, высказывавшиеся против постоянного войска. Однако их достаточно, чтобы показать, что в конце XVIII столетия во Франции было уже сказано все, что с тех пор буржуазная оппозиция Германии выставляла против института постоянных армий. И если в конце концов и Монтескье, и Вольтер, и Руссо говорили на ветер, нечего удивляться тому, что наших честных прогрессистов и свободомыслящих постигла не лучшая участь.

Бросим все же беглый взгляд на немецких современников Монтескье, Вольтера и Руссо. Понятно само собой, что буржуазная оппозиция против постоянных армий в Германии не могла возникнуть так же рано и проявиться с той же силой, как в Англии или во Франции. Имперского войска во время мира Германия не имела, а армии отдельных ее государств носили скорее карикатурную форму. Армии феодальной Европы уже потерпели первые поражения в борьбе против революционной Франции, когда наши великие мыслители начали высказываться. Кант находил, что война влечет за собой величайшие несчастья, которые угнетают цивилизованные народы, и не столько война сама по себе, сколько все более и более расширяющиеся и принимающие колоссальные размеры вооружения и приготовления к будущим войнам. Он требовал отмены постоянных армий из двух соображений. Во-первых, потому, что они постоянно угрожают войной другим государствам и постоянным соревнованием в вооружениях делают мир еще более невыносимым, чем краткую войну, и во-вторых, потому, что несовместимо с правом человека наниматься за деньги, чтобы убивать других и давать убивать себя. Человек не может быть простой машиной или орудием в руках другого. [411]

Кант был превзойден Фихте в оппозиции против постоянных армий, подобно тому как Монтескье был превзойден Вольтером. Фихте выводит заключение из истории, что «Тенденция каждой монархии: внутри — неограниченное самодержавие, вовне — универсальная монархия. Если бы удалось уничтожить в зародыше эти стремления, зло было бы поражено в корне. Если никто не пожелает больше нападать на нас, то и нам не придется более вооружаться, и все страшные войны и еще более ужасная постоянная готовность к ним, с которой мы миримся, лишь бы предотвратить войну, окажутся уже ненужными». Фихте непрестанно высмеивает «ремесло, которое считают возвышенным, но которое, однако, не требует никакого усилия мысли, — заходить направо и налево, отдавать честь ружьем, а в более серьезных случаях — убивать других и давать убивать себя». Он упрекает королей в том, что они целые миллионы людей приучают к «ужаснейшей готовности убивать» и пускают их в ход против каждого, кто отказывается считать их волю за свой закон.

Третьим мы могли бы назвать Гердера, который квалифицировал постоянные армии как «ужасный гнет человечества». Благодаря им немцы до сих пор остаются такими, какими они были во времена Тацита, — «вооруженными во время мира для войны варварами». Вильгельм Гумбольдт высказывается в аналогичном тоне; он спрашивает, насколько пагубно то, что громаднейшая часть нации в течение мирного времени лишь в ожидании войны должна вести машинообразньш образ жизни; государство, по его мнению, должно упразднить все учреждения, которые служат для подготовки нации к войне.

Заслуживает быть отмеченным, что как раньше французские мыслители, выступавшие против наемных армий, так равно и их немецкие преемники, находили себе отклик внутри самих армий, и в первую очередь внутри прусского войска, которое в XVIII столетии считалось идеалом постоянных армий. По своему происхождению и по своей сущности оно, однако, значительно отличалось от других постоянных армий того времени. Оно не было создано современными общественными силами, но являлось орудием феодального юнкерства, которое после Тридцатилетней войны, чтобы не сделать свое государство добычей шведов и поляков, должно было приспособиться к тысяче всевозможных перипетий, но приспособилось все же на свой лад. При роспуске ландтага в 1653 г. сословия предоставили курфюрсту средства для создания постоянного войска, причем они выговорили себе полную свободу от налогов, [412] исключительное, или почти что исключительное, право на занятие офицерских должностей и, наконец, неограниченное «право владельца», т. е. неограниченное право собственности над крестьянским классом. Они приобрели возможность посредством войска эксплуатировать население в такой степени, в какой это было немыслимо для них и в дни их не помраченного ничем феодального господства.

Впрочем, перечисление всех их мошенничеств здесь — поскольку мы ограничиваемся освещением только одного вопроса о милиции и постоянном войске — завело бы нас слишком далеко, и к тому же это сделано уже в другом месте.

Но как получилось, что юнкера в этом постоянном войске, которое держалось исключительно страшной силой палки, могли увидеть идеал милиции и не быть при этом высмеянными? Как случилось, что генерал Рюхель, юнкер до мозга костей, мог сказать, что «прусская армия представляет самую разумную и прекрасную ланд-милицию»? Объяснение очень простое. Из крестьянского и городского населения были высосаны последние соки для того, чтобы получить средства на организацию постоянного войска; эти средства шли в карманы офицерства, чтобы нанимать и оплачивать солдат. Но они очень часто не уходили дальше этих карманов. Там оставалась добрая половина попадавших в руки офицеров денег вследствие того, что эти доблестные господа насильственно привлекали в армию собственных крепостных крестьян, которые находились в непосредственной зависимости от них; это давало им возможность: 1) сберегать вербовочные деньги и 2) доводить солдатское жалованье до минимума. Такие рекруты должны были только три месяца находиться под знаменами и затем, в течение 20 лет, каждый год призываться на один месяц. При этом на долю юнкеров выпадало еще особое преимущество — эти крепостные, за счет которых они опустошали государственные кассы, отнимались у них на возможно короткий срок.

Так выглядела эта «полумилиция», из которой, по уверению новейших историков, состояло старопрусское войско. Фактически в характере постоянного войска ничего не изменилось, кроме того, что оно почти наполовину состояло из уроженцев страны. Напротив! Эти рекруты обладали еще некоторым наличием моральной силы, которая беспощадно выколачивалась из них свирепой и бездушной палочной дисциплиной. Это приводило к тому, что коренные жители страны дезертировали гораздо чаще, чем даже иностранцы, мошенники и преступники из всех стран света, которые занимались дезертирством, как профессией, [413] для того чтобы постоянно получать новый задаток. Именно потому прусское войско XVIII столетия и рассматривалось как идеал постоянного войска, что в нем система истребления в солдате всяких следов самостоятельности была разработана до мельчайших подробностей, — та система, которая пережила все испытания и сохранилась до настоящего времени. В своем военном завещании прусский король Фридрих заявил: «Что касается солдата, необходимо, чтобы он боялся своих офицеров больше, чем тех опасностей, навстречу которым он должен идти; иначе вы его никогда не поведете на штурм под истребительным огнем сотен пушек. Добрая воля в таких опасностях не может двигать обыкновенным человеком: это должен делать страх». При таких взглядах было совершенно безразлично, состояло ли прусское войско из местных крестьянских юношей, или из бездомных бродяг, или даже из взятых в плен французов.

Впоследствии, однако, принцип искоренения у солдата всякой моральной силы начал вызывать тяжелые сомнения, если не в массе юнкерских офицеров, то во всяком случае в отдельных светлых головах. Французский генерал Гибер писал уже в 1772 г. в своем сочинении о тактике: «Современная тактика может держаться лишь до тех пор, пока дух европейских конституций остается прежним. Как только в качестве ее противников выступят моральные силы, ей придется идти по пути всевозможных изобретений». Примыкая к нему, прусский офицер Беренгорст писал свои «Рассуждения о военном искусстве, о его прогрессе, его противоречиях и его достижениях» — сочинение, которое из всего, что было написано в XVIII столетии против постоянных армий, произвело наиболее глубокое впечатление на немецких современников. Скорей всего вследствие того, что оно, так сказать, непосредственно исходило из «кухни ведьм»: отец Беренгорста — старый принц Дессау, выдающийся муштровалыцик прусского войска, а сам Беренгорст принадлежал к штабу короля Фридриха и в качестве его флигель-адъютанта проделал всю Семилетнюю войну.

В трех томах своего сочинения Беренгорст обрушивается с неистощимым остроумием на «науку убивать по правилам», на ремесло мясника, обесчещивающее человечество. Он говорит о четвероногих воинах — о лошадях, которых, оказывается, не так легко дрессировать, как двуногих, ибо лошадь сопротивляется толчкам и ударам, в то время как рекруты становятся от них более послушными и смышлеными. Он говорит об «обреченных на расстрел», которых одевают в мундиры и сапоги, кормят хлебом и мясом и дают им по 2 су в день, немцам для [414] нюхательного, а французам для курительного табака. Беренгорст утверждает, что разумный государь не нуждается ни в каких наемных бандах, чтобы проводить в жизнь свои спасительные намерения. Одна мысль направить подобные банды против сограждан, отцов, братьев, чтобы уничтожить их при малейшем признаке неповиновения с их стороны, должна была бы приводить его в ужас. Что касается преступных элементов, имеющихся в каждом обществе, то для борьбы с ними было бы достаточно небольшой, но хорошей полиции и т. д.

Как видите, Беренгорст так же мало испытывал недостаток в крепких и острых словах против института постоянных армий, как и представители буржуазного просвещения. Но в одном Беренгорст отличался от них так же, как во Франции военные противники наемного войска — например, Серван, позднейший военный министр республики — отличались от Руссо и Вольтера. При всем своем отвращении к постоянным армиям он не договаривался до необходимости их полного упразднения. Нечто должно было остаться, «какая-то кадровая армия, — как выражался Беренгорст, — в которую в момент войны будут вливаться спешащие под оружие массы. Когда есть мужество, оружие, крепости, продовольствие, деньги и, наконец, полковые кадры, тогда пусть государь, доверяющий народу и имеющий право рассчитывать на ответное доверие, только топнет ногой, и необходимая мобилизация будет осуществлена тысячами притоков из народонаселения отечества». Так рассуждал Беренгорст.

Подобное ограничение милиционного принципа можно найти также у людей, сумевших создать более современные формы военного дела, по сравнению с теми, которые мы встречаем в наемных армиях XVIII столетия. Мы имеем в виду Вашингтона в Америке, Карно во Франции и Шарнгорста в Германии. На это были свои исторические причины.

II
Именно опыт американской войны за независимость дал для борьбы против постоянных армий и за милицию практическое оружие в руки буржуазного просвещения, оперировавшего до сих пор лишь идеологическими методами. Известно и не нуждается более в доказательствах, что этот опыт вызвал коренной переворот в тогдашней стратегии и тактике. Но решающих аргументов в пользу того взгляда, что милиция при всех условиях стоит выше постоянной армии, этот опыт, однако, не дал. [416]

Из писем Вашингтона мы знаем, что победоносный полководец американских повстанцев ни в коем случае не стремился к тому, чтобы командовать милицией. Напротив, он стремился стать во главе постоянного войска. Сам он был «заслуженный» офицер, подобно другим своим товарищам по командному составу. Главным муштровалыциком его милиционной армии был старопрусский офицер Штойбен, который раньше в чине капитана принадлежал к штабу старого Фрица. Не то чтобы эти офицеры не понимали превосходства новой военной системы, вытекавшей из социальных условий жизни американских повстанцев. В начале европейских революционных войн Штойбен говорил одному из своих немецких посетителей, что французские добровольцы ведут точь-в-точь такую же войну, как и американские фермеры, и что, подобно этим последним, они также непобедимы.

Однако новый способ ведения войны был доступен также и постоянным армиям, и ставить их принципиально ниже милиционных Вашингтон и его товарищи были склонны менее всего. В действительности американская милиция не справилась самостоятельно с английским наемным войском, состоявшим преимущественно из никуда не годного в военном отношении элемента — из немецких крестьян, которых княжеская сволочь с грубым произволом продавала за деньги английскому правительству. Только с помощью французского вспомогательного корпуса регулярных войск Вашингтон мог нанести решительный удар. Конечно, отсюда не следует, что американские повстанцы не могли в конце концов одержать победу самостоятельно, но защитники постоянных армий имели все-таки право сказать, что эти последние сокращают ужасы войны и что благодаря этому в интересах человеческого прогресса им должно быть оказано предпочтение перед милиционными армиями.

Современные Соединенные Штаты, правда, благодаря своему географическому положению могли обойтись без организации постоянного войска. Серьезно вопрос о выборе между постоянным войском и милицией стал только перед большими державами европейского континента. И здесь он приобрел особенно жгучий интерес для Франции спустя десять лет после американской войны за независимость, когда армии феодальной Европы двинулись вперед, чтобы задушить Французскую революцию, совершенно разложившую старую французскую армию и оставившую страну до известной степени безоружной перед лицом огромного превосходства сил неприятеля. Опасность была велика и близка, и именно преобладающая часть населения — крестьянство — была непосредственно заинтересована [417] в защите страны, что редко бывает. И действительно, добровольцы с большим воодушевлением и в большом количестве спешили к угрожаемым границам.

Но каковы были достижения этих добровольцев? Из многочисленных и единодушных свидетельств, существующих на этот счет, мы выберем свидетельство человека, который имеет, по общему мнению, репутацию организатора побед Великой французской революции, именно Карно. В марте 1794 г. французы под командой Дюмурье были разбиты прусско-австрийскими войсками, предводительствуемыми принцем Кобургским. Разбитое войско почти рассеялось в результате массового дезертирства добровольцев. Сам Дюмурье признавал, что вследствие этого Франция в течение продолжительного периода была почти беззащитна и спаслась только потому, что союзные армии, действовавшие против Франции, оставались бездеятельными и целые месяцы тратили на совершенно незначительные пограничные предприятия. Это заявление подтверждается Карно, который после битвы был отправлен Конвентом в армию. Он нашел ее в самом опасном положении полного морального разложения. Карно жалуется на пассивность и недисциплинированность войск, на грабителей, разорявших даже французские деревни, на беспечность, трусость, недостаток патриотизма. Как на особенное зло, грозившее армии полной гибелью, Карно указывает на «стада» женщин, сопровождавшие ее. Этих женщин было, по его мнению, столько же, сколько солдат.

Особенно обстоятельно описывает Карно экспедицию, которую предприняла часть французской армии из Бергена в Фюрнэс. Маленький голландский гарнизон удалось выгнать без всякого боя. Но едва французские солдаты вступили в город, как они начали пьянствовать, грабить и расстреливать в воздух свои патроны. Карно и генералы не могли найти средства положить конец безобразиям и были вынуждены, так как ничего другого не оставалось, двинуть войско в дальнейший марш на Ньюпорт; этот марш первоначально не имелся в виду. Двинулись в путь, но уйти далеко не удалось: марш оказался совершенно невозможным. «Почти все были более или менее пьяны. При каждом шаге многие падали на землю; в рядах господствовал полный беспорядок; ранцы солдат были так плотно набиты награбленными вещами, что люди едва были в состоянии их нести. При соприкосновении с первыми же неприятельскими аванпостами сказался недостаток в патронах, употребленных большей частью для фейерверка, который себе позволили устроить в Фюрнэсе». Так говорит Карно. [418]

При таких условиях было, конечно, невозможно вступить в области, где можно было встретить неприятеля. Пришлось идти назад в Фюрнэс; там осталась часть войск, в то время как Карно с остальными на следующий день продолжал отступление на Берген. Он рассказывает, что во все стороны были посланы многочисленные патрули, чтобы предупредить новые грабежи, но напрасно. «Во время этого марша мы имели несчастье видеть, — пишет Карно, — что солдаты рассеивались по всем направлениям и что, кроме битком набитых ранцев, которые они тащили на плечах, некоторые несли кур, другие вели лошадей, быков, овец и свиней. Почти все расстреляли целиком патроны, которые были им даны». Все увещания и упреки генералов ни к чему не приводили. Встретившаяся по дороге деревня была совершенно бесполезно сожжена и уничтожена.

Карно рассказывает о всех этих вещах, не как о чем-то случайном, неслыханном, выходящем из ряда вон. Он говорит о них, как о совершенно обычных явлениях, с которыми приходится иметь дело всегда при организации армии. Он приходит к заключению, что ничего нельзя было предпринимать против Ньюпорта и Остендэ, и затем прибавляет: «На самом деле невозможно с такими войсками, как бы храбры они ни были, думать о каких-либо серьезных завоеваниях. Ничто не может противостоять их первому натиску, но, когда он уже произведен, полное разложение нарушает всякий порядок, и если неприятель возвращается, ему ничего не стоит их совершенно уничтожить».

Как поборол Карно это положение — известно всем. Когда Комитет общественного спасения возложил на него в августе 1793 г. руководство всем военным делом, Карно создал боеспособную армию, слив добровольческие формирования со старыми линейными полками.

В новой форме это было опять постоянное войско, которое оказалось способным делать завоевания, и еще какие завоевания! Оно показало также, что новый способ ведения войны, выработанный американскими повстанцами, ни в коем случае не был неразрывно связан с милицией. Именно французская армия довела его до высшей степени совершенства, хотя по своим организационным формам она все больше и больше приближалась к старым наемным войскам. Всеобщая воинская повинность была нарушена в пользу господствующих классов системой заместительства, и величайший полководец французской армии настолько предпочитал профессиональных солдат, что с величайшим презрением относился ко всяким народным ополчениям. Такое презрение довольно дорого стоило [419] Наполеону в сражениях при Гросберене, Денневице и еще в целом ряде других сражений.

Но еще яснее, чем у Вашингтона и Карно, выступает предпочтение постоянного войска перед милицией у Шарнгорста. Он очень рано стал красноречивым защитником системы постоянных армий от нападок буржуазного просветительства. Не то чтобы Шарнгорст мечтал о старых наемных войсках — он отлично видел все их недостатки и требовал реформ, которым мы были бы очень рады, если бы их провели даже и в современном войске. Нет ничего более несправедливого, чем те ссылки на авторитет Шарнгорста, которые делались представителями правительства при обсуждении последнего военного проекта в рейхстаге. Однако на самом деле они не так уж заблуждались во взглядах Шарнгорста, иначе 100-летний юбилей со дня его смерти не был бы отпразднован за несколько недель перед этим без всякой официальной шумихи. Вполне заслуженная честь для Шарнгорста, которому юнкерская армия стояла поперек горла. С другой стороны, мы, конечно, не можем приводить Шарнгорста в качестве защитника милиции, как мы ее понимаем. Мы могли бы только сказать, что наши нынешние взгляды на военное устройство представляют последовательное развитие мыслей, высказанных в свое время Шарнгорстом. Но требование милиции в нашем смысле слова выходило за пределы горизонта его времени.

Шарнгорст умел по существу мыслить исторически и понимал прекрасно, что войны, при данных исторических условиях, не могут быть уничтожены ни остроумными насмешками Вольтера, ни пламенными обвинениями Фихте. Он понимал также, что военное устройство не может базироваться на произвольных мудрых или нелепых образчиках, но что оно неразрывно связано с данными историческими условиями. Он признавал, что милиция возможна для острова, для крепости или для маленького государства, но для больших государств он считал необходимыми постоянные армии. Даже кадровую армию Беренгорста, существенно ограничивавшую чисто философские нападки на постоянные войска, Шарнгорст находил совершенно недостаточной. Именно в полемике с Беренгорстом Шарнгорст доказывал, что победа или поражение на поле сражения не являются делом слепого случая, но что ведение войны имеет свои исторические законы.

Первоначально выросший на фридриховских взглядах, не совсем чуждый мнения, что только палкой можно создать необходимую дисциплину, а моральное воодушевление совсем не требуется для обыкновенного солдата, Шарнгорст, однако, [420] извлек урок из американской войны за независимость и еще больше из французских революционных войн, в которых он принимал участие как ганноверский офицер. Однако он никогда не заходил так далеко, чтобы ожидать дисциплины, являющейся основной предпосылкой успешного ведения войны, от одних моральных побуждений. Войско, в котором безусловное послушание стало чисто механическим, будет всегда выше войска, которое вступает в бой только в результате политического или религиозного воодушевления, что, по словам Шарнгорста, является утопией.

В 1801 г. Шарнгорст перешел на службу в прусскую армию, недостатки которой он мог хорошо изучить в непосредственной близости, занимая там ответственный пост. Практические реформы, которые он предложил произвести по французскому образцу, разбились, однако, о тупость фридриховских солдафонов. Наиболее замечательной из попыток Шарнгорста был меморандум, поданный весной 1806 г., которым он хотел в последнюю минуту предотвратить катастрофу, угрожавшую старопрусскому войску. Этот меморандум выявляет взгляды Шарнгорста на милицию и постоянное войско даже яснее, чем его позднейшие практические реформы, которые он проводил в борьбе с огромным количеством препятствий, вынужденный постоянно и систематически урезывать эти реформы.

Шарнгорст в своем меморандуме исходит из того, что в войске решающим фактором являются не только физические силы, но также силы моральные. Для того чтобы угрожавшая война с Францией стала победоносной, армия, нация и вся Европа должны видеть, что король сражается только за независимость государства, лишь сопротивляться позорному иностранному порабощению. Затем он должен создать себе достаточные вспомогательные средства в виде увеличения и более целесообразного устройства армии. Увеличение возможно только в ограниченной мере. Шарнгорст рассчитывает приблизительно на 25 000 солдат. Гораздо важнее создание национальной милиции. «Только вооружая массу народа, маленькое государство уравновешивает свои шансы на успех в оборонительной войне против больших государств, ведущих или предпринимающих войну наступательную». Это положение подчеркнуто самим Шарнгорстом. Он обосновывает его тем, что наступающий не имеет никакого основания рассчитывать на большое напряжение национальных сил в своей стране, на вооружение всей народной массы. Ведущий завоевательную войну [421] монарх не может требовать от своих подданных столько, сколько может потребовать от своего народа монарх, подвергшийся нападению и вынужденный вести борьбу за свое существование. Здесь Шарнгорст находится в полном согласии с Карно. Если этот последний заявлял, что с милицией нельзя пускаться ни в какие завоевательные войны, то первый говорил, что милиция пригодна только для оборонительной воины.

Так как старопрусские юнкерские офицеры перед лицом угрожающей опасности войны начали играть с идеей милиции, Шарнгорст решительно выступает против игрушечной милиции. Своей собственной рукой он пишет следующую фразу в меморандуме: «Слабенькая, незначительная милиция была бы полумерой. Она скорее приносила бы вред, чем пользу». Для своей национальной милиции он требует всеобщей воинской повинности. Каждый гражданин без исключения должен служить в ней. Командные места занимаются высшим дворянством и высшими гражданскими чинами. Шарнгорст рассчитывает, таким образом, выставить 300 000 людей, способных носить оружие, — количество, на которое может быть увеличена постоянная армия в 220 000 чел.; при этом он не считает недавно присоединенных польских областей, которые до 1806 г. составляли значительно бoльшую часть прусского государства, чем после 1806 г. Но если национальная милиция, согласно предположениям Шарнгорста, должна была превысить численность постоянного войска на 80 000 чел., то все-таки Шарнгорст был далек от того, чтобы в качественном отношении поставить их на равную высоту.

Только при условии, если армия разбавлена лишь на одну треть или на одну четверть национальной милицией, она остается способной, — говорит он дальше, — выполнять те задачи, которые ставятся перед полевыми войсками. Никогда эта часть национальной милиции не должна действовать самостоятельно, но всегда совместно с полевыми войсками, которые занимают пересеченную местность; она должна усиливать ту часть войска, которая предназначена для демонстраций, чтобы сковывать противника и защищать известные позиции. Национальная милиция в остальном во всех частях армии должна играть ту же роль, какую играла легковооруженная пехота римлян: прикрывать движение главных колонн, идя боковыми путями, занимать впереди лежащие кустарники и рощи, нападать на фланги противника и т. д., одним словом — действовать там, где нужно более искусное использование обстановки и применение рассыпного строя. [422]

О постоянном войске в этом меморандуме Шарнгорст не пишет ничего, если не считать указаний на неспособность верховного командования, о которой он очень подробно распространяется в данном сочинении, предназначенном для короля и для высших представителей военной власти. И здесь он руководствуется французским примером, показавшим, на что способна справедливая ненависть крестьянина, доведенного до отчаяния высокомерным юнкерством. Шарнгорст не требует, правда, гильотины, при помощи которой Комитет общественного спасения создавал способных генералов, но он настаивает на том, чтобы при каждом выступлении отстранялись все признанные неспособными военачальники и чтобы после неудачных сражений офицеры беспощадно наказывались за сделанные ими ошибки. Ответственность должна быть настолько повышена, чтобы никакому человеку среднего характера и способностей не пришло в голову добиваться первого места в армии.

В общем и целом этот меморандум Шарнгорста показывает, что в милиции он видел только дополнение и вспомогательную часть постоянного войска. Руководящей мысли меморандума Шарнгорст оставался верен и тогда, когда после сражения при Иене, коренным образом реорганизовал прусскую военную систему на основании принципов современной стратегии и тактики. И тогда у него речь шла в первую голову о создании постоянного войска, так же как и у его товарищей по работе — Гнейзенау, Грольмана и Бойена. Гнейзенау при случае охотно высказывал то или другое пренебрежительное замечание о постоянном войске. Но как раз Гнейзенау гораздо решительнее, чем другие, держался за традиции старого наемного войска. Он категорически настаивал, наперекор возражению генерал-аудитора, на сохранении права офицера убивать на месте неповинующегося солдата.

Как известно, в 1813 г., с началом войны европейской коалиции против Наполеона, Шарнгорсту удалось достигнуть своей цели — создать национальную милицию и провести всеобщую воинскую повинность только на время войны. Ландвер, как была по-немецки названа эта милиция, не имел, конечно, ничего общего с французскими добровольцами 1792 г. У него вообще не было почти никакого сходства с демократически организованной милицией. Добровольчеству было предоставлено известное место, причем каждый являвшийся добровольно имел право на ефрейторский чин. Это уже показывает, насколько мало у Шарнгорста было оснований рассчитывать на массовый приток добровольцев. Прусский ландвер по существу [423] дела был не более как слабой копией постоянного войска; Гнейзенау при организации силезского ландвера, несмотря на свои знаменитые рассуждения о неприкосновенности спины, не стеснялся применять самые варварские телесные наказания, практиковавшиеся в наемных войсках.

В весенней кампании 1813 г. ландвер, за исключением отдельных восточнопрусских батальонов, почти не принимал участия. Только после истечения Пойшвицкого перемирия в середине августа, т. е. лишь через 5 месяцев после объявления войны, ландвер приобрел известную боеспособность. Бранденбургские и померанские крестьяне великолепно сражались при Гросберене и Денневице. Гораздо хуже обстояло дело с Силезский ландвером, состоявшим из малокровных ткачей, которые ничего не теряли от чужеземного господства и ничего не приобретали от его свержения. В силезском ландвере даже после победоносного сражения при Кацбахе имело место массовое дезертирство из-под знамен. Только в течение относительного сентябрьского затишья он был настолько хорошо вымуштрован, что 3 октября при Вартенбурге и 18 октября при Меккерене оказался уже в состоянии блестяще выдержать свое боевое крещение.

Это произошло при страшных, несоразмерно больших потерях. Корпус Йорка — прусское ядро силезской армии — при своем прибытии на Рейн насчитывал только 10 000 вместо прежних 40 000. Вопреки первоначальным планам Шарнгорста ландвер не употреблялся в качестве легкого войска, которое получало бы только второстепенные задачи. Напротив! К любезным свойствам постоянного войска принадлежит свойство смотреть с величайшим презрением на милицию, но с величайшей готовностью уступать ей свою кровавую работу. Сражения и бои, в которых участвовал в1813 и 1814 гг. ландвер, и в частности, Силезский ландвер, были бесчисленны, в то время как прусская гвардия в тех же походах вводилась в бой всего 2 раза: первый раз в сражении при Люцене, когда не было еще никакого ландвера, и в последний раз перед воротами Парижа, когда гвардия была послана в бой ради славы или позора, ибо ей должна была принадлежать честь вступления в неприятельскую завоеванную столицу, в то время как «грязные люди» ландвера — по высокомерному выражению благородного короля из династии Гогенцоллернов — должны были расположиться лагерем у парижских ворот.

Чтобы вывести надлежащую мораль из этих исторических набросков о милиции и постоянном войске, нам нужно бросить короткий взгляд на прусскую военную историю, начиная с 1815 г. [424]