Майбурд Е.М. Введение в историю экономической мысли. От пророков до профессоров

ОГЛАВЛЕНИЕ

ГЛАВА 31. ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ЛЕСЭФЭР

Сегодняшняя политическая необходимость не должна заботить

ученого-экономиста. Его задача, как я не устану повторять,

заключается в том, чтобы сделать политически возможным то,

что сегодня является политически невозможным. Решать,

что можно сделать в данный момент, есть задача политика, а не

экономиста, который должен продолжать указывать,

что упорное следование в данном направлении ведет к катастрофе.

Фридрих фон Хайек

Этатизм в экономической науке

Как мы могли заметить, с 30-х гг. нашего столетия в экономической науке набирала силу и, в общем, возобладала идеология, которую условно можно назвать этатизмом 1 или идеологией государственничества. Характерной чертой этого образа мыслей является скептическое отношение к доктрине laissez. faire и теориям, на ней основанным.

Практически никто из серьезных ученых, разделяющих указанную идеологию, не предлагает полного огосударствления экономики. Но все они в той или иной мере признают целесообразность или необходимость активного вмешательства государства. Современная доктрина гласит, что система laissez. faire не обладает таким автоматическим регулятором, который мог бы обеспечить стабильный экономический рост без спадов, прогрессирующей инфляции или высокой безработицы. И потому, говорят они, нужна серьезная фискальная и кредитно-денежная политика. Нужно направить усилия науки на разработку рецептов такой политики, чтобы она могла носить профилактический (предупредительный) характер. Почти все сходятся в том, что огромные государственные расходы на оборону в период "холодной войны" способствовали более или менее гладкому развитию западной экономики. Спады, которые произошли за это время, были гораздо слабее и короче, чем кризисы XIX в., не говоря уже о Великой депрессии (сегодня вместо спад говорят рецессия).

Конечно, среди государственников имеются расхождения, и часто серьезные, в отношении степени и направлений необходимых и допустимых государственных мероприятий. Кейнсианцы привержены фискальной политике, монетаристы — кредитно-денежной. Самуэльсон говорит о смешанной экономике, а Гэлбрейт — об "индустриальной системе" (экономике крупных корпораций) и о сращивании техноструктуры с государством.

Вот как пишет Дж. К. Гэлбрейт: "Государство регулирует совокупный спрос на продукты индустриальной системы, что является неотъемлемым условием ее планирования. И государство осуществляет — правда, все еще робко и нерешительно, подобно тому, как правоверный церковник взирает на фривольную статую, — регулирование пенсий и заработной платы, без которого цены продуктов индустриальной системы не могут быть устойчивыми. Поистине, современная организованная экономика вылеплена рукой капризного ваятеля. Ибо как иначе можно объяснить, что удовлетворение столь многих нужд, как бы неотвратимо соединяющихся, чтобы вызвать к жизни систему, все еще именуемую системой свободного предпринимательства, на самом деле столь сильно зависит от государства?"

Ну и, разумеется, есть современные марксисты. Они обычно берут не целостное учение Маркса, а те или иные его элементы или общие идеи — вроде положения о врожденной неполноценности капитализма. Нынешние марксисты неплохо оперируют категориями неоклассической и кейнсианской науки. Это такие же университетские профессора, как и другие. Но не совсем. К примеру, сегодняшнюю регулирующую деятельность государства иные из них считают службой не всему обществу, а классу капиталистов . Возрождается мечта об обществе, основанном на "сотрудничестве", где отвергается идея частной выгоды, а рабочие в состоянии контролировать процесс труда и направлять его для удовлетворения нужд людей. Ну что же, поживем — увидим.

Но и вне круга самых радикальных марксистов идеи расширения функций и прерогатив государства насчитывают массу сторонников. В такой обстановке отстаивание необходимости, эффективности и жизненности системы laissez faire должно выглядеть совершенным донкихотством. Действительно, нужно быть большим идеалистом и иметь много отваги, чтобы в наши времена оставаться на позициях защиты принципов индивидуальной свободы и ответственности в экономике. А еще нужен большой талант экономиста и публициста, чтобы обосновать свою позицию, и высокий научный авторитет, чтобы твой голос мог быть услышан.

Всем сказанным, несомненно, обладал Фридрих фон Хайек (1899—1992). Вдобавок ко всему он был человеком громадной культуры и необъятной эрудиции в области истории, философии, психологии и юриспруденции.

' От французского слова etat — государство. Термин этатизм существует давно. Условность в данном случае связана с тем, что законченный этатизм — это то, что было в СССР. Но к такому этатизму никто в науке, кроме Маркса, не взывал и сегодня почти никто не призывает.

Творчество Хайека

Хайек вышел из Венского университета в середине 20-х гг. экономистом и правоведом. Вскоре он стал директором Австрийского центра экономических исследований (очень высокое назначение, учитывая уровень экономической мысли в тогдашней Австрии). В 1931 г. он уезжает в Англию, откуда в 1949 г. перебирается в США. В 70-е гг. мы снова видим его в родной Австрии. За свою долгую жизнь Хайек написал много работ. Первой была "Цены и производство" (1929). Приехавшего в Лондон Хайека сильно озадачили Сраффа и Кейнс, которые разнесли его книгу в пух и прах. Однако в 1976 г. маститый Дж. Шэкл назвал эту работу 'пророческим предупреждением, на сорок лет опередившим свое время".

В 1933 г. выходит книга Хайека "Денежная теория и экономический цикл", в чем-то предвосхитившая идею монетаристов 50-х гг. (см. главу 30). За нею последовали: "Прибыль, процент и инвестиции" (1939), 'Чистая теория капитала" (1941) и другие теоретические работы.

Постепенно, однако, Хайек расширяет область охвата. Его книги "Дорога к рабству" (1944), "Индивидуализм и общественный строй" (1948) и 'Конституция свободы" (1960) далеко выходят за рамки чистой теории. Здесь Хайек, не задумываясь, превращается в институционалиста и даже историка. В 1973—1979 гг. Хайек публикует трилогию "Закон, законодательство и свобода" (т. I "Правила и порядок", т. II "Мираж социальной справедливости", т. III "Политический строй свободных людей").

В числе работ последнего периода — экономическая "Разгосударствление денег" (1976) и философско-политическая "Роковое заблуждение" (80-е гг.). Так что двойную линию творчества Хайек сохранил на всю жизнь. Воспитанник Визера и Бём-Баверка, Хайек до конца остался верен идее высокой ценности принципов экономического либерализма. С годами эта убежденность в нем лишь укреплялась. Но либерализм Хайека не был "наивным" либерализмом XVIII в. Не был он и "обыденным" либерализмом века XIX. Его время пришлось на эпоху двух мировых войн и тоталитарных революций. Он пережил взлет европейского социализма после первой мировой войны, появление фашизма. Великую депрессию, установление и крах нацистского режима в Германии, "холодную войну" и ее завершение. Он наблюдал и осмысливал "революции" в экономической науке — от Викселля оказавшего на него большое влияние) до Кейнса, Фридмена, Гэлбрейта и Сраффы.

Свою приверженность либерализму Хайеку приходилось постоянно перепроверять для себя. Снова и снова возвращается он к этой проблеме, побуждаемый тем, что видит вокруг себя. И всякий раз он находит новые основания для своей позиции, новые доводы в ее защиту и даже новые идеи. Либерализм Хайека выстрадан им, его доводы "привязаны" к реалиям XX столетия и нередко опережают возражения этатистов.

Что такое свобода?

Книга "Дорога к рабству" писалась в Лондоне во время второй мировой войны. Ее тему можно назвать так: рождение фашизма из духа социализма. Но содержание ее гораздо шире названной нами темы. Путем своеобразного историко-психолого-экономического анализа Хайек вскрывает то, каким образом индивидуалистическая культура Запада XIX столетия породила в себе самой тяготение к коллективизму и почему логическим следствием теории о всеобщем равенстве без эксплуатации становится практика деспотизма и порабощения. С этой точки зрения книга касается нашей темы.

Индивидуализм, который стал основой европейской цивилизации, говорит Хайек, — это не эгоизм и не самовлюбленность, это прежде всего уважение к личности ближнего, это абсолютный приоритет права каждого человека реализовать себя в мире. Такой индивидуализм есть наследие античной философии и христианства. Сложился он уже в эпоху Ренессанса, и на нем выросли все достижения европейской мысли, духа и дела.

Становление современной цивилизации после Возрождения Хайек правомерно связывает с развитием торговли. Позже стало понятно, что стихийные действия отдельных людей могут создать сложную экономическую структуру, способную к развитию. И явилась идея естественной свободы (мы могли бы проследить эти процессы на материале глав 1—14). Везде наблюдалось одно и то же: снятие ограничений сопровождалось взлетом науки, изобретательства, предприимчивости, богатства.

В XIX в. идея свободы стала элементом сознания всех классов общества, а свободная деятельность — повседневной и всеобщей практикой. К началу XX в. "западный рабочий достиг такого уровня материального комфорта, уверенности в завтрашнем дне и личной независимости, какой сто лет назад казался недостижимым". Но вместе со сказанным незаметно менялось сознание людей. Прогресс начинали воспринимать как нечто само собой разумеющееся, забывая понемногу о том, что он явился результатом свободы. "Достигнутое стало казаться неотъемлемой и неуничтожимой собственностью, приобретенной в вечное владение". Отсюда — всеобщая иллюзия того, что прогресс будет всегда, что жизнь будет улучшаться беспрерывно, что бы там ни было.

Вследствие такого сдвига в сознании, зло жизни, несправедливости, лишения, экономическое неравенство и т.п. — все это перестало казаться неизбежным. Возникала иллюзия, что все это устранимо. Но как этого добиться? Раз существующая система не может с этим покончить, значит, нужна другая. Молодежь не осмысливает уже то, что есть, она стремится это преобразовать или разрушить.

Хайек отмечает, что описанные идеологические изменения совпали во времени с тем, что в последней трети XIX в. положение интеллектуального лидера Европы перешло от Англии к Германии. Английская идея — приоритет личности, немецкая идея — приоритет нации и государства. Мы упоминали эту особенность немецкого мышления XIX в. в главе 20, как и почти поголовную "левизну" немецкой профессуры в последней трети того же века. Мы привели также якобы правило английских ученых — хоть и в шутку, но оно отражает ситуацию, о которой пишет Хайек. Считалось, что немецкое значит самое лучшее — будь то сталь, система школьного образования или научная теория. Все слепо заимствовалось Европой. Высочайшая репутация немецких мыслителей, говорит Хайек, была "заработана ими в предыдущее столетие, когда Германия вновь стала полноправным и даже ведущим членом общеевропейской цивилизации . Однако репутация эта вскоре стала способствовать распространению из Германии идей, направленных против основ этой самой цивилизации . Возник-то современный социализм во Франции.

Мы сталкивались с ним в главе 17, говоря о Морелли, Бабефе, Сен-Симоне. И в каждом почти случае было очевидно, что в жизнь такие идеи может претворить только жестокая диктатура. Но в описываемые годы у немцев все вывернулось наизнанку. Либеральный порядок стал представляться системой угнетения, а социализм — путем к свободе. Слово "свобода", таким образом, приобрело другой смысл. Социалисты не могли отрицать, что западные общества обеспечивали всем гражданские права и политическую свободу. Поэтому они твердили об экономической свободе. Что это такое? Это, по сути дела, ликвидация материального неравенства, т.е. более равномерное распределение материальных благ. Немногие замечали подмену смысла слова свобода, и потому большинство интеллигенции искренне верило, что освобождение придет через обобществление средств труда и планирование производства и распределения.

Однако и понятие экономической свободы, говорит Хайек было извращено социалистами. Подлинная экономическая свобода —это как раз то, о чем писал Адам Смит, — право свободно распоряжаться своим капиталом и своими способностями, и такая свобода неизбежно связана с риском и ответственностью. Следовательно, выбор между двумя системами — это "выбор между системой, при которой решать, кому что причитается, будут несколько человек, и системой, при которой это зависит, хотя бы частично, от способностей и предприимчивости самого человека, а частично — от непредсказуемых обстоятельств".

Система частной собственности — важнейшая гарантия свободы не только для имеющих собственность, но и для тех, у кого ее нет.

Пока контроль над собственностью распределен между множеством независимых друг от друга людей, никто не имеет над нами абсолютной власти, говорит Хайек. В обществе, где все планируется сверху, благосостояние каждого будет зависеть не от его умения и везения, а от решения высшего органа. Поэтому лучше жить будут не те, кто больше даст обществу, а те, кто скорее и лучше сможет добиться расположения властей.

Чтобы осуществлять государственное планирование, говорит Хайек, необходимо всеобщее согласие в вопросах: что, кому и сколько давать, что, у кого и сколько брать. Но такого согласия можно добиться, только если искоренить инакомыслие и ввести жесткое принуждение (как собирались делать это Кампанелла, Морелли и иже с ними вплоть до Ленина, который не только собирался, но и сделал).

Далее, социализм везде опирался на догму о разделении общества на два класса, интересы которых прямо противоположны ("антагонистичны"), — капиталистов и рабочих. Первые не могут не обижать вторых. Теория социализма, говорит Хайек, не предусматривала появления "нового среднего класса: бесчисленной армии конторских служащих и машинисток, администраторов и учителей, торговцев и мелких чиновников, а также представителей низших разрядов свободных профессий" (юристы, художники, журналисты, литераторы, актеры и т.п .).

Социал-демократы и профсоюзы успешно поднимали благосостояние промышленных рабочих, а интересы нового обиженного класса никто не защищал. Масса этих людей тоже была "против капитализма" и "за социализм", т.е. за перераспределение благ. Но представляли они себе это не так, как рабочие. Они-то и стали социальной базой фашистов и национал-социалистов.

Прежние социалисты еще питали иллюзии о близости своих идеалов с идеалами либерализма. А новые движения уже не питали демократических иллюзий и культивировали право силы. Вот так и вышло, что социализм воспитал фашизм и расчистил ему дорогу к власти.

Здесь Хайек вводит понятие регулируемого общества. Оно относится к странам, где не побеждали фашисты или коммунисты, — таким, как Великобритания или Швеция. Чем больше общество регулируется, тем больше прослойка людей, обладающих привилегией гарантированного дохода. По мере роста этой прослойки меняется система социальных ценностей. "Репутация и социальный статус начинают определяться не независимостью, а застрахованностью, завидность жениха — не уверенностью в том, что он далеко пойдет, а его правом на пенсию; непрочность же положения вызывает ужас..."

Отсюда следует, что коллективизм может породить такую мораль, которая сильно отличается от нравственных идеалов, побуждавших прежде требовать регулируемого общества. Мы себе думаем, что коли стремление к коллективизму вытекает из высоких нравственных мотивов, то и сама система коллективизма окажется на уровне тех же идеалов. Но это ниоткуда не следует. "Какие моральные принципы будут господствовать в коллективистском обществе — это зависит частично от того, какие личные качества будут залогом успеха в этом обществе, а частично от потребностей аппарата власти".

Законы индивидуалистической этики, говорит Хайек, хоть они и неточны, являются всеобщими и абсолютными; "они предписывают и запрещают какие-то действия независимо от того, хороша или дурна их конечная цель в каждом отдельном случае. Красть или лгать, причинять боль и предавать — дурно вне связи с тем, приносит это сейчас какой-либо вред или нет'. Пусть даже никто в данном случае не пострадает, пусть даже это делается ради высокой цели — все это ничего не меняет: поступок остается дурным.

В коллективистской этике верховным неизбежно становится принцип "цель оправдывает средства". Последовательный коллективист должен уметь сделать все ради "блага коллектива", ибо это "благо" определяет, что можно и чего нельзя.

Цель всегда задает вожак, а члены коллектива должны быть способными на все. Поэтому руководство коллективами редко привлекает людей с высокими моральными убеждениями. Зато людям жестким и неразборчивым в средствах предоставляется редкая возможность проявить себя. "То, что в наши дни меньше уважается и реже проявляется в духовной жизни, — пишет Хайек, — независимость, самостоятельность, готовность идти на риск, способность защищать свои убеждения против большинства и согласие добровольно сотрудничать с ближним — это, в сущности, именно те достоинства, на которых стоит индивидуалистическое общество".

Разгосударствление денег

Таковы основания, по которым Хайек был и остался твердым в своей приверженности к системе, обеспечивающей личную свободу для всех. Система эта — либерально-демократическое общество 1 с точки зрения гражданской и политической и laissez. faire — в области экономической.

В конце концов, Хайек приходит к мысли о том, что в области выпуска (эмиссии) денежной валюты государственная монополия тоже вредна для общества и должна быть заменена свободной конкуренцией частных банков. Впервые такую идею, по словам Хайека, высказал Бенджамин Клейн в 1975 г. До того идея о конкуренции валют экономистами не рассматривалась вовсе.

Речь идет не о том, чтобы частные банки выпускали ту же самую валюту, которую выпускает государство, например рубль. Совсем нет. Концепция предполагает, что каждый эмиссионный банк выпускает свою валюту (со своим названием и внешним оформлением). Один из возможных вариантов подобной системы можно было бы представить, если бы русские рубли, украинские карбованцы, белорусские "зайчики", казахские таньге, киргизские сомы и пр. свободно ходили на всей территории СНГ. Но такая система, считает Хайек, осуществима и внутри одной страны.

Скажем, Центробанк России по-прежнему выпускает рубли, а несколько коммерческих банков (имея на то лицензию) выпускают в обращение свои виды валют: какие-нибудь "пети" и "кати" (из Петербурга и Екатеринбурга), "томки" (Томск), "орлы" (Орел) или даже 'бабки" (Бабушкинский р-н Москвы). И все эти валюты ходят параллельно рублю со свободным обменным курсом между ними.

"Кому, почему и зачем это все нужно? — спросим мы. — В стране и рублей-то слишком много. Товаров бы побольше, чтобы цены снизились, а мы тогда и с одной рублевой валютой проживем. Множество валют — лишняя путаница".

Разумеется, "кати" и "пети" — это здесь для примера. В России пока предложение Хайека никто, кроме нескольких теоретиков, всерьез не рассматривает. Может быть, напрасно. Но может, и правильно.

На вопрос "кому это нужно?" Хайек отвечает" населению, обществу. На вопрос "зачем?" он говорит: чтобы люди могли свободно выбирать, какой валютой пользоваться. когда следует вопрос почему Хайек отвечает" потому что монополия правительства порождает злоупотребления. Как и любой монополист, правительство решает свои проблемы за счет общества.

В главе 6 мы поговорили о порче монеты государями в средневековой Европе. Когда установилась практика бумажных денег, "порча монеты" приобрела форму чрезмерного выпуска бумажек, порождающего инфляцию. "Немалая часть современной политики, — говорит Хайек, — основана на допущении, что правительство имеет власть создавать и заставлять народ принимать любой дополнительный объем денег по своему желанию. Правительства по этой причине энергично защищают свои традиционные права. Но по той же причине важно, чтобы эти права были у них отняты

В конце концов, все упирается в вопрос типа кто в доме хозяин?" Демократия, как известно, означает народовластие. Но если, по Ленину, кухарка будет управлять государством, некому будет готовить обед. Да и не из чего будет его готовить. Поэтому общество создает институты представительной и исполнительной власти, называемые государством. Но не здесь начинается демократия. Начало народовластия заключено в суверенитете народа над своим государством. Последнее, однако, всегда стремится к своему суверенитету над народом. В СССР такое было в полной мере. В современной России слишком многое осталось в данной области от недавнего прошлого. Но и в западных странах с их давними демократическими традициями имеют место те же тенденции. И главный инструмент, благодаря которому государство приобретает, так сказать, автономию, — это монопольный контроль над валютой. "История есть, по большей части, история инфляции, — замечает Хайек, — причем инфляции, устроенной правительствами и ради выгоды правительств".

Никогда не бывает, что инфляция вредит всем без исключения. Всегда имеется некто, кому она выгодна, По общему правилу, инфляция выгодна всякому должнику и невыгодна любому кредитору. Потому что, возвращая взятую взаймы сумму в частично обесцененной валюте, должник на самом деле возвращает ценность, которая меньше ценности, взятой им взаймы. Государство обычно тоже является чьим-то должником. Но, кроме всего прочего, инфляция выгодна тому, кто имеет монопольное право выпускать деньги в обращение. Суть дела очень проста: можно делать расходы, покрывая их новыми и новыми партиями напечатанной валюты. Инфляция — это способ финансирования чрезмерных государственных расходов. Понятно, что, в конечном счете финансистом этих расходов оказывается население, получающее все меньше и меньше ценности в каждом, допустим, рубле. Так что инфляция есть фактически налог на ценность денег.

Государство-монополист всегда испытывает соблазны применить такой простой способ решения своих проблем Чтобы уберечь его от такого соблазна, Хайек и предлагает параллельное хождение конкурирующих валют. Термин "параллельная валюта" принадлежит немецкому ученому Г.Гроте (XIX в.) и обозначает одновременное обращение валют без твердого обменного курса между ними.. В истории было множество случаев параллельного обращения золотых и серебряных монет без закрепленного курса. Так что предложение Хайека нельзя назвать чем-то небывалым И во все времена в туристских регионах не было редкостью параллельное хождение различных национальных валют .

Хайек набрасывает схему запуска и обращения частной валюты. Банк-эмитент объявляет о выпуске своих банкнот, например "бабок", и о готовности открыть у себя текущие счета в "бабках'. Банк обязуется по первому требованию держателя "бабок" обменять их по курсу, скажем, 2 долл. или 3 марки ФРГ за "бабку". Но этот курс — не. твердый, а минимальный. Меньше не будет, говорит банк, но больше — не исключено. Это значит, что банк обязуется регулировать ценность своих "бабок", чтобы держать постоянной их покупательную способность. Банк дает понять публике, что в его интересах такое регулирование, иначе его банкноты никто не захочет принимать. Более того, банк устанавливает точный товарный эквивалент своей валюты. Например, за 1 "бабку" всегда можно будет купить 0,3 куб.м древесины, 1 кг нефти и 4 кг картошки. Это полезно, чтобы публика знала, что банк не собирается извлекать выгоду из возможного обесценения доллара или марки.

В условиях, когда рубль будет продолжать падать, если наш банк действительно сумеет выполнять свои обязательства (а для этого более всего нужно желание), спрос на "бабки" будет расти. Тогда непременно появятся подражатели, предлагающие публике свои "пети", "кати", "томки" и т.п. на аналогичных условиях.

Возникнет конкуренция частных валют. Денежная эмиссия — это очень выгодный бизнес благодаря возможности кредитных операций банка в своей валюте. Уже по одной этой причине банк будет заинтересован в поддержании стабильности своей "бабки" (чтобы ценность возвращаемых ссуд не уменьшалась). Внешним регулятором обращения всех этих "бабок' и "томок" будет конкуренция между ними. Ведь публика всегда может выбирать наиболее стабильную валюту. Что касается розничной торговли, то она будет ориентироваться на ту валюту, в которой выплачивается зарплата, а это зависит от того, с каким из конкурирующих банков имеют дело руководители предприятий. За поведением эмиссионных банков будет пристально следить пресса, а источником информации о ценности их валют будет валютная биржа. Появятся ежедневные бюллетени курсов валют:

1 “бабка” = 0,97 “томки” = 1,12 “пети” = 2,03 “кати” и т.д.

Хайек подробно и всесторонне исследует свою схему, выявляя вероятные проблемы и ловушки и предлагая способы справиться с этими вещами. Довольно детально он описывает средства, какими банк может регулировать стабильность ценности своей валюты.

В чистом виде история не дает примера того, как бывает при свободном выборе валют. Однако некоторые свидетельства все же имеются. "Вспомним о миллиардах неучтенных долларовых банкнот, имеющихся в частных руках по всему миру", — говорит Хайек.

Предложенная схема вынуждает Хайека обратиться к теории денег. Он заново выясняет, что такое деньги, их ценность и ее стабильность, внося ряд уточнений в принятые определения.

В своей первой работе (1929) Хайек писал: "С практической точки зрения одна из худших вещей, которые могут с нами случиться, — это если публика снова перестанет верить в элементарные положения количественной теории денег". С победой кейнсианства произошло именно так. И только через 40 лет, в 1968—1969 гг., "публика" пожалела о количественной теории 2 .

Но теперь Хайек констатирует ущербность количественной теории. Основной ее показатель — количество денег в обращении (М) — теряет экономический смысл при наличии множества конкурирующих валют. Так как каждая из них имеет свою ценность, складывать их количества нельзя. Оказывается, количественная теория молчаливо предполагает, что в стране существует лишь один вид денег. Без такого предположения она теряет смысл.

В поливалютной системе нет такой величины, как данный спрос на деньги. Есть различный спрос на различные виды валют. На валюту, теряющую свою стабильность, спрос будет падать. На растущую в ценности валюту спрос будет расти. На стабильную валюту спрос будет равен предложению. Касаясь такого показателя количественной теории, как запас наличных денег, Хайек говорит: "В условиях свободного рынка валют люди будут готовы продавать и покупать за любую валюту, но они не будут готовы держать любую валюту". Точно так же исчезает и другой "кит " количественной теории — единая величина скорости обращения (V).

Выдвинув поливалютную схему, Хайек фактически получил в свое распоряжение новый угол зрения на существующие денежные теории. С этой точки зрения стали видны недостатки как кейнсианства, так и монетаризма, которые Хайек не упускает отметить. Мы обойдем эти моменты, ограничившись его указанием на то, что кейнсианская теория и монетаризм равно неприменимы для ситуации, когда в стране обращается несколько конкурирующих валют.

Еще в "Дороге к рабству" Хайек указал, что в стремлении обеспечить рабочим "справедливую зарплату" государство добилось лишь того, что резким колебаниям стали подвержены не заработки, а производство и занятость. Теперь Хайек прямо и просто говорит, что главный источник безработицы — это не инфляция и не дефляция, а профсоюзы. Но главное внимание он уделяет роли государства. Хайек напоминает о том, что по традиции циклические колебания приписываются несовершенству строя свободного предпринимательства и частной собственности. Но сейчас даже некоторые из сторонников современной научной ортодоксии начинают признавать, что главный виновник экономической нестабильности — это государство.

Как все это понимать? Кейнсианцы написали на своем знамени лозунг о неизбежности государственного вмешательства. Они исходили из того, что предоставленная самой себе система не обладает некоторыми регуляторами, какие ей приписывала прежняя доктрина laissez faire. Мысль Хайека состоит в том, что система никогда не была предоставлена самой себе. В XIX в. были сняты те ограничения на свободу торговли и перемещения ресурсов, против которых выступал Адам Смит. Однако в руках государства остались налоги и пошлины, т.е. фискальная политика, что является неизбежным злом. В руках государства осталась также монополия на денежную эмиссию и контроль над валютой, т.е. денежная политика, — зло, которое отнюдь не является неизбежным. По-видимому, не случайно Адам Смит, перечисляя функции государства в режиме естественной свободы (см. главу 14), не упомянул о монополии на эмиссию денег.

Хайек вскрывает исходную ошибку кейнсианства, полагавшего, что до той поры свободный рынок не подвергался государственному регулированию. А социалисты и другие радикалы основой своей пропаганды сделали утверждение о том, что циклические повторения спадов и массовой безработицы являются следствием органического дефекта капитализма. Уже монетаристы доказали (см. главу 30), что все это суть результаты действий государства, включая Великую депрессию, вызванную дурным денежным управлением.

Хайек признается, что еще в 1960 г. он сам был сторонником контроля государства над денежной политикой. Но это было следствие, говорит он, молчаливого допущения, что в каждой стране должна быть одна-единственная — национальная — валюта. Лишь позднее он пришел к идее конкуренции частных валют и к убеждению, что такая система может дать лучшие деньги, чем в состоянии это сделать монополия государства. Здесь речь идет о свободно принимаемых деньгах, а не о навязанных человеку извне. Излишне повторять, что свой вывод Хайек глубоко и всесторонне обосновывает на языке современной экономической науки.

Цель государственных финансов и цель создания удовлетворительной валюты — это не одно и то же, указывает Хайек. Обе цели часто даже противоречат друг другу. Роковая ошибка — отдавать обе задачи в руки одного и того же органа. На практике это способствует неконтролируемому росту государственных расходов и вызывает нестабильность рынка. “Если мы хотим сохранить функционирующую рыночную экономику (и с нею — индивидуальную свободу), — говорит Хайек, — ничто не может быть более настоятельным, чем расторжение неправедного брака между денежной и фискальной политикой, долго таившегося в подполье, но формально освященного после победы "кейнсианской" экономики”.

Центральный эмиссионный банк страны всегда подвержен если не политическому контролю, то политическому давлению. Поскольку это так, постольку он неспособен к такому регулированию количества денег, какое обеспечило бы устойчивость рынка. Хорошие деньги, говорит Хайек, как и хорошие законы, должны функционировать независимо от стремлений лоббистских группировок. Последнее мог бы игнорировать благонамеренный диктатор, но этого никогда не может себе позволить демократическое правительство, зависящее от ряда корыстно заинтересованных групп.

"Легкость, с которой министр финансов наших дней может и составить бюджет с превышением расходов над доходами, и превысить даже эти расходы, создала совершенно новый стиль финансового управления, несравнимый с осторожным ведением хозяйства в прошлом. А благодаря легкости, с которой уступают одному требованию за другим, вызывая все новые ожидания дальнейших подарков, возникает самоускоряющийся процесс, который даже люди, искренне желающие его избежать, находят невозможным остановить", — указывает Хайек.

' Его признаки, сформулированные Хайеком, позволят нам всегда отличать либерально-демократическое начало от самозванства доморощенных "либеральных демократов", бредящих диктатурой.

2 В той же книге впервые было высказано соображение, что инфляция не является средством от безработицы, но причиной последней может стать. Не это ли Шэкл назвал пророчеством, на 40 лет опередившим свое время?

Что такое laissez faire

Когда мудрые мыслители пришли к идее laissez. faire, или естественной свободы, она казалась 'простой и очевидной", как выразился Адам Смит. Но Хайек жил в эпоху, когда принцип естественной свободы утратил в общественном сознании свою очевидность. Вокруг этой проблемы было столько наворочено — притом немало злонамеренных измышлений и просто вздора, — что идея свободы в значительной мере обесценилась. Хайек поставил себе задачу вернуть ей ценность в сознании современных поколений. Поэтому требовалось сделать то, чего не требовалось делать в XVIII—XIX вв., — исследовать само понятие laissez faire. Это было сделано им в трилогии "Закон, законодательство и свобода".

Понятно, что речь идет уже не только о свободе торговли и даже не только об экономической свободе, но просто о свободе. Потому что экономическая свобода неотделима от политической.

Свобода неделима. И свобода — это нужно уразуметь однажды и навсегда — есть понятие, приложимое только к индивидууму. Свободное общество есть общество свободных людей, и не иначе. Так что мы употребляем термин laissez. faire расширительно, но смысл его остается прежним Поскольку главным врагом свободы остается государство, постольку сохраняет силу изречение Гурнэ: "Дайте людям самим делать свои дела, дайте делам идти своим ходом" (см. главу 12).

Главная мысль Хайека состоит в том, что, хотя люди сами создали институты денег, собственности, контракта, обмена, моральной нормы, юридической нормы и закона, суда, правительства, государства и др., все это было создано не по умозаключению, а стихийно. Не размышления каких-то мудрецов, а жизненная потребность людей породила подобные вещи. К ним относится, например, язык.

Хайек говорит, что деление всех вещей на естественные и искусственные, унаследованное нами от античных философов, неверно. Есть еще третья категория явлений, создаваемых людьми (искусственное?), но создаваемых непреднамеренно, без заранее обдуманного проекта, повинуясь природе человека и связей между людьми (естественное?). Больше того, подобные вещи не создать по плану, ибо никакой человеческий разум не может быть в состоянии обдумать все аспекты подобных институтов, все последствия их создания и укоренения, все взаимосвязи между ними, их дальнейшую эволюцию, их роль в развитии культуры и цивилизации.

Таким образом, речь идет о том, что люди стихийно вырабатывают некие правила поведения. Мы только что говорили о "создании", но правильнее будет говорить о том, что люди их не создают, а открывают. Люди постепенно открывают для себя полезные правила и институты. Какие-то из них закрепляются и развиваются сами собой, какие-то отмирают как неэффективные. Как работают эти институты, мы понимаем не вполне. Но важно понять одну простую вещь: никакой госаппарат, никакой плановый орган никогда не сможет заменить в данном отношении свободного выбора людей. Залогом цивилизации является свобода индивидуумов самим делать свои дела и свобода всем делам идти своим ходом. Вот на каких соображениях основана позиция Хайека

Что такое демократия?

В процессе развития — неискусственного (ибо оно спонтанно) и неестественного (ибо оно совершается людьми) — возникает демократия. Со времен Афинской республики было предложено великое множество трактовок и определений этого термина. В конце концов, Хайек останавливается на определении Мизеса — Поппера: демократия есть способ мирной смены правительства. А демократические институты суть "средства, используя которые управляемые могут уволить правителей' (Поппер). К числу таких институтов относятся, помимо многого другого, политические институты: парламент, правительство, судебная система — т.е. органы управления обществом.

Подчеркивая кардинальную роль свободы, Хайек указывает и другое неотъемлемое качество демократии: согласие всех жить по определенным правилам. Эти правила (нормы морали и права, а также условия договоров), казалось бы, ограничивают индивидуальную свободу. Так оно и есть. Люди открывают подобные правила именно в порядке ограничения свободы — но таких степеней свободы, которые разрушительны для общества, цивилизации и человеческого рода. Произвол и вседозволенность — это фикция свободы. Они приводят к праву силы и оборачиваются не чем иным, как утратой всяких степеней свободы индивидуума — порабощением.

Политические институты демократии открыты как органы, олицетворяющие волю большинства. Они являются гарантами от произвола, применяя подчас методы принуждения к тем, кто не хочет соблюдать вышеупомянутые правила. Однако и с этой стороны существует опасность для подлинной свободы.

Рано или поздно, говорит Хайек, парламент и правительство начинают претендовать на то, чтобы решать большинством голосов любой вопрос Это произошло в Афинах V в. до н.э. и в Великобритании в 1766 г., когда парламент потребовал неограниченной власти, провозгласив, что для него обязательны только законы (которые он же сам и принимал). Добавим от себя, что то же самое повторилось с Верховным Советом России в 1993 г. Тогдашняя Конституция России провозглашала этот институт "высшим органом власти" и давала ему формальное право рассматривать и выносить решение по любому вопросу.

Почему все это угрожает свободе и в чем источник такой угрозы?

Коалиции организованных интересов

Вроде бы самоочевидно, что большинство всегда вправе решать, что справедливо и что нет. И обычное мнение склоняется к тому, что большинство всегда право.

Парламент избирается большинством голосов избирателей, решения в нем принимаются большинством голосов депутатов, и тем не менее далеко не всегда эти решения отвечают интересам большинства населения.

В 1906 г. британский парламент принял закон, освободивший профсоюзы от ответственности за любые их (мирные) действия. Этот закон имел далеко идущие и весьма прискорбные для британской экономики последствия, от которых удалось избавиться (и то не вполне) лишь правительству М.Тэтчер в 70-х гг. Между тем закон 1906 г. был принят в обстановке, когда против него было парламентское большинство: все консервативные депутаты (тори) и часть либералов (вигов). Однако присутствовавшее на заседании большинство либералов сговорились с маленькой тогда фракцией лейбористов — и билль прошел. В результате экономика Великобритании надолго оказалась пораженной тем, что стали называть 'английской болезнью": неумеренный рост зарплаты, массовая безработица, рост правительственных расходов, высокие налоги, инфляция, вялое производство, расстройство торговли и пр. Едва ли все это отвечало интересам большинства населения страны.

На таком примере Хайек поясняет свою мысль о том, что коалиции организованных интересов — определенные группы, сравнительно небольшие по численности, но хорошо организованные, — могут навязывать свою волю большинству населения, используя вполне законные демократические методы.

Парламент и правительство всегда находятся под воздействием тех или иных групп давления (их еще часто называют лобби), выражающих организованный интерес различных групп населения. В числе последних могут быть, например, профсоюзы, ассоциации врачей, союзы промышленников, какой-нибудь "аграрный союз", военно-промышленный комплекс, академия наук и т.д. и т.п. Началом этого служат предвыборные обещания дать то-то и то-то тем-то и тем-то. Мотивом подобных обещаний является не общественная польза, а желание получить необходимое количество голосов на выборах. Такие обещания суть не что иное, как средство покупки голосов.

Целью групп давления является получение каких-то привилегий для своей коалиции по отношению к остальной массе населения. Привилегии могут быть двоякого рода; по доходам или по ресурсам В первом случае речь идет либо о налоговых льготах, либо о выделении дотаций из госбюджета, либо о повышении заработной платы. Во втором случае речь идет либо о льготном (т.е. повышенном) снабжении какими-то ресурсами, либо о выделении дополнительных ассигнований на инвестиции. Иногда целью группы давления являются пониженные цены на приобретение чего-то или надбавки к ценам на услуги этих групп. Во всех случаях группы добиваются перераспределения денежных и материальных ресурсов общества — каждая группа в свою пользу и, следовательно, за счет других. Иногда две группы могут сговориться о согласованных действиях. Взаимная поддержка требований, при которой каждый получит свое, достигается за счет какой-то третьей группы, с которой, естественно, не советуются. "Все еще сохраняется представление, что согласие большинства само по себе доказывает справедливость решения, хотя группы, составляющие большинство, обыкновенно рассматривают свое согласие лишь как плату за получение привилегии".

О методах давления Хайек почти не пишет, но они и так известны. Это манипулирование голосами избирателей и депутатов, угрозы забастовок, подкуп и пр.

"Практика показала, — говорит Хайек, — что мы, сами того не желая, создали машину, позволяющую именем гипотетического большинства санкционировать меры, вовсе не угодные большинству, наоборот, такие, которые большинство населения, скорее всего, отвергло бы; и эта машина выдает решения, не только не отвечающие ничьим желаниям, но и попросту неприемлемые в их совокупности для всякого здравомыслящего человека в силу присущей им противоречивости".

Хорошо известно, что сумма обещанного нередко превосходит возможности народного хозяйства. В отношении ассигнований это ведет к хроническому дефициту госбюджета, т.е. инфляционной эмиссии денег. Но подчас дело обстоит еще абсурднее. Например, для одной группы принимается решение обеспечить ей получение дополнительного количества каких-то товаров, а другая группа протаскивает решение, затрудняющее импорт тех же товаров. Решение о замораживании цен на продукцию какой-то отрасли, принятое под давлением потребителей этой продукции, может приниматься параллельно с решением об увеличении зарплаты в той же отрасли. И тому подобное.

Часто те или иные группы преследуют цель ограничить конкуренцию в свою пользу. Для иных групп характерно стремление максимально затруднить вступление в них новых членов. Если они запишут такое в свой устав, они рискуют попасть под антимонопольное законодательство. Но другое дело, если они добьются нужного им решения на законодательном уровне. К подобным группам относятся как профессиональные союзы и ассоциации, так и объединения каких-нибудь производителей.

Почему это плохо?

Чем коллективный эгоизм закрытой группы хуже индивидуального эгоизма одного человека? Действительно, вся классическая политэкономия и неоклассическая наука построены на том, что каждый человек вправе добиваться своих личных выгод, потому что это стремление служит и выгоде всего общества. Не так ли обстоит дело и с коллективным эгоизмом группы?

Нет, не так, отвечает Хайек. Совсем наоборот. Ценность любой услуги, которую оказывает обществу индивид, определяется ценностью предельной порции подобных услуг. Последняя же устанавливается на уровне предельной величины альтернативных издержек.

Если же предельные издержки оказываются выше предельной полезности данной услуги для потребителя, дополнительная услуга не производится, а ресурсы направляются на другой вид услуг. Коллективный интерес группы состоит в том, чтобы уйти от действия законов предельных величин и реализовать всю массу своих услуг по максимально возможной цене. В массу этих услуг входят такие порции, по которым предельные издержки превышают их предельную полезность для покупателей. В условиях конкуренции множества индивидуальных производителей такие порции услуг не были бы проданы, однако в условиях монополии группы эти порции продаются благодаря сокращению общей массы услуг.

При этом и большинство населения может быть вовлечено в обман. Энергия нужна? Хлеб нужен? Значит, дадим привилегии энергетикам, аграриям и т.д. Тогда как подлинная выгода для общества состоит не в обеспечении всей массы услуг такой-то отрасли, а в отсечении эффективных предприятий от пожирающих ресурсы без отдачи.

"Только усилия предельных производителей, зарабатывающих себе на жизнь тем, что они умудряются поставлять услуги по цене гораздо более низкой, чем та, какую потребитель был бы готов заплатить, будь общий объем поставок меньше, обеспечивают нам изобилие и улучшают нашу жизнь. Коллективный же интерес организованной группы всегда будет направлен против этого общего интереса; организованная группа всегда будет мешать предельному производителю сделать последнюю нужную добавку к общему объему услуг", — резюмирует Хайек.

Поскольку экономическая (и общественно-политическая) ситуация постоянно меняется, только подвижная система индивидуального эгоизма может обеспечить гибкую реакцию рынка на такие изменения. Гибкое реагирование рынка совершенно необходимо обществу для сохранения его способности приспосабливаться к меняющимся условиям.

Интерес организованных групп направлен в обратную сторону — на недопущение перемен. Эта общая тенденция вытекает из конкретных стремлений группы ограничивать свой состав, влиять на цену своих услуг и даже при своих неудачах не допускать выхода на рынок более эффективных производителей подобных услуг. Но сказанное как раз и означает не что иное, как блокировку рыночной саморегуляции и самонастройки. В итоге общество будет терять приспособляемость к объективным переменам и, следовательно, свою жизнеспособность.

"До сих пор мы еще не отдаем себе отчета, — указывает Хайек, — в том, что настоящие эксплуататоры в современном мире суть не эгоистические капиталисты и предприниматели, вообще не отдельные индивиды; это организации, чья власть проистекает, во-первых, из морального одобрения обществом коллективизма, во-вторых, из присущего членам организаций чувства групповой лояльности. Наше общество с его характерными инстинктами настроено в пользу организованных интересов, что дает соответствующим организациям перевес над рыночными силами. Это и есть главная причина действительной несправедливости в нашем обществе и деформации экономической структуры".

Встречается мнение в том духе, что, мол, так или иначе все население организуется в различные группы с противоположными интересами и эти группы будут взаимно уравновешивать друг друга. В частности, такова позиция Гэлбрейта. Хайек ссылается на исследование М.Олсона , показывающее, что все интересы населения невозможно организовать в принципе. Таким образом, организованные группы эксплуатируют тех, чьи интересы не организованы или не помаются организации: налогоплательщиков, потребителей жизненных средств, женщин, стариков, детей и т.д. — всех тех, кого у нас сегодня называют "социально не защищенными группами".

Кодекс справедливости

Принципиальный выход из положения Хайек находит в ограничении власти государства. В каком смысле это следует понимать? У парламента и правительства просят и требуют привилегий только потому, что государство обладает возможностью давать их по своему усмотрению. Чтобы обеспечить себе большинство (избирателей — для парламентских партий, депутатов — для правительства), государственный орган должен угождать организованным интересам. И поэтому такой орган становится орудием в руках организованных групп.

"Выбор таков: или свободный парламент, или свободный народ. Чтобы сохранить личную свободу, нужно ограничить всякую власть долговременными принципами, одобренными народом... Все это еще в большей мере относится к странам, в прошлом не имевшим даже отдаленного представления о выработанном европейскими народами идеале правового государства, которые заимствуют из Европы ее демократические институты, не располагая подразумеваемым и необходимым для их осуществления культурным фундаментом, ценностями и убеждениями", — таково послание, отправленное Хайеком в будущее, в нашу нынешнюю Россию.

Еще римский писатель Катон писал, что в том случае, если депутаты "уж издают законы, то такие, под действие которых подпадут они сами и их потомство; если налагают на всех расходы, то такие, в которых будет и их доля; если делают зло, то такое, которое падет на головы не только их соплеменников, но и на их собственные, — тогда их доверители могут ожидать от них хороших законов, мало зла, много благоразумия'.

Речь идет о том, что власть государственных органов управления нужно подчинить власти общих правил, выработанных не этими органами. Лишь ограничив таким образом власть парламента и правительства, можно ограничить власть организованных групп над обществом. Государство должно быть лишено возможности потворствовать групповым интересам.

По-видимому, при таком положении вещей (только при таком) общество могло бы избавиться (или хотя бы уменьшить свою зависимость) от двух ужасных язв. Одной из них является коррупция в верхних эшелонах власти. Второй — низкое качество депутатского и министерского контингента. Чем меньше может дать депутат или чиновник, тем меньше будет желающих купить его услуги.

Ради предлагаемых им общих принципов, управляющих парламентом и правительством, Хайек предлагает создать специальную верхнюю палату парламента или иной выборный институт. Такой институт имел бы одну главную функцию — вырабатывать кодекс справедливости, обеспечивающий долговременные интересы большинства населения. Положения кодекса справедливости и могли бы стать теми общими правилами, которым должны подчиняться все органы государственного управления и которые не позволяли бы этим органам по своему усмотрению решать, кому, сколько, чего дать.

Уроки Хайека

Если вернуться к рассуждениям Хайека о конкуренции валют и злоупотреблениях финансовых органов в условиях монополии государства на выпуск денег, может возникнуть соблазн потребовать незамедлительного введения системы частных денег в сегодняшней России.

Кажется, будто Хайек предвидел такие наши соблазны и потому отправил нам свое послание с предостережением от слепого заимствования западных институтов (тем более не прошедших испытание практикой). В основном же его рассуждения адресованы читателям Запада.

Хайек предупреждает: демократия вырождается, прежняя свобода исчезает. В России не было традиции личной свободы, и демократия у нас только нарождается. Ни одно западное общество в нынешние времена, не потерпело бы парламента, подобного Верховному Совету России образца 1993 г., — органа, который всерьез претендовал на власть над всем и вся без юридической и моральной ответственности за что бы то ни было, — и нашло бы мирные средства поскорее избавиться от такой власти. В России пришлось применять для этого военную силу. И притом многие интеллектуалы возмущались "недемократичностью" решения проблемы, которая не имела демократического решения. Мы еще не умеем в полной мере пользоваться свободой себе во благо.

Средний западный обыватель неплохо ориентируется в понятиях о банковском проценте и валютном курсе, в курсах ценных бумаг и самих этих многообразных акциях, облигациях и т.п. Он умеет расшифровывать биржевые бюллетени. Он твердо знает, что всегда сможет в судебном порядке защитить свои интересы от посягательств и шарлатанства.

У нас тысячи людей, не задумываясь, вверяют свои ваучеры и деньги мошенникам, а когда это обнаруживается, им остается лишь слать жалобы в газеты и на радио. Но у нас пока нет правовой базы для эффективной судебной защиты — нет договорного права и эффективной процедуры взыскания ущерба с виновной стороны.

У нас многого нет такого, что является необходимыми предпосылками функционирования свободного рынка и свободного общества на Западе. Главное, нет понимания того, что демократия требует жесткой системы принуждения к соблюдению всеми общих правил. Нет и ясного представления в обществе о том, каковы должны быть такие правила.

Хайек говорил о необходимости ограничить власть государства над обществом в странах Запада. Он объяснял, что государство становится слишком сильным. Он растолковывал это сильному обществу. Сегодняшняя беда России — это не слишком сильное государство, а скорее слишком слабое государство , неспособное гарантировать даже то, что предписывал ему Адам Смит. охрану жизни и имущества своих граждан. Поэтому можно сказать, что в нынешней России осуществлена такая полная система laissez. faire, какой не знала ни одна западная страна. Каждый волен делать все, что хочет, в меру своих способностей и при минимальном риске. Все это происходит в обществе, где законопослушание, а также уважение к личности ближнего и его имущественным правам едва ли являются распространенными гражданскими добродетелями. В таком обществе имеется немного условий для широкой солидарности на основе общих принципов нравственного характера. Где она, "воспитанная в индивиде привычка подчиняться признанным правилам достойного поведения", о которой пишет Хайек и которая, по его мнению, служит опорой цивилизации? При слабом государстве мы имеем еще и слабое общество. Как не вспомнить Монтескье: "Республика становится добычей, а ее сила — это власть немногих и произвол всех".

Верно, что в руках государства сегодня остается много рычагов распределения ресурсов и благ. Остается, конечно же, и денежная монополия. Но сказанное не делает наше государство сильным. Напротив, остающееся слабым государство становится совершенной игрушкой в руках коалиций организованных интересов. Коалиции представлены у нас не только такими группами, как на Западе, но и многочисленными монополиями, каких Запад давно уже не знает. Не удивительно, что ресурсы и блага, остающиеся в руках государства, распределяются исходя из сиюминутных соображений, а сами эти соображения формируются таким образом, чтобы удерживать неустойчивое равновесие между группами давления. Равновесие это постоянно нарушается из-за инфляции, и государство мечется, принимая решения, дающие инфляции новые стимулы.

Таким образом, болезни демократии и свободного рынка, присущие Западу, в нынешней России приобретают удесятеренный размах. Лекарства же, которые показаны там, здесь помочь не могут, покуда организм российского общества не сумеет найти в себе внутренние силы для сопротивления болезни. Только тогда мы сможем позволить себе роскошь прибегать к западным рецептам, да и то выборочно — ведь рецепты те разноречивы и специфичны. Правда, ничто не мешает нам изучать их сегодня и воспитывать в себе самосознание свободного человека.

Альфред Маршалл

Маршалл указывал, что Рикардо, к сожалению, писал не столько для собратьев-ученых, сколько для политиков и предпринимателей — тех кругов, к которым принадлежал он сам, бизнесмен и парламентарий. "Начала" Рикардо совсем не задумывались как университетский курс Поэтому, говорит Маршалл, Рикардо опускал многие пояснения, которые могли бы сделать его книгу более связной и систематической, но которые он считал лишними для своего читателя. Чтобы понять Рикардо, его следует интерпретировать широко, считает Маршалл, — шире, чем сам Рикардо интерпретировал Адама Смита (').

Маршалл не без оснований находит у Рикардо много следов того, что тот понимал значение предельных величин и подчас даже именно их имел в виду. Однако невнимание к строгому употреблению терминологии и пренебрежение необходимыми разъяснениями и уточнениями оказали Рикардо плохую услугу. "И он более, чем кто-либо другой, повинен в плохой привычке стараться выразить глубокие экономические доктрины несколькими предложениями", — резюмирует Маршалл. Так или иначе, но книга Маршалла "Принципы экономики" увидела свет лишь в 1890 г. Понятно, что она не стала научной сенсацией. Зато она стала чем-то большим. Возникновение предельного анализа Маршалл понимал не как революцию в науке, а как результат ее эволюции. Ему действительно удалось связать классику с современностью. Он обеспечил преемственность идей и показал неразрывность развития экономической мысли. Книга Маршалла заменила книгу Дж.Ст.Милля в качестве полного и систематического курса политической экономии, где целостное здание теории возведено на фундаменте нескольких главных принципов, часть из которых была взята у классиков.

Прежде всего Маршалл реабилитировал понятие "реальных" издержек производства в качестве основы для теории ценности в том духе, как это было у Рикардо. Подобными вещами не швыряются — вот как можно понять Маршалла. Писал же он так: "Мы могли бы с равным основанием спорить о том, регулируется ли ценность полезностью или издержками производства, как и о том, разрезает ли кусок бумаги верхнее или нижнее лезвие ножниц". Мысль понятна: одно без другого не работает; чтобы определить ценность, нужны оба начала совместно.

Крест Маршалла

Об этой проблеме мы уже писали в предыдущей главе. Спрос на конечную продукцию определяет вознаграждение факторов производства — ренту, зарплату, прибыль. Но эти цены факторов сами определяют потребительский спрос, потому что они формируют доходы населения (вспомним Смита: три первичных источника доходов).

И мы обещали рассказать, кто и как разрешил эту проблему, которая сильно напоминает порочный круг. Сделал это Маршалл. Чтобы лучше понять ход его мысли, взглянем на проблему с другой стороны. Рента, зарплата, прибыль — это действительно доходы различных групп населения. Но ведь это еще и составные части издержек производства, не так ли? (Вспомним Смита еще раз: всякий элемент издержек сводится или к зарплате, или к ренте, или к прибыли, или к какой-то комбинации этих элементов.) Так что же получается — значит, издержки все-таки, хотя и очень опосредованно, влияют на спрос? Но ведь они же прямо влияют на рыночное предложение. Это очевидно: чем выше издержки, тем меньше производится продукта при той же цене. А за определенным порогом суммы издержек производство вообще прекращается. Если же издержки влияют и на спрос, и на предложение, значит, они все-таки лежат в основе ценообразования. Вот почему Маршалл не спешил отбросить доктрину Рикардо: ее нужно лишь правильно истолковать!

Итак, полезность и издержки — два лезвия ножниц. Полезность (потребность) формирует спрос, издержки формируют предложение. Чтобы разрезать бумагу, два лезвия нужно соединить тем "гвоздиком", о котором говорит известная детская загадка про два кольца и два конца.

Решение Маршалла просто и глубоко одновременно. Вспомним, что такое "спрос". В строгом понимании этого слова "спрос" есть кривая спроса. Она показывает объем закупок данного товара в зависимости от его рыночной цены. Это воображаемая величина. Она показывает, сколько готов покупать потребитель при такой-то и такой-то цене (при прочих равных). Нанесем кривую спроса на диаграмму (см. рис 25-4). Это кривая DD.

Для каждого потребителя существует своя кривая спроса по каждому виду товара. Она зависит от бюджета потребителя и его индивидуального ощущения убывающей полезности. Но можно пред ставить себе, что мы взяли кривые спроса всех потребителей (для одного вида товара) и суммировали их алгебраически, получив таким образом рыночную кривую спроса (на данный товар!). Она-то и представлена кривой DD.

Теперь взглянем на эту кривую, так сказать, с изнанки. Чем ниже цена, тем больше товара готов купить совокупный потребитель, это понятно. Но ведь одновременно: чем ниже цена, тем менее привлекательным будет производство этого товара. Одни производители будут сокращать его производство как малодоходное” другие вовсе переключатся на что-то другое. И наоборот: если цена будет очень высокой, очень многие производители начнут производить этот товар. Зато все меньшее количество его будет продаваться, так что может наступить затоваривание рынка данным продуктом.

Если каждому количеству товара соответствует определенная цена, устраивающая совокупного потребителя (цена спроса), тогда этому же количеству товара соответствует тоже определенная цена, устраивающая совокупного производителя (цена предложения). Но во втором случае закон будет иным: чем выше цена предложения, тем больше количество товара. Поэтому кривая предложения пойдет так, как линия 5S на рис. 25-5.

Точка пересечения обеих кривых означает ту цену р, при которой будет продано количество q. Это та цена, при которой готовность производителей изготовить определенное количество товара совпадает с готовностью потребителей купить это же самое количество. Это точка рыночного равновесия — точка равновесия спроса и предложения. Казалось бы, ну что такое равновесие спроса и предложения? Ведь каждая точка кривой спроса означает лишь одно: при данной цене товара продано столько, сколько куплено. Кажется, будто спрос и предложение равны всегда, в любой точке кривой спроса. Это ошибочное рассуждение. Оно ведет к большой путанице и само основано на путанице в понятиях . Ведь мы договорились, что

слово "спрос" означает не определенное количество денег, предлагаемое за товары на рынке, а всю кривую спроса. Иначе нам не понять ничего в законах рынка. И вот пример: если мы будем считать, что в любой точке кривой спроса имеет место равновесие спроса и предложения, мы не сможем понять, что такое это равновесие на самом деле, не сможем получить строгое определение понятия равновесия.

Когда мы говорим, что равновесие спроса и предложения отвечает лишь одной точке кривой DD — той именно точке, где ее пересекает кривая 55, мы имеем в виду нечто более точное, чем то первоначальное поверхностное суждение. А именно:

    • при более низкой цене (р 1 ) покупателям будет выгодно увеличивать объем покупок, но продавцам
    • невыгодно наращивать объем продаж; они будут повышать цену от р 1 в сторону р;
    • при более высокой цене (р 2 ) продавцы готовы были бы продать больше товара, но покупатели не купят этого количества; продавцам придется снижать свою цену от р 2 в сторону р.

И только при цене р желания одних и готовность других сходятся на количестве q.

Кривая DD выражает закон убывания предельной полезности данного товара для потребителей.

Кривая SS точно так же выражает закон возрастания предельных издержек для производителей.

Рыночная ценность товара определяется равновесием предельной полезности и предельных издержек. Обе величины взаимно регулируют друг друга. "Крест" Маршалла и в самом деле похож на ножницы. А точка пересечения кривых есть самый настоящий гвоздь решения проблемы одновременного определения издержек и полезности. Именно для того чтобы вставить этот "гвоздик", Маршалл и поменял местами оси абсцисс и ординат при изображении кривой спроса.

Эластичность спроса

Размышляя над законом убывающей полезности, Маршалл обратил внимание на то, что само это убывание может иметь различные степени. Иногда предельная полезность изменяется быстро, иногда медленно. Как раз по этой причине кривая спроса, в общем виде, — именно кривая (вогнутая относительно начала координат), а не прямая 1

Как выяснить степень, в которой изменение цены влияет на спрос? '

1 В некоторых особенных случаях она может быть и прямой. Пример I. Некто ежедневно покупает батон хлеба и съедает его со своей женой. Так они привыкли питаться и так будут, как бы ни менялась цена на хлеб. Кривая спроса этого г-на на хлеб будет прямой, параллельной оси ординат.

Напрашивается такой ответ" нужно на кривой спроса взять две точки. Одна имеет координаты р 1 q 1 , другая — координаты р 2 q 2 (см. рис. 25-6).

Взяли две такие точки? Теперь вычислим соотношение

(q 2 – q 1 ) / (p 1 – p 2 )

Вычислили? Хорошо. Мы с вами — продавцы в коммерческом киоске. Мы хотим узнать, чего заказывать побольше — жевательных резинок или видеокассет. Вот кривая спроса на резинку. Мы выяснили, что при снижении йены на жевательную резинку на 10 руб. спрос на нее возрастает на 200 штук (допустим, речь идет о спросе одного среднего потребителя жвачки в месяц).

Затем мы берем кривую спроса на видеокассеты. И точно так же выясняем, что при снижении цены этого товара на 10 руб. спрос возрастает на 1 штуку в месяц. Много ли мы узнали, если хотим сравнить влияние цены на спрос по двум этим видам товаров? Очевидно, что принятый нами показатель (рост спроса при снижении цены на 10 руб.) не очень-то хорош.

Пример II. В одном городе много чистильщиков обуви, хотя не все они сидят одинаково удачно. Один, сидящий у вокзала, постоянно загружен работой. Сидящие же на ближайших перекрестках часто скучают без клиентов. Но цена услуги у всех одна. Если бы привокзальный чистильщик повысил ее, его клиенты проходили бы мимо и пользовались услугами тех, кто сидит чуть подальше. Он не может влиять на цену. Кривая спроса на его услуги — это прямая, параллельная оси абсцисс.

Очевидно, что в иных случаях прямая спроса может занимать любое положение между двумя описанными крайними случаями.

Понимая все это, Маршалл предложил задавать изменение цены не в единицах денег, а в процентах. Как меняется спрос при изменении цены на 1%? Этот показатель Маршалл назвал эластичностью спроса.

Теперь мы можем сравнивать. Например, при снижении обеих цен на 1% спрос на жвачку увеличивается на 8%, а спрос на видеокассеты — на 2%. Спрос на жевательную резинку более эластичен. Чего будем заказывать больше? Правильно: жвачки.

Заметим, что для вычисления эластичности изменения обеих величин нужно брать по модулю, т.е. считая их обе положительными числами. Если этого не делать, тогда числитель дроби будет отрицательным при положительном знаменателе (при снижении цены) или наоборот (при повышении цены) и показатель эластичности окажется со знаком минус, что лишено экономического смысла. Формула эластичности такова:

где e — эластичность спроса на товар икс по цене.

Когда мы говорим об эластичности какого-то показателя, мы всегда должны указывать, по какому другому показателю дается эта эластичность. К примеру, мы можем представить себе кривую спроса на мороженое в зависимости от того, насколько жаркая погода на дворе. По оси абсцисс у нас опять будет количество покупок, но по оси ординат уже будет не цена одного "эскимо", а температура воздуха. И когда мы будем говорить о том, как изменение одного влияет на изменение другого, мы должны сказать: "эластичность спроса по температуре воздуха".

Показатель эластичности может использоваться, конечно, при изучении не только спроса, но и многих других показателей. Например, эластичность рыночного предложения по издержкам. Можно было бы вычислить эластичность уличных травм по степени гололедицы. Если бы мы умели представить последнюю в виде переменной величины с однородной единицей измерения, мы могли бы получить и соответствующую кривую, а значит, и узнать показатель эластичности: насколько растет число травм при увеличении гололедицы на 1%. Маршалл и его продолжатели выяснили несколько интересных свойств показателя эластичности и вывели из них ряд практических следствий. Но сперва постараемся дать более точное определение эластичности. Рассмотрим числитель дроби (2). Изменение количества в процентах можно алгебраически записать так:

где Q= q 2 - q 1 (см формулу (1)).

Точно таким же образом знаменатель дроби (2)

записывается алгебраически:

Теперь мы готовы к маленьким хитростям, которые скрывает от нас такой простенький показатель, как эластичность.

Для начала возьмем кривую спроса в виде прямой, как указано на рис 25-7.

Не кажется ли вам, что эластичность спроса по цене у такой кривой одинакова по всей ее длине? Если кажется, немедленно проверьте себя по формуле (5). Введите по обеим осям масштаб единиц и возьмите пару соседних точек поближе к оси ординат. А затем — другую пару соседних точек поближе к оси абсцисс. Если результат покажется вам странным, возьмите пару соседних точек где-то по \ середине. Вы убедитесь, что эластичность такой прямой спроса все время меняется. Возле оси абсцисс она приближается к 0, а по мере приближения к оси ординат эластичность может быть больше, чем сколь угодно большое число (стремится к бесконечности). Вот вам и прямая кривая спроса!

Из характера показателя эластичности ученые делают выводы, которые можно применять в бизнесе. Например: 1. Если на каком-то участке кривой спроса эластичность спроса по цене равна единице, то ни снижение цены, ни повышение цены в пределах этого участка не окажет влияния на сбыт данного товара.

Существует одна форма кривой, которая по всей своей длине будет иметь одинаковую эластичность, равную единице. Такова хорошо известная нам равнобокая гипербола, асимптотами которой служат координатные оси. Этот факт установил сам Маршалл.

2. Если эластичность спроса по цене меньше единицы, то цену товара можно повысить в пределах данного участка кривой, не опасаясь существенного снижения объема продаж и выручая этим дополнительную прибыль. Такая кривая называется неэластичной.

3. Если эластичность больше единицы (кривая эластична), то небольшое снижение цены может значительно увеличить объем продаж, так что убыток от снижения цены будет перекрыт ростом дохода от массы продаваемого товара.

Показатель эластичности и его свойства находят самое различное применение в экономической практике: при определении рыночной стратегии фирмы (повышать цену, понижать цену...), при изучении влияния налогов на цены и спрос и т.п.

Лонг ран и Шорт ран

Маршаллу удалось также ввести одно крайне важное уточнение в рассуждения экономистов всех времен. Объясним это на знакомом примере.

Мы помним концепцию ценности Рикардо (см. главу 16): относительная ценность двух товаров пропорциональна соотношению затрат труда на их производство. И мы кое-что выяснили о том, сколь уязвима такая концепция (мы рассмотрели далеко не всю критику, какая была высказана против нее).

А Маршалл как бы говорит критикам: "Постойте-ка! Вы-то сами знаете, о чем толкуете?" И объясняет, что Рикардо не так-то просто было бы ловить на слове, если бы он сказал то же самое, но с уточнениями. Некоторые из этих уточнений Рикардо, правда, и сам высказывал, только в других местах своей работы и не очень внятно. Например, что его определение ценности справедливо при одинаковых капиталах и равных нормах прибыли. Это можно у него найти.

Маршалл очень сожалеет, что одного уточнения у Рикардо не хватает, а именно: речь идет о длительном промежутке времени. Вот что должен был отметить Рикардо: он вовсе не имел в виду, что его правило пропорциональности соблюдается ежедневно. В коротких промежутках времени трудно отметить зависимость цен от затрат труда. Но в долговременном аспекте (при прочих равных условиях) соотношение цен двух товаров стремится к величине, равной соотношению трудовых затрат. Так должен был сказать Рикардо, по мнению Маршалла. Маршалл как раз ввел эти понятия: короткий период и долгий период, или кратковременный аспект и долговременный аспект (по-английски short run и long run). Этим он действительно устранил много путаницы как в трактовке прошлых теорий, так и в теориях настоящего и будущего.

Например, увеличение объема спроса на рыбу обычно повышает цену предложения рыбы. Но это можно говорить, только уточнив: в короткий период (год-два). Со временем рыболовов становится больше (так как их привлекает высокая цена на этот товар), возрастает рыночное предложение и цена возвращается к уровню, близкому к первоначальному. Перед нами картина: при кратковременных колебаниях цены она в долговременном аспекте держится на одном уровне.

Введение Маршаллом понятий о кратковременных и долговременных периодах помогло более точно анализировать влияние одних показателей на другие. Кроме того, это внесло ясность в различие между статическими и динамическими задачами (см. главу 22).

Теперь мы можем уточнить то, что говорилось в предыдущей главе относительно понятия прибыли. В долгом периоде чистый доход на капитал действительно стремится к величине, соответствующей ставке процента. Но в коротком периоде возможно получение капиталистом еще какой-то надбавки к указанной величине процента. И эту надбавку можно назвать "прибылью". Например, капиталист применяет новое изобретение, понижающее одну из статей издержек производства. Пока он один такой умный, он и получает ту самую "прибыль". Но постепенно (и довольно быстро) его конкуренты тоже начинают применять такое изобретение, рыночная цена несколько снижается, а чистый доход на капитал возвращается к величине, определяемой процентом.

Кстати, подобного характера "прибыль" (получаемую за счет использования какого-то особенного или даже уникального искусственного (не природного явления) Маршалл предложил называть квазирентой (мы уже упоминали о ней в главе 1б). Аналогия с рентой возникает оттого, что предприниматель использует особое преимущество, недоступное другим. Но "квази" ("как будто", "как бы") добавляется потому, что преимущество это не естественное, а искусственное.

А в главе 23 мы уже упоминали о понятии потребительского излишка, которое Маршалл изобрел вслед за Дюпюи. В отличие от первопроходца, однако, Маршалл всесторонне развил и само это понятие, и графический метод его применения. Вообще, благодаря Маршаллу в экономической науке получил право гражданства графический метод анализа, который до того был еще непривычен, а графики применялись редко и скорее в качестве иллюстрации.

Подобно Адаму Смиту до того Маршалл создал систему науки. Правда, масштаб его деяния был более скромным. Адам Смит строил свою систему хотя и используя множество готовых деталей, но все-таки, можно сказать, на голом месте, потому что это была первая попытка такого рода. Маршалл строил, конечно, не на голом месте. Более того, большая его заслуга в том и состоит, что он не стал разрушать сделанного ранее "до основанья...". Однако ему пришлось многое перестраивать, и часто — радикальным образом. Здание неоклассической науки, которое стало вырисовываться после Маршалла и благодаря ему, получало облик, значительно отличающийся от прежнего, но зато в нем можно было жить сообразно потребностям и стилю новой эпохи.

Понимая все это, Маршалл и предложил называть новую экономическую науку иначе, чем прежде. Вместо "политическая экономия" — "экономика" (economics).