Рат-Вег Иштван. Комедия Книги

ОГЛАВЛЕНИЕ

ОДЕРЖИМЫЕ ПЛЯСКОЙ

Часто упоминают о разразившейся в средние века эпидемии, известной в истории культуры под названием одержимость пляской (хореомания). По сути дела, об этой знаменитой болезни сохранились весьма скудные письменные свидетельства — несколько лаконичных записей в древних хрониках. Я знаю только одно подробное исследование на эту тему — книгу И. Ф. К. Геккера “Танцевальное бешенство, народная болезнь в средние века” (J. F. К. Hecker. Die Tanzwut, ein Volkskrankheit im Mittelalter. Berlin, 1832). В Лимбургской хронике есть рассказ о том, как в 1347 году в окрестностях Рейна и Мозеля народ вдруг начал исступленно танцевать. По целым дням не сходя с места, люди парами отхватывали трепака, потом валились с ног и, истоптанные другими танцующими, будто бы приходили в себя. “Бежали от церкви к церкви, из одного города в другой и выпрашивали милостыню. Тогда обнаружилось, что все происходящее — гнусное еретичество и подстроено единственно ради денег, да еще ради того, чтобы мужчины и женщины могли предаваться разврату”. Запись от 1374 года в Большой бельгийской хронике (Magnum Chronicon Belgicum) гласит: “В этом году в Ахен прибыли толпы диковинных людей и отсюда двинулись на Францию. Существа обоего пола, вдохновленные дьяволом, рука об руку танцевали на улицах, в домах, в церквах, прыгая и крича безо всякого стыда. Изнемогши от танцев, они жаловались на боль в груди и, утираясь платками, причитали, что лучше умереть. Наконец в Люттихе им удалось избавиться от заразы благодаря молитвам и благословениям”. К 1418 году число людей, охваченных заразой, настолько возросло, что страсбургский совет решил заняться ими в официальном порядке. “Плясуны” были объявлены больными, их свозили в Часовню Святого Витта, держали под надзором и ухаживали за ними. С административной заботой мы встречаемся и в XVII веке. В 1615 году одержимость пляской напала на одну базельскую барышню. Помощь городского совета заключалась в том, что именно он назначал больной партнеров, которые по очереди с ней танцевали. Болезнь свирепствовала целый месяц. Барышня танцевала днем и ночью, перехватывая на ходу какие-то крохи, спала всего пару часов, но и во сне тело ее сотрясалось. В довершение всего она сбила себе пятки. Тогда ее отправили в больницу и там с большим трудом выходили от хвори. В Венгрии плясовая эпидемия широко не распространилась. Нам известна лишь одна плохонькая брошюрка, которая воздает должное эпидемии. Лайош Катона обнаружил ее в Национальном музее, я напал на более раннее издание в Столичной библиотеке — судя по всему, сей продукт печати пользовался в свое время успехом. Катона пишет (Ethnographia (1900). 197. old), что в основу событий, изложенных в брошюре в стихотворной форме, скорее всего, легло предание одной из провинций Северной Венгрии, которое проникло в Чехию,— если верить брошюре, события произошли в чешской общине Вирим, тогда как на самом деле общины с таким названием в Чехии не существует. Заглавие брошюры: “О неимоверно страшной и неслыханной истории неких неистовых плясунов” (“Egy rettenetes iszonyu es hallatlan lett dolog valamelly zabolatlan tantzolokrol”). Год издания 1753. Вот из нее отрывок:

“О НЕИМОВЕРНО СТРАШНОЙ И НЕСЛЫХАННОЙ
ИСТОРИИ НЕКИХ НЕИСТОВЫХ ПЛЯСУНОВ”

Дело в Вириме случилось, да поныне не забылось,
кстати было б вам послушать, одарить примером уши.
Шесть парней, девчонок десять, рассудили те повесы:
пока к мессе не звонили, веселиться нам не грех.
Разом все бегут в корчму, за столом расположились,
пили палинку, плясали, да всю мессу прогуляли.
Музыкантов кликать стали, вдруг каких-то повстречали на дороге.
Кто такие — знать не знает ни один. Их спросили: что возьмете?
Да безделку, отвечают: пока будем мы играть, вам пристало танцевать.
Рассмеялись тут безумцы: что ж, наяривайте смело,
с девочками потанцуем и поскачем от души.
Вот пришел священник с паствой, слово божье на устах,
все упали на колени — те же пляшут и смеются.
Вот родители с рыданьем гнев свой высказать спешат:
“Чтоб вам вечно так крутиться, семя, проклятое богом!”
Четверо девиц послушных, кары божьей убоявшись, поспешили тут домой;
остальные стыд забыли, увлекли себя в беду.
Музыканты треплют струны, те ж поныне все танцуют,
горе мыкают свое, не едят, не пьют, не спят, вот господне наказанье.
Вся в прорехах их одежда, с ног, с ладоней кожа слезла, кости светятся оттуда,
все злосчастное веселье. Толпами народ стремится, чтоб на чудо подивиться,
кто увидит — ужаснется, вся душа перевернется.
То за срам им наказанье, добрым людям в назиданье,
родителей не слушали — и кара по заслугам им.

Предание ли северных провинций или какой другой области положено бульварным поэтом в основу рассказа, ответ на этот вопрос теряется в глубинах истории. Легенда об осквернителях праздника впервые появляется в хронике Уильяма Малмсбери “О деяниях англичан” (“De gestis Anglorum”). Согласно ей дело было в рождественскую ночь 1021 года. Малмсбери отводит событиям всего несколько строк, Тритемий, теософ-мистик из Шпонхейма, в своей Хирзаусской хронике останавливается на них уже подробнее, а венгр Янош Таксони делает из них красочную историю, давая поучительный пример того, как худосочные сведения средневековых хронистов обрастали на протяжении веков жирком. Вот отрывок из рассказа Таксони (Az emberek erkoltseinek es az Isten igazsaganak tiikorej stb. Kassa, 1759.—Зерцало человеческой нравственности и божественной справедливости.), важный для понимания легенды:

“В ночь на Рождество 1021 года некий аббат по имени Руперт служил первую мессу. Какие-то нечестивцы тем временем затеяли на церковном дворе шутки и игры, вздумали хохотать, горланить срамные песни. Под конец, нашед трех худых жен, с оными, на возмущение прочего благочестивого люда и на великую помеху священнику, мессу отправляющему, безбожники, потерявши всякий стыд, пустились в пляс. Священник послал к ним церковного сторожа, каковой воззвал к их совести и просил именем Божьим, дабы они приняли во внимание святость ночи, а равно и местонахождения, и оставили бы свое кощунственное непотребство. Однако те, не вняв спасительному усовещенью, еще боле повесничали, скакали и вопили. По каковой причине духовный их отец, дабы покарать их за поругание славы Божьей, устремивши на них свой взгляд от алтаря, проклял их такими словами: “Повели, Господь всемогущий, дабы во весь год не могли они отделаться от оной пляски”. Услыхал Господь Бог мольбу праведно опечаленного священника. И сделал так, что оные восемнадцать нечестивцев танцевали целый год, и никто им не подыгрывал, и никакой иной работы не отправлял. С сотворения мира не бывало пляски диковиннее. Ибо не ели, и не пили, и не спали они, и даже ни на мгновение не присели, а все двенадцать месяцев плясали днем и ночью безо всякого отдохновения. И что всего удивительнее, никогда не уставали; одежда их не изорвалась, каблуки не стерлись; и ни дождь, ни снег не падал на них, ни зной летом, ни мороз зимой не наделал им вреда. Но поелику были они грешны и языком своим, нечестивые срамные песни распеваючи, за то в наказание во весь год ни словечка не могли вымолвить. Один человек, пожелав вызволить сестру свою, бывшую середь танцующих, с такой небывалой силой потянул ее к себе, что оторвал ей от тулова руку; и, увидев ее в руках своих, воистину ужаснулся; сестра же его ни знаком не обнаружила своей боли, а плясала еще ретивее, нежели прежде. Из отторгнутой руки не текло вовсе никакой крови, будто бы и не плоть то была, а лишь деревяшка. На месте пляски до того истолкли землю, что поначалу образовалась яма по колена глубиной, потом по бедра, а под конец и вовсе по грудь”.

Они плясали до тех пор, пока на исходе года туда не приехал кельнский архиепископ Святой Гериберт и не освободил их от проклятья. Эта легенда, появляющаяся также во многих других древних хрониках (Crantzius. Saxonia, sive de Saxonicae gentis vetusta origine etc. Koln, 1520. Lib. 4, cap. 3. (Кранций. Саксония, или же о народе саксонском, его образе жизни и происхождении); Lycosthenes. Prodigiorum et ostentorum Chronica. Basel, 1557. 372 old. (Ликосфен. Хроника чудесных и знаменательных событий)), вызывает наш особый интерес потому, что легла в основу баллады Араня “Осквернители праздника” (“Az Unneprontok”).

Я хотел бы отметить разницу между одержимостью пляской и увлечением танцами. Первое давно уже кануло в прошлое, современные врачи знают лишь его блеклое подобие — пляску святого Витта. Ну а увлечение танцами неискоренимо. Его не смогли сокрушить ни бичующие речи отцов церкви, ни яростные нападки протестантских проповедников. Уже упоминавшийся в связи с легендой об осквернителях праздника Янош Таксони собрал небольшой букет из мнений служителей церкви по этому поводу. Передадим слово благонамеренному отцу иезуиту”:

“Иоанн Златоуст называет танец отравой для благочестия, дьявольской игрой. Святой Салезий — грозой юношества. Землепашец не так радуется в предвкушении обильного урожая, как дьявол, наблюдая молодежь, собирающуюся на пляски. Здесь пожинает она блудливые разговоры, непристойные любовные песни, порочные объятья, бесстыдные ласки. Посему воскликнул Святой Василий: „Ах, кого же мне оплакивать скорее — незамужних девиц или мужниных жен? Ибо зачастую девицы возвращаются с плясок, потерявши невинность, а женщины — преступивши обет верности мужьям". Гибельное время — время плясок, ибо на многие прегрешения склоняет. В сие злосчастное время людей цепляет на крючок и улавливает в сети адский рыболов и птицелов. Его наживка и тенета, по слову Святого Василия, плотское наслаждение, которое пронизывает и насыщает дурманом все члены человека. Сказывают, саламандра столь ядовитая змея, что, чуть коснется плодоносящего древа, тотчас же целиком его, вместе со всеми плодами, напоит ядом,— подобно оному, прикосновение Женщины-Зверя отравой плотского наслаждения в сей же миг лишает крепости и самого мужчину, и его плоды, сиречь его добрые намерения. Как от тряпья заводится моль, подобно же от Женщины-Зверя происходит двоедушие мужчины”. После этих строк не решаюсь цитировать протестантские обвинительные документы. Приведу лишь названия трех книг, которых вполне достаточно, чтобы продемонстрировать, какого мнения придерживались непреклонные проповедники относительно упоительных радостей танца.

Михай Дюлаи.

Гибельные и мерзопакостные последствия Плясок, или Спасительное Духовное Наставление, в коем пространно толкуется о небывалом грехе противу Господа, каковой являют собой Пляски; сообщается о каре, уготованной Богом для Плясунов; содержится вразумительный и праведный ответ на возражения иных неразумных, Пляски одобряющих; указуются пути благочестия, от сего греха уводящие. Дебрецен, 1681.

Янош Патаи.

Разбирание Танца, или Проповедь, на основании древних и новых богословских сочинений толкующая о Танце, отрыжке дьявола, как о наидейственнейшем средстве бесовской силы, употребительном для заселения Ада, равно как и о не менее бедственном, сравнительно с развратником и убийцей, положении человека, пляски возлюбившего и в оных упражняющегося... Дебрецен, 1683.

Иштван Сентпетери.

Чумная зараза танца, или Своевременно сказанное Слово, в коем мастерски и в подробностях описывается оная не только эндемическая, но и эпидемическая вредоносность чумы, сиречь похотливых плясок, и громятся, обескровливаются бастионы их созидателя и охранителя, вероломного Дьявола. Дебрецен, 1697.

Мощный артиллерийский обстрел не принес никаких результатов, снаряды проповедей не попадали в укрытия танцевальных залов. Понемногу битвы стихали и наконец вовсе прекратились, доказав свою полную бесплодность. С кафедр больше не звучали речи против танцев. Наоборот, на горизонте появилась литературная продукция нового типа. Если разрушительный поток невозможно остановить, нужно вырыть для него русло, и тогда он потечет, не нанося никакого вреда. Если уж танцевать — так будем танцевать благопристойно,— гласят руководства по этикету.

Одному из старейших венгерских учебников этикета Ференц Билкеи Пап дал следующее название: “Светский человек, или правила приличия, изящных манер, деликатного образа жизни и любезного обхождения” (Пешт, 1816). Правила, касающиеся танцев, где по причине обновления языка встречаются малопонятные слова, уместились в восьми пунктах:

1. Положение рук не должно быть отвердым (?) и ненатуральным. Рукам не должно мешкотно висеть вдоль тела, но и не должно егозить. Движения их должны быть легкими, нечастыми и приятными.

2. За приглашением Дамы на танец должно следовать милое, обходительное и во всех отношениях любезное (что?). Подобного же фасона (?) танца надлежит придерживаться и при вождении Дамы.

3. Разведение рук в конце менуэта производится с полным почтением и благородной сдержанностью; в выражении лица следует отобразить дружественную серьезность и целомудренную учтивость.

4. Никогда не должно сжимать руку Дамы во всю силу; притискивать к себе Даму во время Немецкого танца есть непристойная необузданность.

5. Танцующим никогда не следует позволять себе бесстыдных поз и непочтительных прикосновений. Каждое двусмысленное мгновение вопиет об оскорблении приличий и невежливости. Не придвигайтесь близко к телу своей пары, обнимать Даму надлежит осмотрительно, не отступая от приличий, касаться рук с деликатностью и сопровождать ее телодвижения приятной улыбкой.

6. В быстрых танцах следите за тем, дабы избежать всяческих излишеств, не досадить своей Даме чрезмерными подскоками. Дикость и невежество танцевать безостановочно до той поры, пока кавалер и дама не взопреют и не задохнутся.

7. Всегда должно помнить, что танец есть не что иное, как мимическое подлаживанье тела и ног к музыке; в движениях надобно держать такт, передавать содержание музыки и сокрытое в ней чувство.

8. Там, где танцуют без перчаток, надобно вдвое внимательнее следить за тем, чтобы не коснуться своей Прекрасной Дамы потными руками.

Как видите, правила адресуются кавалерам, и автор просит следовать им неукоснительно, только в этом случае удастся “танцевать без ошибок, правильно и приятно”. Тем более, что следовать им не так уж и трудно, ведь нет ничего проще, чем выказывать благородную сдержанность, дружественную серьезность и целомудренную учтивость, равно как и передавать содержание музыки и сокрытое в ней чувство. А что же Дамы? Их также обучает правилам поведения вышедшая в 1826 году в Пеште книга автора, скрывшегося под буквами К...Ш И...З. У книги красивое и выразительное название: “Нравственные наставления и материнские поучения, ведущие к познанию правил приличия, осведомляющие, каким образом Девицам должно со всяческой уместностью вести себя в Изысканном обществе, дабы они могли держать себя на людях как благовоспитанные, просвещенные, привыкшие к обращенью, ведающие Пристойность, Порядочность и Честь, знакомые с любезной Обходительностью, словом, наделенные всеми добродетелями Особы...” (Пешт, 1826). Поскольку речь идет о дамах, автор большей частью рассматривает проблемы бальных туалетов. “Девица благородного образа мысли и целомудренного поведения уже касательно бальной одежды должна себе выбрать такой наряд, в котором отображались бы ее почитание нравственности и целомудренность”.

Однако уже в то время было совсем непросто раздобыть себе такой целомудренный наряд, ибо автор признает, что на некоторых балах границы дозволенного расширялись:

“Итак, сообразно этому иные будоражащие прелести фигуры, которые обыкновенно держали сокрытыми, оставляют оголенными, вынося на всеобщее обозрение, если и не вполне целиком, то уж во всяком случае настолько, дабы о них возможно было не просто догадываться, но и созерцать их в свое удовольствие. Скажем, совершенно оголена шея! Сколь приметно колебание персей при вдохах и выдохах, кипение крови! Обнажены руки меж рукавами платья и перчатками! Сколь легок, прозрачен и сколь плотно прилегает к телу наряд! Смотри, кто хочет!” Наивной, матерински заботливой советчице начала XIX века еще казалось несомненным, что у платьев есть рукава, шея не всегда бывает оголена и не всем позволительно смотреть на колебания персей. Что касается самих танцев, то автор предлагает держаться умеренности и скромности, а чрезмерное увлечение плясками не без суровости называет “недостойным”. Он наверняка с удовольствием полюбовался бы на степенные нынешние танцы, ибо стремительные пляски тех времен вызывали в нем чрезвычайное раздражение:

“Воистину, по справедливости можно придти в негодование, когда на собственном опыте удостоверишься, что за помесь дикости, неистового буйства, резких выкрутасов и беготни являет собой нынешняя манера танца! Словно увлекаемое порывом ветра, летит за дамой платье, которое и так уж преднамеренно укорочено, чтобы не послужить неожиданным препятствием движениям. Посему зачастую можно увидеть лодыжку и даже более. И хотя на обозрение выставляется многое другое, однако же не позволительно добропорядочной Девице вести себя подобным образом”.

Я уверен, что современные танцы не привели бы в такое негодование тревожащуюся за нравственность дочери мамашу. Однако же танцы XX столетия тоже имеют свои правила. Один из надлежащих кодексов приличий вышел в Будапеште в 1933 году под названием: “Книга бесед и способов ухаживания” (Мы никогда не заметили бы его в витринах, если бы Иштван Кемень не опубликовал сообщение о своей находке в июньском номере журнала “Литература” за 1933 год). Как видно из названия, автор сосредоточивается в основном на беседах; насчет танцев содержится лишь несколько общих советов вроде того, что партнеру во время танца следует воздерживаться от “движений, дающих повод к превратному толкованию”. Что же касается разговоров, то книга изобилует конкретными примерами:

Сударыня, Вы танцуете, как ангел, которого только что смазали.
Сударыня, Вы так танцуете, что газель по сравнению с Вами — бегемот.
Сударыня, какое это, должно быть, блаженство наступить Вам на мозоль.
Где сидит Ваша любезная матушка?
Там, слева.
Ах, так? В таком случае нам направо.

Если, по мнению достопочтимого господина Патаи, танцы — отрыжка дьявола, то, прочитав кодекс приличий, сам дьявол пригорюнился бы, так как он явно намеревался изрыгнуть нечто более привлекательное.