Ренан Э. Марк Аврелий и конец античного мира

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава XXXIII. Христианская империя

Итак, несмотря на некоторые кажущиеся противоречия, давние и глубокие причины требовали, чтобы империя сделалась христианской. Христианское учение о происхождении власти казалось нарочно созданным, чтобы сделаться учением римского государства. Власть любит власть. Людей настолько консервативных, как епископы, должна была страшно соблазнять мысль о примирении с общественной силой, действие коей они вообще признавали полезным. Иисус преподал правило. Для него, образ на монете высший критерий законности, далее коего углубляться не следует. В разгар царствования Нерона, св. Павел писал: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению». Несколышми годами позднее, Петр или тот, кто от имени его писал послание, известное под именем Prima Petri, выражается почти таким же образом. Климент также преданнейший верноподданный Римской империи. Наконец, мы видели, что св. Лука с полным уважением относится к императорской власти и принимает предосторожности, чтобы ее не оскорбить.

Конечно, были экзальтированные христиане, которые вполне разделяли негодование евреев и мечтали единственно о разрушении идолопоклоннического города, отожествляемого ими с Вавилоном. Таковы были авторы апокалипсисов и авторы сказаний Сивиллы. Для них Христос и цезарь были понятия несогласимые.

Но верующие больших церквей смотрели на вопрос совершенно иначе. В 70 году, иерусалимская церковь, под влиянием чувства более христианского, чем патриотического, покинула революционный город и пошла искать мира за Иорданом. Во времена восстания Бар-Козибы, отчужденность выяснилась еще резче. Ни один христианин не захотел принять участия в этой попытке слепого отчаяния. В своих апологиях, св. Юстин никогда не оспаривает принципа империи; он хочет, чтобы империя ознакомилась с христианским учением, одобрила его, так сказать, скрепила его своею подписью и наказала тех, которые на него клеветали. Мы видели, что первый ученый времен Марка Аврелия, Мелитон, епископ сардский, предлагал империи свои услуги еще гораздо определеннее и изображал христианство, как основу наследственной империи по божественному праву. В своем трактате «Об истине», сохранившемся на сирийском языке, Мелитон выражается как епископ IV века, который бы объяснял Феодосию, что его первейший долг обеспечить торжество истины (не сказав нам, увы по какому признаку узнается истина). Все апологеты льстят любимой идее императоров о наследственности в прямой линии, и уверяют их, что молитвы христиан доставят после их смерти престол их сыну. Когда империя станет христианской, то преследуемые сегодня найдут, что вмешательство государства в область совести вполне законно.

Ненависть между христианством и империей была ненавистью людей, которые со временем должны полюбить друг друга. При Северах, язык церкви остается тем же, каким был при Антонинах, жалобным и нежным. Апологеты выставляют на показ своего рода легитимизм, притязание, будто церковь всегда, с самого начала, приветствовала императора. Принцип св. Павла приносил свои плоды: «Всякая власть от Бога; держащий меч получил его от Бога на добро».

Такое корректное отношение к власти обусловливалось внешней необходимостью столько же, сколько и принцицами, преподанными церкви ее основателями. Церковь уже сделалась больной ассоциацией и прежде всего была по существу консервативна; она нуждалась в порядке и законных гарантиях. Это удивительно проявилось в деле Павла Самосатского, антиохийского епископа при Аврелиане. В это время, епископ антиохийский уже мог считаться высокопоставленным лицом. Имущество церкви было в его руках; множество народа жило его милостями. Павел был человек блестящий, чуждый мистицизма, светский, роскошный вельможа, старавшийся сделать христианство приемлемым для светских людей и власти. Как и следовало ожидать, пиетисты признали его еретиком и добились его смещения. Павел воспротивился и отказался покинуть епископский дом. Вот что смиряет самые гордые секты: они являются собственницами; а кто же может разрешить вопрос о владении или пользовании, как не гражданская власть? Вопрос был представлен императору, бывшему тогда в Антиохии, и последовало оригинальное зрелище императора, язычника и гонителя, призванного решить, кто был настоящий епископ. Аврелиан проявил в этом случае довольно замечательный светский здравый смысл. Он потребовал переписку обоих епископов, отметил того из них, который имел сношения с Римом и Италией, и решил, что он и был епиокоп антиохийский.

В богословском отношении, это решение могло бы подать повод ко многим возражениям, но тут становился очевидным тот факт, что христианство уже не могло существовать без империи, и, с другой стороны, что для империи всего бы лучше было признать христианство государственной религией. Мир жаждал религии общин, церквей или синагог, молелен, такой религии, где бы сущность культа заключалась в собрании, в союзе, в братстве. Христианство удовлетворяло всем этим условиям. Его чудесный культ, чистая нравственность, превосходно организованное духовенство обеспечивали за ним будущее.

Несколько уже раз, в течение III века, эта историческая необходимость едва не осуществилась. Это в особенности видно при сирийских императорах, которые, в качестве иностранцев низкого происхождения, не были стеснены предрассудками, и, несмотря на свои пороки, проявили широту взглядов и терпимость, до тех пор небывалые. To же повторилось при Филиппе Аравитянине, на востоке при Зиновии, и вообще при императорах, которые по своему происхождению были чужды римского патриотизма.

Борьба возобновилась с новою яростью, когда великие реформаторы, Доиклетиан и Максимиан, сочли возможным дать империи новую жизнь. Церковь восторжествовала, благодаря своим мученикам. Римская гордость уступила. Константин убедился во внутренней силе церкви и в том, что народы Малой Азии, Сирии, Фракии, Македонии, словом, восточной части империи, уже более чем на половину перешли в христианство. Его мать, бывшая ранее трактирной служанкой в Никомидии, прельстила его картинами восточной империи, с центром близ Никеи, которая бы опиралась на сочувствие епископов и на массы бедных, расписанных по церквам и составлявших в больших городах общественное мнение. Константин положил начало тому, что назвали «церковным миром», но что в действительности было господством церкви. С точки зрения Запада, это нас удивляет; так как там хриетиане составляли лишь незначительное меньшинство. На Востоке, политика Константина была не только естественна, но обязательна.

Реакция Юлиана была бессодержателышм капризом. После борьбы, наступила интимная связь и любовь. Феодосий положил начало христианской империи, то есть тому, что церковь в продолжение многовековой своей жизни всего больше любила, империи теократической, коей церковь совтавляет основную раму, и которая, даже после ее разрушения варварами, остается вечной мечтой христианской совести, по крайней мере в романских странах. Многие, действительно, вообразили, что с Феодосием христианство достигло конечной своей цели. Империя и христианство отождествились до такой степени, что многие ученые стали понимать конец империи, как конец света, и применили к этому событию апокалипсические образы конечной катастрофы. Восточная церковь, которую варвары не стесняли в ее развитии, никогда не расставалась с этим идеалом; Константин и Феодосий остались ее полюсами; она до сих пор за них держится, по крайней мере, в России. Огромное общественное ослабление, составляющее необходимое последствие такого порядка вещей, обнаружилось вскоре. Пожираемая монахизмом и теократией, восточная империя явилась готовой добычей ислама, христианин сделался на Востоке существом низшего порядка. Получился тот страшный результат, что страны, которые создали христианство, стали жертвой своего дела. Палестина, Сирия, Египет, Кипр, Малая Азия, Македония являются теперь странами погибшими для цивилизации и подчиненными самому суровому игу нехристианской расы.

К счастью, на Западе дела приняли совершенно иное направление. Западная христианская империя вскоре погибла. Город Рим получил от Константина самый тяжелый удар, когда-либо им испытанный. В выгоде от Константина осталось, конечно, христианство; но прежде всего Восток. Co времени смерти Марка Аврелия, Восток, то есть половина империи, говорившая по-гречески, стал более и более брать верх над Западом, говорившим по-латыни. Восток был свободнее, живее, цивилнзованнее, политичнее. Уже Диоклетиан перенес средоточие всех дел в Никомидию. Построив на Босфоре Новый Рим, Константин заставил старый Рим быть только столицей Запада. Таким образом, обе половины империи стали почти чуждыми одна другой. Константин был истинным виновником раскола между латинской и греческой церковью. Можно также сказать, что он подготовил отдаленную причину возникновения ислама. Христиане, говорившие по-сирийски и по-арабски, преследуемые или нелюбимые византийскими императорами, сделались одним из важнейших элементов в составе будущих последователей Магомета.

Перевороты, последовавшие за разделением двух империй, нашествия варваров, которые миновали Константинополь и всею тяжестью обрушились на Рим, низвели древнюю столицу мира до роли ограниченной, часто смиренной. Церковное глевенство Рима, столь очевидное во II и III веке, уже не существует с тех пор, как Восток получил обособлелную жизнь и отдельную столицу. Христианская империя, зто восточная империя, с своими вселенскими соборами, православными императорами и придворным духовенством. Так шло дело до VIII века. Рим, между тем, постепенно возмещал себе утраченное, благодаря серьезности и глубине своего организационного мастерства. Мощные были люди св. Дамас, св. Лев, Григорий Великий. С изумительным мужеством папство работает над обращением варваров; оно привязывает их к себе, делает их своими клиентами, подданными.

Высшим созданием политики папства был его союз с Карловингским домом, и смелый шаг, которым оно восстановило в этом доме западную империю, умершую 324 года перед тем. В действительности, западная империя была разрушена лишь по-видимому. Ее предания жили в высшем римском духовенстве. Римская церковь была, так сказать, хранительницей печати древней империи, и воспользовалась ей, чтобы подложным образом придать подлинность неслыханному акту дня Рождества 800 года. Мечта о христианской империи возродилась. Духовной власти необходим светский меч, светский викарий. В природе христианства отсутствует военный дух, присущий, например, исламу; она не могла выделить из себя ополчения; значит, оно должно было получить его извне, от империи, от варваров, от верховной власти, установленной епископами. Отсюда до мусульманского кадифата бесконечно далеко. Даже в средние века, когда папство допускает и провозглашает мысль о вооруженном христианстве, ни папа, ни его легаты никогда не становятся военными вождями. Священная империя, с варваром Феодосием, держашим меч для защиты Христовой церкви, вот идеал латинского папства. Запад спасся от него, лишь благодаря германской строптивости и парадоксальному гению Григория VII. Папа и император поссорились на смерть; национальности, задушенные Константинопольской христианской империей, получили возможность развиваться на Западе, и свободе был открыт путь.

Эта свобода почти ни в чем не была делом христианства. Христианская верховная власть даруется Богом. Государь, намеченный духовенством, помазанник Божий. А государю милостью Божьей слишком трудно быть конституционным государем. Трон и алтарь становятся неразделимыми выражениями. Теократия — такой яд, от которого нельзя очиститься. Понадобились протестантство и революция, чтобы возникла мысль о возможности либерального христианства, и это либеральное христианство, без папы и государя, еще недостаточно себя показало, чтобы можно было говорить о нем, как о факте достоверном и прочном в истории человечества.