Аграновский В. Вторая Древнейшая. Беседы о журналистике

ОГЛАВЛЕНИЕ

Создание концепции

«Разрешите любить!»

Последний пример выработки концепции:
«Редакция, разрешите любить! Или нет, лучше верните любовь! Ту любовь, о которой вы так хорошо пишете! Простите, я хочу сказать, что о любви писать вообще невозможно. Я буду писать о чувствах. Но вам нужны факты, что ж, факты есть.

Мне семнадцать лет, я ученик десятого класса. Далее: поступил на подготовительные курсы. Бросил. Занимался спортом — бросил. Увлекся электроникой — бросил. Увлекался музыкой — бросил. Писал стихи — бросил. Любил — люблю! Кто может запретить мне любить? Кто? Зачем они это делают, зачем врываются в душу, пытаются вырвать самое дорогое?!
Все началось с того, что я стал плохо заниматься, но как им объяснить, что я не могу больше, не могу! Довольно, сколько можно жить по маминой указке! Они никак не хотят понять, что мне не пять и не пятнадцать лет. Они не принимают тех изменений, которые произошли во мне. В последнее время я чувствую, у меня появился какой-то цинизм мыслей, я стал более раздражителен и невыдержан, но ведь это же не основание говорить мне: мы хотим спасти в тебе человека, тебе надо поступать в институт, получать диплом и «право на жизнь», устроиться в хорошем городе инженером, а не гнуть спину рабочим, а ты еще о чем-то думаешь, о «какой-то» любви!
Меня это страшно взбесило, и я бросил учебу. А они злятся и смеются над моим чувством, постоянно оскорбляют ее и меня.

Что мне делать? Что?!
Ударить отца? Так я убью его. Как я их презираю! Я несколько раз убегал из дома, за что получил сенсационную известность. Меня ловили и возвращали назад. Во всем районе меня называют «шальной турист». Вы, конечно, скажете, что я делаю «не то»: через каких-то шесть месяцев кончил бы школу — к тогда «сво-боден». Согласен. Но почему же за меня должна страдать она, ведь не могу же я ее не любить. Как смотреть ей в глаза после того, как встают на родительском собрании и при всех оскорбляют девушку, да так, как могут одни только взрослые! Зачем после всего этого я должен быть с ней рядом, в одном классе, за соседней партой?
Вы не поверите, но я был почти на всех предприятиях района: в карьере, на руднообогатительной фабрике, в туннельных проходках, но нигде меня не берут, ну конечно, хотят «спасти человека»! Тут уж действует самый главный председатель райисполкома, он даже грозил мне, что, если бы мои родители не были учителями, он нашел бы на меня управу.
Где же выход? Мне пришлось сказать ей: «Не люби, не надо, так будет лучше!» — «Ты трус! Ты боишься!» — выкрикнула она. Редакция, верните любовь! Напечатайте это письмо. Пусть знает она, пусть знают все: я люблю ее, слышите, я люблю!!!»
Письмо анонимное: обратного адреса нет, подписано «Сергей Т.». Но найти автора в принципе не сложно, так как анонимность прозрачная: город известен по штемпелю на конверте, юноша учится в десятом классе, родители — педагоги, в дело вмешивался председатель райисполкома, прозвище парня «шальной турист» — этого сверхдостаточно, чтобы расшифровать таинственное «Сергей Т.». Но стоит ли искать юношу, если он этого не хочет? — и такие вопросы приходится решать журналистам. Отложим пока решение до выработки концепции. Какие же мысли навевает прочитанное нами письмо?
Во-первых, мы сталкиваемся с вечной темой — темой любви, которой, как известно, все возрасты покорны, с одной стороны, а с другой — далеко не все возрасты одинаково относятся к тезису о покорности. Сколько писано об этом, сколько снято фильмов, сколько поставлено пьес! Школьник любит школьницу, родители против, вмешиваются педагоги — начало бродячего сюжета, одновременно старого и молодого, но неизменно трогающего читателя. На моей памяти, к примеру, двадцатипятилетней давности материал А. Каплера «Сапогом в душу», напечатанный в «Литературной газете» и наделавший много шума. Быть может, по-вторить? Время идет, появился новый читатель, ему неведомы прежние публикации, тем более что повторение никогда не повредит.
Однако и это уже будет «во-вторых», с течением времени меняется не только читатель, но и содержание проблемы. «Что теперь волны, вот раньше были волны!» — даже в этом суждении старого «морского волка» я улавливаю некую общую справедливость «постановки вопроса».
Иное содержание любви — с чем оно связано? Полагаю, кроме прочего, с явлением, называемым акселерацией. Откуда она взялась и надолго ли, никто толком не знает. Но факт остается фактом: происходит обгон интеллектуального роста физическим. «Кепка большая, — как говорил один мой знакомый следователь, — а ума по-прежнему!» Современные юноши и девушки, сохраняя «прежний» интеллект, по крайней мере по глубине его, физически вымахивают в таких «амбалов», что страшно становится. Из-за резко увеличенного потока информации и ее доступности им известно сегодня то, что в прошлом веке не снилось даже старцам.
Но более всего беспокоит в подростках продиктованное акселерацией стремление считать себя взрослыми: брать взрослую ответственность (а на каком основании?), по-взрослому решать (но чем решать — позвольте задать вопрос?), по-взрослому любить, но так и не преодолев юношеской инфантильности и «дет-скости» чувств, не говоря уже о «детскости» забот, связанных, положим, с процессом учебы. Физически и физиологически они, возможно, к этому готовы, а интеллект и психика отстают, вот тут-то и может поломаться человек — как важно это понимать нам, взрослым!
Профессиональные охотники знают: от крупного зверя надо бежать вверх по горе, потому что большой вес не пустит животное в гору. Известны случаи, когда дети, беря на себя физические нагрузки взрослых, погибали от инфарктов, не выдержав взятого веса: сердечко-то слабенькое! Вот так же и психика подростка не всегда выдерживает, и интеллект не всегда готов, и чувства, не задубленные опытом, часто «пропускают». Уверен: бедного Сергея Т. родители уже не раз показывали психиатру, а не успели — скоро покажут.
Если все так и если это неизбежно, то как воздух необходима повышенная чуткость взрослых к детям, а она в силу «похолодания», как назло, пониженная. Вот в чем, по-моему, самое страшное противоречие.
Если все так, необходимо предельно бережное отношение к первым чувствам молодого человека, а оно, как назло, предельно грубое, нетерпимое, без учета акселерации, о которой мы почти ничего не знаем, и, хотя наша опека подростка вроде бы продиктована заботой о нем, основана, по существу, на равнодушии к ребенку.
Если все так, вдвойне необходимо умное, тонкое, грамотное воспитание детей, а оно, к сожалению, безграмотное, тупое, примитивное, даже в таких семьях, где родители, как у Сергея Т., педагоги. Что же себе позволяют инженеры, бухгалтеры, слесари, трактористы, весьма далекие от педагогической науки? Да и есть ли она, педагогическая наука? Где доктор Спок со своей «системой позволительности»? Где Сухомлинский? Кто их пропагандирует, кто применяет?
Мы постоянно твердим подросткам, что они уже взрослые, что несут ответственность перед обществом. Мы делаем все, чтобы укоротить их детство, но, может быть, усугубляем тем самым издержки акселерации? Не лучше ли продлевать детство нашим детям, освободив их от ранней ответственности? Не лучше ли блокировать акселерацию вовсе не стремлением как можно раньше закрепить детей за профессиями, а созданием реальных условий для истинно детских забав, желаний, мыслей и чувств? Могу с уверенностью сказать, что Сергей Т., прожив на белом свете семнадцать лет и побывав за это время на всех предприятиях района, ни разу не лазал по веревочной лестнице, не играл в «Али-Бабу и сорок разбойников» или в «трех мушкетеров» и не испытывал потребности в нормальной дружбе с девчонкой из своего класса. Куда девалось это спокойное понятие «дружба», когда и как девальвировалось?
Конечно, хотя Джульетта и не собирала в свои тринадцать лет металлолом, она все же ухитрилась влюбиться в Ромео, что тут поделаешь, если любви покорны все возрасты, вот уж воистину. Но я почти убежден: если бы бедной девочке пришлось одновременно с любовью заниматься выбором себе профессии, вести какую-нибудь общественную работу и отдавать рапорты о количестве собранной ею макулатуры, она в тринадцать лет была бы уже прабабушкой. Разве наша сегодняшняя действительность опровергает это предположение? Посмотрите, сколько школьниц делают аборты, сколько страданий переживают от «любви с по-следствиями»! Одна ли акселерация в этом виновата? А наше настойчивое требование «взрослой» ответственности перед обществом? А наше воспитание, лишенное индивидуального подхода даже в семье? А то же «похолодание»? Я уж не говорю об аномалии — о потере идеалов некоторой частью молодежи, о неверии ее в завтрашний день, об отсутствии у нее Бога в голове...
Вот примерно мысли, с которыми можно ехать в командировку по письму Сергея Т. Они полемичны? Способны вызвать читательские возражения? И прекрасно! Если мы заставим читателя хотя бы задуматься над поставленными вопросами, можем считать нашу миссию исполненной. Не поленюсь напомнить еще раз: мне важно на этом примере продемонстрировать механизм формирования концепции, необходимость современного и желательно свежего подхода к любой теме, даже такой «вечной», как тема любви. Если хоть в какой-то мере мне удалось это сделать, я тоже могу считать свою миссию исполненной.
Теперь завяжем небольшой узелок на память. Дело в том, что изложенной концепции все же недостаточно, чтобы ехать в командировку и вплотную браться за сбор материала. Концепция должна быть обоснована в полной мере, а личного опыта и знаний журналиста обычно, как и в данном конкретном случае, хватает лишь для того, чтобы концепцию родить. Значит, надо «копать» дальше, вглубь, по уже намеченным маршрутам и набираться фундаментальных знаний.
Из всех возможных способов «копания» я, кажется, не помянул, однажды их перечисляя, обращение к словарям, например к словарю «живого великорусского языка» В.И. Даля. Вот уж истинный клад для нас, журналистов! Словарь назван толковым потому, написал В. Даль, что он не только переводит одно слово другим, но и толкует, объясняет подробности значения слов и понятий, им подчиненных. Добавлю от себя: и дает нам толчок для размышлений.
Попробую на примере письма Сергея Т. продемонстрировать полезность союза со словарем. Выпишем для начала несколько слов и понятий, которыми мы пользовались, размышляя над письмом, в надежде на то, что Даль поможет нам проникнуть в их глубину.
Итак: «любовь», «похолодание», «акселерация», «ответственность» — достаточно? Признаюсь: я рискую, потому что еще не знаю, что подарит нам В.И. Даль, Теперь — к словарю! «Любовь» — страсть, сердечная привязанность, склонность, вожделение — несколько толкований. А какое из них более всего подходит к нашему случаю? Кто может утверждать, что чувство семнадцатилетнего Сергея к однокласснице было «страстью» или «вожделением»? Быть может, всего лишь «склонностью» к ней, «сердечной привязанностью», что, по Далю, тоже «любовь»? И только стереотипное отношение взрослых к самому факту общения юноши и девушки вызвало всеобщий ажиотаж и спровоцировало аффектацию Сергея? Подобный ход мыслей должен побудить нас к тактичному выяснению «качества» Сережиной любви. А затем, возможно, мы получим основание сказать его родителям: «Уважаемые папа и мама, зачем вы понапрасну паникуете? Не трогайте сына! То, чего вы так опасаетесь, называется «привязанностью», которая либо пройдет, либо укрепится, но для того и другого нужно время. И его хватит, чтобы Сергей закончил десятый класс и спокойно выбрал себе профессию. Но только не лезьте ему сапогом в душу!»
И еще у Даля: «Нет выше той любви, как за друга душу свою полагать» — новая краска для правильного толкования поступков Сергея.
«Похолодание» — среди прочего вдруг натыкаемся в словаре: остывание! Выходит, если говорить о людях, они холодеют не только со стороны, как от лютого ветра, но еще «изнутри» — остывают, растрачивая тепло. Что-то в них, значит, было, да остыло! А что в таком случае было у родителей Сергея, когда и как истратилось?
«Акселерация» — увы, у Даля нет такого понятия, оно слишком новое, да и слово иностранное. Однако в переводе «акселерация» означает «убыстрение». Смотрим: «Убыстрить — дать чему-то более успешный ход». Успешный?! А мы невольно относимся к акселерации только лишь как к несчастью. Свежее толкование Даля помогает найти в акселерации и нечто положительное, «успешное», а если не найти, то хотя бы поискать. Кто ищет...
«Ответственность» — интересно, есть у Даля? Есть, как производное от слова «отвечать». Читаем: «Ответственность — долг, дать в чем-то отчет» . И все. Кому отчет и в чем — неизвестно. Однако понятно, что Даль понимает «ответственность» не как, положим, долг трудиться, а как долг дать отчет, трудиться же вроде бы не обязательно. Ну что ж, посмотрим в таком случае, как толкуют понятие современные словари. Находим в «Энциклопедическом»: «Ответственность — государственная, гражданская, по обязательству, солидарная...», но опять без расшифровки, без упоминания «социальной» ответственности и даже ответственности перед обществом. Выходит, отстал словарь от жизни? Предположим. Как же нам теперь выпутываться из лабиринта? Скажу так: прекрасно то, что мы в него попали, потому что немедленно оказались в положении людей ищущих и думаю-щих. Спасибо Далю.
Я попытался — надеюсь, не безуспешно — продемонстрировать полезность (во всяком случае, не вредность) углубления наших знаний с помощью словарей. Всего лишь только словарей! Добавлю к сказанному, что обращение к опыту прошлого ничуть не мешает правильно и современно понимать «вечные» понятия, при условии, что журналист находится в курсе самых последних теорий и представлений, живет заботами и проблемами сегодняшнего дня, не отрывается от действительности, не тонет в прошлом и не витает в безоблачном и слишком отдаленном будущем.
На этом я готов считать наши размышления вокруг письма Сергея Т. законченными. Теперь можно и в путь-дорогу?

ПОДКИДЫШИ
(Памфлет)

Есть ли будущее у комсомола?

Именно меня угораздило, как потом выяснилось, одним из первых советских журналистов заикнуться публично о «дачных» оргиях, разврате, пьянстве и мздоимстве в комсомольских верхах под видом теоретической учебы. Добавлю, чтобы не было кривотолков: практика эта укоренилась именно в руководящем составе почти всех рангов комсомольской элиты; рядовая масса, как всегда, во всем «таком» замешана не была. Год стоял 1977, сентябрь месяц. В командировку я выехал по письму оскорбленной жены молодого функционера; мог бы и без «наводки» найти адрес: ситуация была типичной для всего руководства, подхватившего вирус безнравственности и бесчестия. Статья в «Комсомолке» называлась так: «Вольские аномалии». Это значит, что мой осторожный Главный ре-дактор на всякий пожарный случай ввел в заголовок понятие «аномалия»: в отдельных магазинах нет отдельной колбасы. Уникальность провозглашалась как принцип нашей повседневности. Обобщать никто в ту пору вообще не решался. Мы полностью полагапись на эзопов язык и на понимание читателя, умевшего читать между строк.
Сказать про себя, что я был очень смелым спецкором, не могу. Хлопать дверью все боялись. Но знали (как и сегодня все знают), что наш Леонид Ильич Брежнев уже откровенно маразматирует, что не вяжет языком, что не всегда адекватен, а правит за него ка-марилья. Мы всех из его «команды» знали по именам и даже по прозвищам. Главным для нас, журналистов, было только одно: вякнуть (написать), и вякали многие. Но обнародовать наш писк могли только очень умные или слишком глупые главные редакторы изданий, мой Главный (из числа умных) решился, но я почти уверен, сначала подстраховавшись «наверху». Там тоже шла своя игра, от которой вся наша храбрость и зависела. Но это мои догадки. Истину обо всем сказанном не знаю. В экономических проблемах открытость была допустима (на грани фола); уже остро и блистательно выступал в «Известиях» мудрый Анатолий Аграновский и, кстати, не только он один. А тут — чистая идеология и (главное!) нравы, нравственность руководителей всех рангов! Почти недоступные для печати темы («говорю — комсомол, подразумеваю — партию» — работала крылатая формула Маяковского). Я уж не говорю о том, что пресса на «героев» почти не воздействовала: они, как святые коровы в Индии, недосягаемо шествовали по главным магистралям общественного мнения: попробуй, тронь их! Косточки потом не соберешь. Вот и появилась однажды тема, совершенно случайно обнаруженная мною на периферии: «Вольская аномалия». Не «областная и не столичная»: упаси вас Бог!
Нашел я сегодня тот номер, перечитал и понял : написал я настоящий донос (с именем и фамилией главного героя), причем даже без попытки анализировать явление и без просчета последствий для общества. Полный обвал! В ту пору, правда, о политике иначе писать не разрешили бы никому: могли позволить журналисту только прокукарекать, полагаясь на то, что хронические болезни общества можно лечить точечным воздействием, как это делает иглотерапия: поштучно искоренять зло. А сегодня, когда мы дожили наконец до возможности анализировать, искать причины и прогно-зировать следствия, пользоваться доносом как журналистским жанром — стыдно. Я уже имел честь говорить об этом в центральной печати, не грех повториться: превращать газеты в пропыленный склад негативных поступков-проступков-преступлений негоже, отбирая при этом хлеб у правоохранительных органов. Печать не «наводчик», не «агент-информатор», но телефонный и адресный справочник для судебной власти и следственных органов.
Помню, рассказав в «аномалии» про ситуацию, я сделал такой финал, который даже цитировать неприлично, но ради примера добровольно ложусь на плаху. Там мой отрицательный герой, понимая, что после публикации его «попросят» с должности, пришел ко мне в гостиницу прощаться (я написал: на сей раз без бутылочки) и сказал: в Вольске только что начали строить молокозавод, так не могу ли я походатайствовать перед партийным руководством, чтоб его туда директором направили? И я завершил материал словами (которые, произнесенные со сцены актерами, называют «в сторону»): «Поскольку мой герой вреден для комсомола, почему бы ему за вредность действительно молока не дать?» Ах, какой я остро-умный! Реплика прямо рассчитана на аплодисменты при финале спектакля и уходе артиста за кулисы. Занавес!
Как и некоторые мои читатели, я тоже вступил в свое время в комсомол, причем палкой меня туда не гнали: чистосердечное добровольное движение. Едва стукнуло четырнадцать (август сорок третьего военного года), я тут же подал заявление и с гордостью стал членом армии комсомольцев. Кстати, до сих пор среди множества мер измерения (тонна, сажень, миллиард, миллиметр, дюйм, поллитровка, локоть, минута, килограмм, секунда, уйма) прижилась у нас чудо-юдо «армия»: армия безработных, чиновников, студентов, расстрелянных врагов народа, школьников, «челноков» и «коробейников», спортсменов, даже только что родившихся на свет грудничков. Через полгода после «принятия присяги» родной комсомол расстался со мной по первому разряду, отлучив меня на три недели от себя, хотя мною не было совершено ни одного про-ступка, даже дерзости. Я прилюдно выступил в защиту чести одноклассника Яши Брука, оскорбленного на уроке истории нашей училкой привычным и «гордым» званием «жид» (пламенный привет от генерала Альберта Макашова!), немедленно призвав свой восьмой класс уйти с урока и объявить бойкот историчке, правда, назвав ее истеричкой. Моим недругам было обидно «за идею», и я пробкой вылетел из родного комсомола и еще из школы; но этот сюжет был уже из другой оперы. Тогда я впервые (но не в последний раз) понял, какая безжалостная и грубая сила перешла по наследству от отца к сыну (позже о кровной родственности между компартией и комсомолом мы специально поговорим).
Громкая в Красноярске история стала потом пьесой, названной «Аттестатом зрелости»: ее написала работающая тогда сотрудница местного радиокомитета, невольный свидетель моей недетской драмы. Правда, Лее Борисовне Гераскиной пришлось назвать меня Валентином Листовским, прибавить два года возраста и преподнести зрителю конфликт между школьником и учительницей из нравственно-национального аспекта в бытовой (юноша, столичная «штучка», сцепился с провинциальным педагогом); за все за это, кстати, обид у меня на автора не было и тогда, и сегодня, тем более что «героя» в киноверсии, потом снятой, играл молоденький Василий Лановой (какая, представьте, честь для прототипа!), да и вообще: я «профессионально» оценил и понял автора, искренно простив творческую душу и порыв драматургии.
Допою начатый раньше мотив о «Вольской аномалии» — в назидание молодым коллегам. Только не торопите меня, читатель, я стал за минувшие двадцать два года если не умнее, то требовательнее к журналистской профессии: сообразил, что писать газетчику всегда следует экологически чистыми текстами, это я говорю, имея в виду юридическую выверенность, чтобы не позволить новомодным опровергателям пользоваться чуть ли не единственными достижениями нашего общества в итоге последних крупных перемен, а именно: демократией и свободой слова. В суд подадут на журналиста и по миру без штанов пустят, обобрав до нитки за одну неосторожность. И правильно сделают, чтобы мы научились быть доказательными. И чтоб еще другим неповадно было.
Понимаю так: у дитя должны быть мать и отец, если не было, как у нашего комсомола, непорочного зачатия. Младенцев-близнецов Ромула и Рэма вскормила, как вы знаете, волчица: с едой, понятное дело, проблема решилась. Хуже было дело с идеологическим воспитанием. Папой нашего комсомола, самостийно ро-дившегося, объявила себя коммунистическая партия, присвоив имя Ленина. Вы вправе спросить: почему компартия не мама, если она женского рода? Отвечаю: вы спросили бы у Владимира Маяковского, почему он крылато сочинил: «народ и партия — близнецы-братья»? Возникает у меня странный вопрос: если в древние времена, как пишет Мишель Монтень, все люди одного возраста — братья, а кто старше годами — отцы, кто младше — дети , то как быть с рождением «вечно молодого» восьмидесятилетнего юбиляра — комсомола? Полагаю, что и Маяковского, и меня надо оставить в покое, тем более что ерничать с зачатием «сына компартии» я не намерен, и Маяковский тоже не кокетничал. Монтень вообще ни при чем и за наше время не в ответе.
Народ как был братом комсомола, так им и остался, тут вопросов быть не может. А с партией разобраться следует. Кто она? Пренебрежем идеологическим аспектом, оставим только пол и ориентацию с первичными половыми признаками. Попытаемся размышлять так: очень скоро выяснилась строгая, жесткая и даже кровавая иерархия в самой партии: возникли низы, которые беспрекословно подчинялись вышестоящим, а те совсем высокому этажу, и небожителями были, как известно, Владимир Ильич Ленин, потом сам Иосиф Виссарионович Сталин. Диктатура? Репрессии, ГУЛАГи, массовые расстрелы, террор идеологический и физический, межнациональная дружба народов (не на жизнь, а на смерть), подавление права на религиозные верования. Если так, то при чем братство людей?
Рискну предположить, что у комсомола в лице коммунистической партии явились одновременно и папа и мама. Специалисты такую «комбинацию», учитывая внутреннюю политическую жизнь, весьма напоминающую самодостаточность и замкнутость, называют по ана-логии, по образу и подобию бисексуальной. Впрочем, если обратиться к истории, внутренние отношения в партии складывались так, что сегодня «те» имели «этих», а завтра эти — вождей, послезавтра вожди — друг друга, а в конечном итоге, партия, не разделяя должностей, возраста и пола, будь то мужского или женского, поимела всех, как при свальном грехе. А над всеми царствовал Вождь Всех Народов, который мог поставить всю партию и народ в позу, известную нам по истории, по жизни, по художественной литературе. Ну что, развести в недоумении руками и дружным хором воскликнуть: что сие означает: диктатура партии или диктатура личности? Кому от этого легче?
Немая сцена, как в финале «Ревизора».
Я ко всему сказанному отношусь с печалью, философски и спокойно. Все это было с нами и в нашей стране. А что есть сегодня, сами можете посмотреть. А чем сердце успокоится? Иными словами: чего всем нам еще ждать от будущего? На наших с вами глазах стихийно (стихийно ли?) возрождается или реанимируется вечно молодой дедушка-комсомол, недавно вспомнив о своем 80-м юбилее, и этот процесс следует полагать естественным. Тем более что в его основе лежит ностальгическая тоска по легендарному прошлому и по желанному завтрашнему дню, который, как ни крутите, все же в их молодых руках. Будущее общества и страны уже показывает всем нам свое лицо: нет, не звериный оскал, не наивную улыбку, не легкомысленную уверенность, а всего лишь недоумение, а то и растерянность. Только что мы отметили День молодежи; разве вновь на всех на них «положат глаз» монархисты, национал-патриоты, сектанты, бритоголовые неофашисты, невнятные либеральные демократы, неоперившиеся нашдомовцы, ортодоксальные левые вкупе со странными «чистыми» демократами да еще с «яблочниками»?
Чьи они будут? Кто лишит их невинности? Какая организация развернет комсомол лицом к кому-то из мною перечисленных? Или из молодых, как уже было когда-то в СССР, именно коммунисты, пойдя отработанным путем, начнут готовить свежие кадры для передачи по инстанции: от пионеров-бойскаутов в комсомол, из комсомола в инструкторы райкомов, оттуда в города, области и республики, оттуда прямой дорогой властям: в Думу, в правительство, в средства массовой информации, в судебные и прокурорские должности, а там полшага до бизнеса с банками и криминальными структурами.
Тактика и стратегия прочих потребителей из живого питомника молодежных вожаков и чиновников лично мне неизвестны. Знаю только то, то рядовая масса молодых останется, как всегда, без пирога: при своих. Круговорот природы продолжается.
Понимаю, что мой прогноз не сладок. Но, по мнению Казинса, отрицательные прогнозы обладают сами по себе «эффектом топора». Но и промолчать я не решился, помня любимую пословицу Нерона: «Кто ничего не услышит, тот ничего не оценит». Кто, когда и кому подсунет молодежные движения, я не ведаю. Уверен только в том, что нынешние девушки и юноши просто так не сдадутся, не позволят собой манипулировать, словно марионетками; иначе все они на долгие годы вновь превратятся в подкидышей. Вся надежда на то, что уже выработался иммунитет.
Неужто еще не наелись?

Новая газета. 1999, 4 апреля