Васильев Л. История Востока

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть вторая. Средневековой Восток

Глава 15. Средневековая Африка: юг континента

Африканцы зоны тропических лесов, южной саванны и южной оконечности континента почти не были затронуты влиянием ислама. На их развитие оказывали свое немалое воздействие иные важные факторы, как внутренние, так и внешние. К числу внутренних -следует отнести миграцию с севера бантуязычных племен, которые принесли с собой многие из достижений неолита, включая земледелие, а также знакомство с выделкой металла. Важную роль играли и спорадические миграционные потоки и перемещения скотоводов, только здесь они происходили в основном на востоке, где зона тропических лесов была уже. Скотоводческие племена, мигрируя на юг, нередко приносили с собой некоторые элементы более высокой культуры, уже хорошо известной на севере, что способствовало сложению государственных образований. К числу внешних факторов следует отнести вторжение в Африку европейцев, прежде всего португальцев.
Как отмечают специалисты, в XIII — XIV вв. произошли решающие изменения в мореплавании и кораблестроении: появились руль, мореходный усовершенствованный компас, ряд других навигационных инструментов и приборов; достигла немалых успехов и картография. Все это было материальной основой (хотя и не главной причиной) Великих географических открытий XIV — XV вв. Застрельщиками этих открытий были португальцы, для которых XIV — XVI века были звездным часом их истории.
Не следует полагать, что двигали португальцами жесткие законы нарождавшегося капитализма. Капитализма в XIV — XV вв. в католической Португалии еще не было даже в зародыше. Но португальцы были европейцами, а в Европе в целом, во всяком случае в Западной Европе, позднефеодальный ренессансный период был временем, когда законы частной собственности стали полностью ведущими, абсолютно преобладающими. Поэтому частная предпринимательская деятельность и связанные с ней индивидуальная энергия, предприимчивость, стремление к наживе и бесцеремонное пренебрежение ко всему, что препятствовало этому, были нормой для португальцев, включая и королевский дом, и феодальных вельмож, и торговое купечество, и простых крестьян или городской люд, из среды которых вербовались будущие моряки и колонисты Португалии в Африке, Азии или Америке (Бразилии).
Стремясь найти путь в Индию, португальцы начали с попыток найти морскую дорогу вокруг Африки, с чего и началась ее колонизация. Рельеф берега не позволил им закрепиться на западном побережье. Только вдоль рек Гамбии и Сенегала они сумели в XVI в. достичь Мали и побывать в Томбукту, но это было лишь незначительным эпизодом в их пребывании в Африке; к тому же Западный Судан в это время был уже хорошо освоен в торговом плане и без португальцев. Зато они закрепились на островах (Фернандо-По, Сан-Томе и др.) и на Гвинейском побережье, разделенном ими на четыре зоны по тем товарам, которые они преимущественно здесь приобретали: Перечный берег, Берег Слоновой Кости, Золотой берег и Невольничий берег. Бухты последнего и особенно дельта реки Вольты оказались наиболее подходящими для создания здесь торговых фортов, наиболее значительным из которых стала Эльмина. Это было еще в XV в. Вслед за тем португальцы освоили устье Конго и, как говорилось, восточно-африканское побережье.
Как известно, из района Гвинейского залива и восточно-африканского побережья португальцы вскоре были вытеснены: на западе — голландцами, англичанами и французами, на востоке — арабами. Зоной длительного колониального преобладания Португалии остались районы Конго, Анголы и Мозамбика (позже, в XIX в. земли Конго стали французской и бельгийской колонией), а также острова, где было налажено плантационное хозяйство и выращивались на продажу пряности. Но «заслугой» Португалии, если так можно выразиться, было то, что именно она начала колониальное освоение Африки. С ее легкой руки колонизаторы стали ввозить на континент ткани, зеркала, стеклянные бусы, изделия из металла, а также спирт и, главное, огнестрельное оружие, в стремлении овладеть которым местные вожди не останавливались ни перед чем. Наряду с провиантом, золотым песком (количество которого быстро иссякало) и слоновой костью европейцы приобретали миллионы чернокожих рабов.
Вначале рабов брали не слишком много, ибо еще не было крупных рынков сбыта. Но с открытием Америки ситуация резко изменилась. Бразилия стала для португальцев неиссякаемым источником дохода, связанного с работорговлей (другие колонизаторы везли рабов в иные районы огромной Америки). И надо сказать, что колониальная торговля чернокожими рабами стала не просто центром и смыслом всей африканской торговли, но и во многом трансформировала внутреннюю структуру континента, вызвав к жизни весьма специфические государственные образования, главы которых в прямом смысле слова специализировались на охоте за людьми.
Дело в том, что сами португальцы, как и иные европейцы, далеко в глубь континента не заходили (это относится и к арабам восточно-африканского побережья). Дорог не было, условия и климат тяжелые, да и не было особой нужды. Конечно, время от времени совершались в те или иные районы глубинной Африки экспедиции, миссии. Но преимущественно все дела вершились через посредников — тех самых, что добывали рабов, золото и иные нужные колонизаторам товары и приносили их к факториям, где и производился по привычной для всей Африки традиции прямой меновой торг. Поэтому, за исключением побережья и некоторых островов, где португальцы наладили плантационное хозяйство, колонизация впрямую не затрагивала континент. Однако косвенное ее воздействие было огромным. И речь не только о рабах, вывоз которых был болезненным для Африки, но в конечном счете стал делом обычным. Гораздо важнее то, что колонизация с ее спиртом и огнестрельным оружием во многом способ вала деформации традиционного африканского общества, сказалось и на истории политических образований Африки к югу от суданского пояса.

Государственные образования Гвинеи
Восточная часть Гвинейского побережья издревле была населена этнической общностью йоруба, к западу от которой обитали акан. Это в основном зона тропических лесов, частично лесостепей; выращивание корнеплодов (ямса) здесь сочеталось с возделыванием зерновых. Близость океана всегда несколько сглаживала неблагоприятные условия обитания, и это доказывается тем, что именно на Гвинейском побережье археологи нашли следы древних поселений двухтысячелетней давности, знакомых с металлургией (едва ли не древнейшие находки такого рода в Тропической Африке). Хотя древние торговые и миграционные пути всегда связывали гвинейский район Африки с севером, в частности с районом озера Чад, где обнаружены следы столь же древних культур, вопрос о генезисе нигерийской древней культуры Нок остается открытым. Одно ясно: перспектив для развития эта высокоразвитая для своего времени культура в Гвинее не имела, что едва ли не лучше всего видно на примере преобладавшей здесь в средние века и существующей поныне общности йоруба: свойственные ей формы социально-политической организации (большие поселения общинного типа в виде городов-государств, возглавляющихся выборными вождями и изредка перерастающих в протогосударственные образования) находятся на протяжении столетий как бы в застывшем состоянии. И это при всем том, что материальная культура йоруба достаточно высока для африканского континента. Именно здесь искусные ремесленники издревле изготовляют те самые скульптуры из дерева, металла, камня и терракоты, которые столь высоко ценятся специалистами и занимают почетное место в современных музеях и коллекциях.
Йоруба не являются аборигенами гвинейской части Нигерии. Предания свидетельствуют, что их общность возникла как итог миграции, может быть, нескольких потоков мигрантов, осевших в районе Гвинейского побережья. Прибывшие, видимо, из района озера Чад, через территории хауса, йоруба основали на Гвинейском побережье нечто вроде конфедерации, центром которой считается Ифе, религиозное святилище для всех йоруба. Город Ифе был основан, по некоторым данным, в VIII в. и достиг расцвета в XI — XIII ввОн всегда являлся сакральным городом йоруба, но никогда не был их политическим центром. Таким центром с XI в. стремилась стать резиденция алафина, вождя одной из ветвей йоруба. Но до XIX в. алафины, пребывавшие в Ойо, так и не преуспели в стремлении упрочить свою власть.
В XIII — XVI вв. к юго-востоку от Ойо сложилось еще одно заметное государственное образование — Бенин, населенный родственными йоруба эдо. Здесь тоже структура древней родовой общины веками сохранялась почти без изменений, в силу чего политическое образование было основано на весьма слабой социальной основе и практически не эволюционировало в сторону создания более или менее развитого государства, как это, впрочем, характерно для подавляющего большинства государственных образований Африки. Народ платил в казну правителя небольшие налоги, исполнял необходимые повинности. Немалый доход стекался в казну от торговли. Всегда было достаточно много рабов, причем есть основания полагать, что расцвет работорговли после создания португальских факторий типа Эльмины стимулировал торговлю рабами в гвинейских протогосударствах.
В XVII — XVIII вв. в лесной зоне Гвинеи неподалеку от побережья возникло еще несколько новых государственных образований, что было частично стимулировано развивавшейся здесь (Невольничий берег) работорговлей. Таким было, в частности, политическое образование Сави, завоеванное в 1727 г. Дагомеей. Дагомея как государственное образование сложилось на рубеже XVII — XVIII вв. тоже в качестве организации, ставившей целью захват и продажу невольников. В отличие от других, оно представляло собой достаточно хорошо организованную структуру: страна делилась на провинции, которыми управляли преданные правителю и назначавшиеся им служащие из числа незнатных чиновников. Армия Дагомеи славилась своей силой, а ядро ее составлял женский корпус из ахоси, формально считавшихся женами правителя.
Менее централизованной политической структурой была конфедерация Ашанти, возникшая в лесной зоне в XVIII в. на этнической базе акан. Собрание вождей и старейшин санкционировало назначение правителей из правящего рода, причем существенную роль при этом играла мать правителя. Эта конфедерация контролировала значительную часть гвинейской торговли, в основе которой лежала торговля золотом, рабами и орехами кола. Именно она оказало в начале XIX в. наиболее ожесточенное сопротивление Англии, стремившейся укрепиться в низовьях Вольты и Нигера.

Государства южной саванны
Зона тропических лесов, массивная на западе, уменьшается на востоке и практически исчезает в районе Межозерья. Существует гипотеза, согласно которой именно миграционные перемещения бантуязычных народов и, возможно, некоторых иных этнических общностей, в том числе скотоводческих, принесли на юг Африки, прежде всего в зону южной саванны, как земледелие (включая и другие элементы комплекса неолита), так и железоделание (каста кузнецов на юге пользуется особенно высоким престижем), не говоря уже о скотоводстве. Во всяком случае бантуязычный в своей основе юг по многим параметрам явственно тяготеет к северу и прежде всего к суданской саванне как к первоистоку. Не исключено, что частично эти связи шли та через тропические леса. Так, некоторые группы аборигенов леса, пигмеев, в лингвистическом отношении оказались близки к банту.
Есть и еще одна гипотеза, о которой нельзя не упомянуть. Речь идет о так называемом индонезийском сельскохозяйственном комплексе: те самые малаеязычные мигранты, которые принесли с собой первый пласт культуры на Мадагаскар, частично оказались и на восточно-африканском побережье, о чем свидетельствует существование там некоторых предметов материальной культуры, в частности лодок индонезийского типа. Существует предположение, что именно эти переселенцы, мигрировав в глубь африканского континента, сыграли определенную роль в распространении в зоне лесов клубнеплодного земледелия (яме, банан и т.п.). Но, даже если все было именно так, доказать это сегодня практически невозможно. Кроме того, это имеет непосредственное отношение к африканцам зоны лесов (в том числе и к народам, проживающим на окраине этой зоны, как, например, к йоруба), но не к бантуязычному в своей основе населению южной саванны, о котором сейчас идет речь. Упоминание же о существующих гипотезах необходимо для того, чтобы подчеркнуть ту важную роль, которую, по многим данным, сыграли в эволюции южной части континента миграционные передвижения народов и связанных с ними культур.
Постоянные перемещения, о которых идет речь применительно к зоне южной саванны, сыграли определенную роль в некотором ускорении темпов развития местного земледельческого населения. В ряде случаев это развитие достигло уровня прото- и ранней государственности. Одним из наиболее ярких примеров этого можно считать государственные образования в низовьях Конго. В конце XV в., когда здесь появились португальцы, существовало три таких образования — Лоанго и Макоко к северу от устья реки и Конго в зоне этого устья, в основном к югу от него. О первых двух мало что известно. Но Конго оказалось в центре португальского внимания. Оно было создано незадолго до появления португальцев, и многие его черты и признаки находились в состоянии становления. Власть правителя ограничивалась советом знати, обладавшим правом выбора преемника правителя. Армия состояла в основном из наемников и рабов. Управители провинций и округов назначались и смещались правителем, причем они избирались обычно из числа его родни. Население платило налоги (иногда в форме отработок) и несло повинности. Вассальные вожди присылали дань.
Появление португальцев резко активизировало торговые связи Конго, а правивший в начале XVI в. Аффонсу 1 (это его португальское имя) принял католичество (сын его Энрике, воспитывавшийся в Лиссабоне, стал первым африканским епископом из числа самих африканцев). Источники описывают Аффонсу как великого правителя, искренне стремившегося к образованию и просвещению народа, к прогрессу страны. Но надежды его на помощь португальцев в этом деле не оправдались, ибо те стремились к совсем иному — к колониальной торговле и наживе, привилегиям и захвату власти в стране. Возникли конфликты между правителями и колонизаторами, которые осложнились во второй половине XVI в. вторжением в Конго племен яга, разграбивших столицу Сан-Сальвадор. Дело довершили мощные восстания в конце XVI и начале XVIII вв., направленные как против господства христианства, так и в пользу укрепления власти правителя. И хотя восстание начала XVIII в. потерпело поражение (возглавлявшая его Кимба Вита, представительница знатного рода, была сожжена в 1706 г. как еретичка), оно частично способствовало высвобождению Конго от гнета португальцев и установлению прямых связей страны и церкви с Ватиканом. Но политически Конго к этому времени ослабело, как, впрочем, стал ослабевать и колониальный натиск португальцев, вынужденных потесниться под нажимом голландцев, англичан и французов.
Конго принимало участие в португальской работорговле. Но при этом оно не слишком выгадывало на этом: соперником его выступала португальская фактория на Сан-Томе, державшая основной поток черного товара в своих руках. Несколько позже португальцы перенесли центр тяжести работорговли на континент, но не в Конго, а к югу он него, в Анголу, которая после строительства порта Луанда стала быстро превращаться в колонию — практически первую колонию европейцев (если не считать острова и порты на побережье) в Африке. На протяжении XVII — XVIII вв. Ангола, разделенная на президентства и управлявшаяся военными комендантами, была не просто центром африканской работорговли, но и едва ли не основным поставщиком негров в Бразилию. Губернаторы и коменданты округов действовали через местных вождей и за недорогую плату, преимущественно оружием, приобретали «черных» рабов. Дело это со временем оказалось столь выгодным, что неподалеку от побережья в качестве стабильных организаций-посредников в работорговле возникло, как то было и в Гвинее, несколько местных политических образований (Овимбунду, Матамба и др.), целиком существовавших за счет прибыльных операций, связанных с работорговлей.
В конце XVI, XVII и XVIII вв. в глубинных районах саванны (бассейн Конго вплоть до Межозерья) возникло несколько государственных образований (Лунда, Луба, Куба), во многом также обязанных своим существованием транзитной торговле, прежде всего работорговле. Это были типичные для Африки протогосударственные структуры, в рамках которых поднявшиеся над общинами слои держали в своих руках достояние коллектива и распоряжались им. Это достояние в Луба, например, выражалось в контроле над медными рудниками и соляными копями Шабы (Катанги).
Еще далее к востоку, в районе Межозерья, в тех же XVII — XVIII вв. сложилось несколько государственных образований весьма специфического характера, вызванных массовыми миграциями нилотских скотоводческих групп с верховьев Нила. Накладываясь на местное бантуязычное земледельческое население, в ряде случаев уже знакомое с протогосударственными образованиями, скотоводы нилотской языковой группы луо либо других групп создавали этностратифицированные структуры, где в качестве правящего и привилегированного слоя выступали именно они, тогда как местное земледельческое население оказывалось в положении подданных, зависимых и эксплуатируемых. Так, в районе Анколе близ озера Виктория господствующим слоем в начале XVI в. стали скотоводы-бахима во главе с правителем-мугабе, тогда как крестьяне-баиру платили налоги и выполняли различные повинности. В районе Уганды привилегированной кастой были бито, а в Руанде — батутси, которые не только господствовали над бухуту, но и заставляли их на правах арендаторов пасти свои стада, освободив тем самым себя от производительного труда и оказавшись в положении правящей и господствующей касты.
Наконец, еще далее на восток, в зоне южной саванны, в районе Восточной Кении и Танзании, постепенно складывались политические образования бантуязычных народов, особенно тех, что так или иначе были вовлечены в торговлю с восточноафриканским побережьем, значительно оживившуюся с XVIII в. после появления там многочисленных арабских мигрантов маскато-оманского происхождения.

Южная Африка
Южная Африка к югу от бассейна Замбези являет собой пеструю картину. Западная ее часть, состоящая из пустыни Калахари и болотистых приатлантических низменностей, была мало пригодна для обитания — там жили собиратели-бушмены и знакомые со скотоводством готтентоты, аборигены этих мест. Восточная часть, примыкающая к восточно-африканскому побережью, представляла собой равнину, где господствовала муха цеце, что тоже препятствовало здесь спокойной жизни и делало эту часть страны лишь путем, соединяющим глубинные районы с побережьем, — путем, который следовало одолевать побыстрее. Наилучшими для обитания землями, причем плодородными, а также районами, буквально насыщенными ценными ресурсами, прежде всего запасами руды, были плато в восточной части континента и южные примыкающие к океану равнины. Здесь издревле селились земледельцы, даже разрабатывались рудники и возводились загадочные монументальные каменные сооружения типа террас.
Африка все еще полна загадок. Строители каменных террас, да тируемых XIII — XV вв., неизвестны. На этот счет существуют лишь предположения, вплоть до фантастических. Что касается рудников, то они в принципе достаточно примитивны и, видимо, эксплуатировались разными племенными группами на протяжении многих веков, причем с Х в. добывавшееся там золото через арабов и суахилийцев восточно-африканского побережья включалось в мировой кругооборот, достигая, в частности, Индии. К началу XV в. в Южной Африке сложилось достаточно обширное государственное образование Мономотапа во главе с обожествленным правителем, назначавшим губернаторами провинций своих родственников и получавшим дань от вассальных вождей. Как и едва ли не везде в Африке, Мономотапа существовала преимущественно за счет торговли, точнее, таможенных сборов и продажи добытых в рудниках металлов, включая золото. Из внутренних районов через нее на побережье шли также слоновая кость, шкуры редких зверей, рабы. С XVI — XVII вв. эту торговлю контролировали португальцы, в зависимость от которых вскоре попала Мономотапа, постепенно слабевшая и раздиравшаяся внутренними распрями.
В середине XVII в. на крайнем юге континента у мыса Доброй Надежды была создана стоянка-фактория нидерландской Ост-Индской компании. Компания, занятая торговыми операциями в Индии и Индонезии, мало интересовалась в то время Африкой и рассматривала эту стоянку (Капстад, Капштадт, Кейптаун) лишь как пересадочный пункт для небольшого отдыха на долгом пути. Вскоре, однако, здесь — а это в климатическом смысле едва ли не самый благоприятный район Африки — стали оседать служащие компании, а затем и переселенцы из Голландии. Многие из них начали осваивать земли побережья и основывать скотоводческие фермы. Переселенцы-буры быстро распространялись по южноафриканскому побережью и постепенно уходили в глубь континента, оттесняя и истребляя немногочисленное местное население, особенно готтентотов. К концу XVIII в. белое население колонии достигло 20 тыс. и численно превосходило вымиравших готтентотов, не говоря уже о бушменах.
С начала XIX в. Капская колония попала в руки Великобритании. Английские колонисты продолжили успехи буров. И хотя между англичанами и бурами началось соперничество, доходившее до военных столкновений и настоящих войн, в целом англо-бурская колонизация вела к единой цели, т.е. к сельскохозяйственному, а затем и промышленному освоению юга Африки, в первую очередь в сфере добычи ресурсов, ценных металлов, а затем и алмазных россыпей и рудников, а также к вытеснению отсюда местного населения, кроме той его части, которая оставлялась в качестве рабов или зависимого от колонистов населения для выполнения на фермах и рудниках тяжелых работ. Наибольшее обострение в англо-бурских отношениях пришлось на вторую четверть XIX в., в ходе которых бурская колонизация ушла к северу. Эта миграция («трек»), имевшая своим результатом провозглашение республик Трансвааль и Оранжевая, значительно расширила земли европейских колонистов и как бы условно разделила их на две части — северную, бурскую, и южную прибрежную, английскую.
В английской (прежде бурской) зоне колонизации шли тем временем свои небезынтересные политические процессы в среде местного бантуязычного населения. Речь идет прежде всего о государстве зулу, зулусов, сложившемся в начале XIX в. в районе юго-восточного побережья, в провинции Наталь. Племенная общность зулу под воздействием извне, т.е. со стороны европейцев, быстрыми темпами в начале XIX в. консолидировалась. Ее вожди, особенно знаменитый Чака (1818— 1828), сумели создать мощную боеспособную армию и завоевать земли соседей-банту, заставив многих из них мигрировать на север. Столкновение зулусов с бурами в 1838 г. привело, однако, к крушению могущества зулусов и к освоению бурами значительной части Наталя, откуда они, впрочем, в начале 40-х годов под давлением англичан мигрировали, как упоминалось, на север.

Социальные и политические структуры Африки
Африку южнее Сахары обычно рассматривают во многих отношениях как единое целое. И для этого есть немало причин. Прежде всего, население этой части континента, при всей его расово-этнической пестроте, в основном однородно — это негритянское население, связанное многими общими чертами и признаками, в значительной степени и общей судьбой (речь не идет о европейских поселенцах Южной Африки). Кроме того, опять-таки при всем многообразии конкретных форм и модификаций социальной организации, семейно-клановых традиций, религиозных обрядов и культов, традиционных норм поведения африканские этнические общности тоже во многом едины. Едины даже в важнейших этапах поступательного развития, в движении от примитивных общинных социальных структур к надобщинным протогосударственным, т.е. к ранним формам государственности (далее этих ранних форм африканцы, как правило, не шли).
Хорошо известно, что Африка, как и некоторые другие аналогичные по уровню развития районы мира, является заповедным полем для работы антропологов. Специалисты по социальной, культурной, экономической и политической антропологии ищут и находят именно здесь многочисленные ступени и характерные формы раннего развития общества во всем их многообразии, но в то же время и при строгом однообразии в самом основном — в том, что может считаться присущим всем на той или иной ступени развития человечества. Это касается, в частности, тех закономерностей социально-политической эволюции в процессе формирования государственности, которые положены в основу концепции данной работы.
Первичными хозяйственными ячейками африканцев были либо локальные группы охотников и собирателей, либо большесемейные коллективы земледельцев и скотоводов. В том и другом случае не было и речи о частной собственности, даже вообще о собственности. Имущество, за исключением индивидуального, принадлежало коллективу, от имени которого действовал, распоряжаясь совместным достоянием коллектива, его глава, лидер группы или патриарх большесемейного коллектива. Совокупность большесемейных групп являла собой общину, каждая из которых, независимо от их общего количества и даже от плотности их размещения (у йоруба они жили в рамках больших поселений рядом друг с другом многими десятками), была автономной ячейкой. И хотя внешняя угроза вызывала феномен механической солидарности родственных общин, что сплачивало их в единое целое во главе с избранным ими вождем, это далеко не всегда вело к формированию надобщинных политических структур, хотя и могло приводить к этому.
Здесь важно отметить очень характерное для африканцев явление: деление на возрастные классы в гораздо большей степени, нежели имущественное неравенство, определяло социальную стратификацию тех структур, в рамках которых они обычно жили. Играли свою роль также и замкнутые религиозные объединения типа мужских союзов, но еще большую — традиционные родовые связи. Эти последние отчетливо доминировали и тогда, когда возникали протогосударственные образования, а представители того или иного из семейных кланов данной общности оказывались во главе ее. Родственные связи при этом оказывались неизмеримо важнее личной воли правителя, власть которого, как правило, ограничивалась советом знатных (те же родственники по преимуществу) или влиянием старших, в том числе матери правителя.
Случалось, ситуация изменялась в пользу правителя, который стремился при этом опираться не на родню, а на преданных лично ему слуг и чиновников из числа, как правило, чужеземцев, включая рабов, т.е. людей неродственного происхождения. Аналогичным образом порой создавались и армии — из наемников и рабов. Но, во-первых, позволить себе такое мог далеко не каждый правитель, ибо для этого, помимо его воли, должны были существовать и благоприятные условия, в частности гарантированный источник доходов, не связанный с налогообложением своего народа (доходы от монополизированной правителем торговли, торговые пошлины от транзитной торговли, ресурсы рудников, наконец, работорговля). Во-вторых, это тоже было не слишком стабильным и надежным.
Дело в том, что каждый из возвышавшихся в том или ином прото- либо раннем государстве правителей не имел достаточной социальной опоры для укрепления своей власти. В глазах управлявшихся им соплеменников, продолжавших жить по традиционным нормам родовой общины, правитель был лишь верховным распорядителем общего достояния, причем действовавшим под строгим контролем и в соответствии с традиционной нормой. Правитель имел право на небольшой налог с общин, на трудовые повинности общинников (тоже не чрезмерные и, главное, санкционированные традицией), на дань с вассальных вождей. Но это давало ему не слишком много, хотя бы потому, что само экстенсивное хозяйство велось таким образом, что о больших запасах и тем более о кумуляции избытков в больших размерах по многим причинам говорить не приходилось. Экстенсивное сельское хозяйство могло дать весьма немного излишков, а внутренняя торговля практически почти не существовала: большинство африканцев жило в условиях натурального хозяйства. Выручали, как упоминалось, транзитная торговля, монополизированные правителями промыслы. Но это и было Источником нестабильности власти, вынужденной опираться не столько на соответствующую организацию собственного общества, сколько на факторы внешние, весьма изменчивые и неопределенно действующие.
В сложившихся условиях практически не было материальной основы для процесса внутренней, внутригосударственной приватизации — того самого, который сыграл везде в мире решающую роль внутреннего толчка, определившего переход от ранней государственности к развитой. Да и как было сложиться слою частных собственников, если в государствах, о которых идет речь, не было ни товарно-денежных отношений, ни рынка, ни соответствующей инфраструктуры, а примитивная меновая торговля, вполне устраивавшая людей и отвечавшая потребностям местного населения, не могла лечь в основу сколько-нибудь значительного процесса приватизации и привести к появлению слоя не связанных с властью собственников. Более того, все те факторы, которые потенциально могли бы способствовать созданию упомянутого слоя и дать толчок процессу внутренней приватизации, в африканских условиях лежали и действовали как бы вне социума, на уровне транзитной торговли. Существовали ведь и торговые центры, и города, и большие отряды купцов-собственников, и огромная по объему торговля, но все это было чем-то внешним по отношению к традиционному африканскому социуму, который был лишь объектом, а не субъектом транзитной торговли. В эту торговлю включалась стоявшая над социумом власть, о чем уже упоминалось. Но это было прямо противоположным тому, о чем идет речь: правители, монополизировавшие торговлю, не были и не могли быть субъектами процесса внутренней приватизации. Они тоже оказывались вне социума, которым управляли.
В результате ранние политические образования, возникавшие в разных районах Африки южнее Сахары в достаточно большом количестве, как под непосредственным воздействием внешних сил, так и под опосредованным их влиянием (а это касается львиной доли африканских государственных образований средневековья), не имели развитой административной инфраструктуры и надежной социальной опоры. Они либо возникали и быстро исчезали, сменяя друг друга в рамках того же либо появившегося здесь нового этнического субстрата, либо длительное время существовали в едва заметной и не эволюционировавшей примитивной форме. Правда, изредка делались попытки укрепить слабую административную структуру, создать систему провинций и округов с назначаемыми обычно не из числа близкой родни вождя управителями. Делались попытки и внедрить по исламской схеме систему условного землевладения должностных лиц, а в позднем средневековье порой усиливалось хозяйство казны за счет организации плантаций с массовым использованием труда рабов. Но все это не приносило необходимого эффекта, ибо со временем увязало все в той же традиционной общинно-родовой социальной структуре, которая практически не изменялась от верхушечных экспериментов и перемен.
Почему же не изменялась традиционная общинно-родовая основа? Прежде всего потому, что не рос заметно уровень развития населения. Не менялись характер его деятельности, традиционные формы экстенсивного сельского хозяйства. Не развивались внутренняя торговля и товарно-денежные отношения. Не было того самого процесса приватизации, о котором уже шла речь. Но почему же всего этого не было?
Частично это следует объяснить общей отсталостью образа и уровня жизни африканцев и отсутствием эффективных стимулов для ускорения их развития даже после того, как то здесь, то там возникали прото- и раннегосударственные политические структуры во главе с правителями, порой всесильными, капризными и жестокими деспотами, а иногда и пленниками сложившихся жестких религиозно-политических традиций (известно, что часть правителей жила изолированно, была объектом религиозного поклонения и уничтожалась при появлении признаков старости и потери силы: правитель-бог, олицетворявший мощь коллектива, должен быть сильным). Правители мало заботились о реформах, направленных на внутреннее укрепление государств, на эффективную централизацию власти. Да и едва ли они вообще могли что-то сделать в этом направлении какими-либо иными средствами, кроме примитивного насилия. Конечно, насилие подчас приносило плоды. Создавались крепкие армии, особенно сильные после приобретения огнестрельного оружия. Но сила тем внутренне слаба, и это касается далеко не только Африки, что ее недостаточно для обеспечения эффективного функционирования социально-политического организма на длительное время. Насилием можно добиться быстрого и впечатляющего эффекта, но за счет одних лишь силы и принуждения невозможно создать того, что возникает лишь в результате сложных внутренних социально-экономических процессов. А эти процессы тоже не возникают и тем более не ускоряются на пустом месте, без хотя и медленного, но поступательного развития производства и культуры общества.
Эти аксиоматично звучащие формулы стоит напомнить именно потому, что ими подчас оперируют автоматически, не вникая в суть реального процесса в той же Африке. Отсталое земледелие воспроизводит отсталые формы потребления и существования населения, примитивные формы его социальной общинно-родовой структуры. Экстенсивное скотородство в принципе (не только в Африке) не способно породить развитые формы хозяйства, общества, культуры и политической организации. Наложение одного на другое может вызвать к жизни эффект государственности, с существованием этнической суперстратификации, доходящей порой до кастового неравенства жителей раннего государства. Но это, пожалуй, предел. Для достижения более высокого уровня развития нужны кардинальная внутренняя трансформация общества, новые элементы производства, трудовые навыки, новая и более развитая культура труда и всей деятельности социума.
В Африке, даже в суданском поясе с его огромной ролью ислама, не возникло развитой религиозной системы. Колдуны и знахари находились на том же уровне, что и основная масса населения. Больше того, их религиозные верования и культы не просто соответствовали этому примитивному уровню, но и как бы закрепляли его. А в рамках политических образований суданского пояса были, особенно в городах, ученые улемы. Там развивалась мусульманская наука, было даже нечто вроде университета в Томбукту. Но все это существовало лишь на высшем уровне потребностей городов и торговых центров исламизированных районов и почти не соприкасалось с основной массой населения — ситуация, напоминающая греческие поселения на Ближнем Востоке времен эллинизма. Результатом была довольно быстрая потеря религиозного исламского потенциала с ослаблением интенсивности транзитной торговли. Вакуум стали в позднем средневековье занимать воинствующие суфийские ордена, члены которых уже практически не несли с собой ни элементов науки, ни стремления к образованию, но зато весьма соответствовали основанной на силе внутренней структуре большинства политических образований Африки.
Словом, развитой религии в Африке — такой религии, которая сверху донизу, пусть в уменьшающемся и упрощающемся объеме и виде, но все-таки сверху донизу затронула бы всех, — не возникло. Соответственно в ранних африканских государствах, за редкими исключениями вроде Эфиопии, не возникало и письменности, носителями которой обычно бывали везде и всегда священнослужители как социальный слой. Отсутствие же развитой религии и письменной культуры тоже играло свою роль в общей отсталости африканских социумов и раннегосударственных образований: без кумуляции и отбора полезных инноваций любая культура обречена на застой и деградацию. А давление со стороны мощной первобытной периферии в таких условиях всегда не только сильно, но и эффективно: если в Азии великие цивилизации поглощали периферию за счет своих именно цивилизационных потенций (цивилизация и тесно связанная с ней религиозная традиция в письменной форме хранит и закрепляет достижения стимулируемой ею же материальной и всякой иной культуры), то в Африке нередко бывало наоборот: сравнительно развитые структуры после их ослабления практически бесследно исчезали, поглощенные отсталой периферией, которая легко и без остатка их переваривала.
Видимо, немалую роль в консервации отсталости Африки сыграло и рабство. Не столько как институт (рабство как институт было известно всему миру а в цивилизованных обществах Азии сохранялось веками и кое-где дожило почти до наших дней), сколько как важный элемент нормы отношения к человеку. Иноплеменник в Африке — как, впрочем, и повсюду — всегда не считался за человека. Его можно было убить, даже съесть (сердце или печень поверженного врага считались придающими съевшему мужество). Можно было помиловать и включить в свою общность и в семью на правах ее младшего члена, зависимого неполноправного человека. Можно было продать на вывоз, чем и занимались арабские и иные купцы в Африке еще задолго до появления там первых европейцев.
Этническая рассредоточенность и обилие языковых, этнических и иных граней содействовали тому, что чужеземцев в Африке всегда было много. Рабом мог стать любой — стоило лишь ему уйти за пределы небольшой зоны обитания его родного коллектива. Отношение же к чужеземцу как к рабу во многом формировало общее отношение к человеку и к человеческой жизни как таковой. Она мало чего стоила и к ней относились легко. Тем более это было характерно для больших политических объединений, вожди которых убивали противников тысячами и не останавливались перед тем, чтобы с той же бесцеремонностью и жестокостью обеспечивать абсолютное повиновение подданных. О гуманности и милосердии, о человечности в том смысле, как об этом говорится в формирующих сознание цивилизованных обществ древних религиозных или философских текстах (достаточно напомнить об учении Конфуция, о поисках упанишад), в таких условиях говорить не приходится. Отнюдь не стремясь как-то реабилитировать португальскую и всю европейскую работорговлю с ее бесчеловечным отношением к африканцам (а ведь христианство как раз учило человечному отношению к людям, что и делает эту работорговлю со всеми ее жестокостями не просто бесчеловечной, но цинично-мерзкой), стоит все же еще раз заметить, что не она сама по себе повлияла на отставание Африки. Она просто использовала то, что уже там было.
На примере африканской работорговли видно, что в тех нередких случаях, когда ставка была высокой, а дело сулило неслыханные барыши, частнособственническая страсть к наживе сметала со своего пути все остальное, включая и набожные поучения католических патеров, которые в той же Конго, видимо, проповедовали христианское человеколюбие. В условиях работорговли эта проповедь не могла иметь успеха, о чем и свидетельствуют сектантские выступления в Конго. И все же жители Конго и других районов Африки, в частности Южной, не могли не воспринять кое-чего от христианства как развитой религиозной доктрины, которая пропагандировалась к тому же веками. Но, во-первых, они неизбежно воспринимали эту доктрину, иначе, чем европейцы, сочетали ее со своими привычными верованиями и представлениями в сложном синкретическом синтезе, под знаменем которого и формировались еретические движения. А во-вторых, христианство мало что сумело привнести в привычный образ жизни и культуру местного африканского населения, как то, впрочем, касается и ислама на суданском севере. В конечном счете христианизированное меньшинство африканцев (как и его исламизированное меньшинство в Судане) так и не становилось более передовым или развивавшимся более быстрыми темпами. Привнесенные религии в Африке (в отличие от того, что бывало в других регионах) так и не сумели заполнить цивилизационный вакуум. Развитие континента и после этого шло чрезвычайно замедленными темпами.