Ренан Э. Марк Аврелий и конец античного мира

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава XXXIV. Позднейшие превращения

Таким образом, религия, созданная для внутреннего утешения совсем маленького кружка избранников, сделалась, по неслыханному счастью, религией миллионов людей, составляющих самую деятельную часть человечества. В победах религиозного порядка еще более, нежели в других, побежденные предписывают законы победителям. Вступая в маленькие церкви праведников, толпы вносят в них свои несовершенства, иногда свои пороки. Усваивая себе культ, не для нее созданный, каждая расаипреобразовывает его по потребностям своего воображения и сердца.

В первоначальном христианском представлении, христианин был совершенен; грешник, уже по одному тому, что он был грешник, переставал быть христианином. Когда начались массовые обращения целыми городами, все изменилось. Предписания евангельекого самоотвержения и отречения стали неприменимы; их превратили в советы, предназначенные исключительно для тех, которые стремились к совершенству. Где же могло осуществиться это совершенство? Свет, каков он есть, исключает его совершенно. Тот, кто покусился бы применять в свете букву Евангелия, разыграл бы роль простофили и идиота. Оставался монастырь. Логика вновь вступала в свои права. Христианская мораль, мораль маленьких общин и людей, удалившихся от мира, создавала для себя необходимую ей среду. Евангелие должно было привести к монастырю. Христианство, вполне организованное, не может обойтись без монастырей, то есть без мест, где евангельская жизнь, невозможная нигде больше, могла бы быть применяема. Монастырь есть совершенная церковь; монах — истинный христианин. Поэтому, самые действительные задачи христианства выполняются только монашескими орденами. Эти ордена не только не были проказой, привязавшейся извне к делу Иисуса, но были, напротив, внутренним, неизбежным последствием этого дела. На Западе они имели более преимуществ, чем неудобств, потому что германское завоевание выставило против монаха могучую военную касту; Восток, напротив, был действительно изъеден монахизмом, представлявшим лишь самую лживую внешность христианского совершенства.

Посредственная нравственность и природная склонность к идолопоклонству, вот те жалкие настроения, которые вносили в церковь толпы, загнанные туда, частью насильно, с конца IV века. Человек не изменяется в один день. Крещение не производит мгновенных чудотворных действий. Эти языческие массы, едва ознакомленные с Евангелием, оставались теми же, какими были накануне обращения: на Востоке, злыми, эгоистичными, развращенными; на Западе, грубыми и суеверными. В том, что касалось морали, церкви достаточно было настаивать на своих правилах, которые почти все значились в книгах, почитаемых каноническими. В том, что касалось суеверия, задача быда гораздо щекотливее. Перемены религии, говоря вообще, бывают только наружными. Каковы бы ни были его обращения или отступничества, человек остается верен первому культу, который он исповедывал и более или менее любил. В церковь вошло множество идолопоклонников, нисколько не изменившихся в сущности и передававших те же настроения своим детям. В религиозной общине, которая до сих пор была всего более чужда суеверию, оно теперь полилось многоводной струей.

Если исключить некоторые восточные секты, то первые христиане были самыми несуевернейшими из людей. Христианин, еврей могли быть фанатиками; но они не были суеверны, как галлы или пафлагонийцы. У них не было амулетов, ни священных изображений, ни предметов культа, кроме божественных ипостасей. Обращенные язычники не могли приспособиться к такой простоте. Культ мучеников был первой уступкой, вырванной человеческой слабостью у слабости духовенства, которое хотело быть всем для всех, чтобы всех привести к Иисусу Христу. Святые тела проявили чудотворную силу, сделались талисманами. Места их успокоения были отмечены особой святостью, предпочтительно перед другими местами, посвященными Богу. Отсутствие всякого понятия о законах природы вскоре открыло путь необузданному чудотворству. Расы кельтская и италийская, составляющия основу населения Запада, самые суевернейшие из рас. Множество верований, которые первобытное христианство признало бы святотатственными, проникли таким образом в церковь. Та делала все, что могла. Ее старания улучшить и воспитать грубые новообращенные толпы представляют одну из лучших страниц человеческой истории в продолжение пяти или шести столетий, соборы заняты борьбой с древннми натуралистскими суевериями, но ревнителям чистой веры пришлось уступить. Св. Григорий Великий помирился с этим и советовал миссионерам не уничтожать обрядов и мест поклонения англо-саксов, а только посвящать их новому культу.

Таким образом, произошло странное явление; пышная растительность языческих басен и верований, которую первобытное христианство считало себя призванным уничтожить, сохранилась в наибольшей своей части. Христианству не удалось, как удалось исламу, уничтожить «времена невежества», т. е. воспоминания о предшествовавшем; напротив, оно сохранило почти все эти воспоминания, скрыв их под легким хрисгианским налетом. Грвгорий Турский так же суеверен, как Элиан или Элий Аристид. В VI, VII, VIII, IX, X веке, мир пребывает в язычестве более грубом, чем когда-либо. Ранее успехов начального образования в наши дни, наши крестьяне не отступались ни от одного из своих маленьких галльских божков. Поклонение святым было покровом, под которым восстановился политеизм. Это нашествие идолопоклоннического духа прискорбно обесчестило новейший католицизм. Сумасбродства Лурда и Салетты, размножение чудотворных икон, Святое Сердце, обеты, богомолия делают из современного католицизма, по крайней мере в известных странах, религию, настолько же материалистическую, как любой культ Сирии, побораемый Иоаном Златоустом или прекращенный эдиктами императоров. Церковь действительно занимала по отношению к языческим культам, два положения: или борьбы на смерть, как в Афаке и Финикии; или компромисса в тех случаях, когда старое верование более или менее податливо принимало христианскую окраску. Всякий язычник, принимавший христианство во II и III в., ненавидел прежнюю свою религию; тот, кто его крестил, требовал, чтобы он возненавидел своих прежних богов. Этого не делали ни с галльским поселянином, ни с франкским, или англо-саксонским воином; его прежняя религия считалась столь незначителъной, что не заслуживала ненависти, ни серьезного опровержения.

Ту же любезность, которую христианство, сделавшееся религией массы, оказало древним культам, оно проявило и по отношению ко многим греческим предрассудкам. Оно как бы устыдилось своего еврейского происхождения, и всячески старалось его скрыть. Мы видели, что гностики и автор послания к Диогнету выражались в том смысле, будто они верят, что христианство родилось самопочинно, без огношения к иудаизму. Ориген, Евсевий не смеют этого говорить, так как факты им слишком хорошо известны; но св. Иоанн Златоуст и вообще отцы, получившие высшее эллинское образование, не знают истинных корней христианства и не хотят их знать. Они отбрасывают всю иудео-христианскую и хилиастическую литературу; православная церковь преследует произведение этой литературы, и эти книги спасаются лишь в том случае, если уж имеются их переводы на латинский или восточные языки — Апокалипсис Иоанна спасся единственно в виду его кровной связи с самым сердцем канона. Пресекаются в самом корне стремления к единобожному христианству, без примеси метафизики и мифологии, к христиааству, мало различающемуся от рационального иудейства. Именно такой была попытка Знновии и Павла Самосатского. Подобные стремления произвели бы христианство простое в виде продолжения иудаизма, нечто сходное с тем, чем явился ислам. Если бы они удались, то, конечно, предупредили бы успех Магомета у арабов и сирийцев. Сколько фаватизма тогда бы не проявилось! Христианство есть издание иудаизма, приспособленное к вкусу индо-европейскому; ислам есть издание иудаизма, приспособленное ко вкусу арабов. Магомет, в сущности, только возвратился к иудео-хрнстианству Зиновии, в силу реакции против метафизического политеизма Никейского собора и последующих соборов.

Другим последствием происходивших в IV, V веке массовых обращений было все более и более резкое обособление духовенетва от народа. Эти невежественные толпы могли только слушать. Церковь очень скоро пришла к тому, что сделалась исключительно духовенством. Такое превращение не только не возвысило средний уровень христианства, а, напротив, понизило его. Опыт доказывает, что маленькие церкви, не имеющие духовенства, либеральнее больших. В Англии, квакеры и методисты больше сделали для церковного либерализма, чем установленная церковь. В противность тому, что мы видели во II веке, когда высокий, разумный авторитет епископов и пресвитеров отсекал крайности и сумасбродства, теперь и отныне станут для духовенства законом потребности самой низменной его части. Соборы повинуются монашеским толпам, низменнейшим фанатизмам. Во всех соборах берет верх наиболее суеверный догмат. Арианство, оказавшее редкую заслугу обращения германцев ранее их вступления в империю, и которое могло бы дать миру христианство, способное сделаться рациональным, задушено грубостью духовенства, которое требует нелепости. В средние века, это духовенство становится феодальным. Евангелие, книга демократическая по преимуществу, захватывается теми, которые взяли на себя его истолкование, и те благоразумно скрывают все ее смелости.

Итак, христианство подверглось той участи, что победа почти довела его до погибели, как корабль, который бы едва не затонул по вине набившихся в него грубых пассажиров. Никогда основатель религии не имел последователей, которые бы меньше на него походил, нежели Иисус. Иисус горадо более великий еврей, нежели великий человек; его ученики превратили его в нечто всего более антиеврейское, в человека-Бога. Прибавки к его делу, сделанные суеверием, метафизикой и политикой, совершенно закрыли великого пророка, так что всякая реформа христианства должна состоять, по-видимому, в отсечении фиоритур, прибавленных нашими языческими предками, и в возвращении к чистому Иисусу. Но величайшая ошибка, в какую можно впасть при изучении истории религий, заключается в мнении, что религии имеют внутреннюю, собственно им принадлежащую, абсолютную ценность. Ценность религии зависить от народов, которые их принимают. Ислам был полезен или пагубен, в зависимости от рас, которыми он был усвоен. У приниженных народов Востока, христианство очень плохая религия, внушающая очень мало добродетели. Действительно плодотворным христианство стало у наших западных рас, кельтских, германских, итальянских.

Совершенно еврейское при своем возникновении, христианство постепенно совлекло с себя почти все, что передала ему раса; так что мнение тех, которые его считают религией по преимуществу арийской, справедливо во многих отношениях. Целые века мы в него влагали все навыки нашего чувства, все наши стремления, достоинства, недостатки. Толкование, в силу которого христианство как бы пребывало уже изваянным внутри Ветхого Завета, ошибочно в высшей степени. Христианство было разрывом с иудаизмом, упразднением Торы. Св. Бернард, Франциск Ассисский, св. Елизавета, св. Терезия, Франциск Салийский, Винцент де Поль, Фенелон, Чаннинг ни в чем не были евреями. Это люди нашей расы, чувствующие нашими сосудами, мыслящие — нашим мозгом. Христианство было традиционной канвой, на которой они изображали свои творческие мечты; но их гений всецело принадлежит им. Каждая раса, заимствуя порядки прошлого, приписывает их себе, делает их своими. Таким образом, Библия принесла плоды, которые не принадлежат ей. Иудаизм был только дичком, на котором арийская раса вырастила свой цвет. В Англии, в Шотландии, Библия сделалась народной книгой той арийской ветви, которая всех менее похожа на евреев. Вот каким образом христианство, столь очевидно еврейское по происхождению, сделалось национальной религией европейских рас, которые принесли ему в жертву свою древнюю мифологию.

Отказ от наших древних племенных традиций в пользу христианской святыни, отказ в сущности несерьезный, был по внешности так безусловен, что прошло около полуторы тысячи лет, раньше чем явилась возможность вновь заговорить о совершившемся факте. Могучее пробуждение национальных стремлений проявившееся в XIX веке, это своего рода воскресение умерших рас, происходящее на наших глазах, не могло не вызвать воспоминания о нашем отречении перед сынами Сима и не послужить в этом отношении почвой, для известной реакции. Хотя, конечно, вне кабинетов сравнительной мифологии, никто теперь не подумает о воскрешении германских, пелазгических, кельтских и славянских божеств, но для христианства все-таки было бы лучше, чтобы эти опасные образы исчезли бесследно, как это произошло при водворении ислама. Расам, претендующим на благородство и самобытность во всем, показалось обядным быть в религии вассалами презираемой семьи. Пылкие германцы не скрыли своего оскорбления; несколько кельтоманов проявили подобные же чувства. Греки, которым воспоминания о древнем эллинизме возвратили их значение в мире, не скрыли от себя, что христианство было с их стороны отступничеством. Греки, германцы и кельты утешились, сказав себе, что если они и приняли христианство, то все-таки преобразовали его и сделали его своим национальным достоянием. Тем не менее, справедливо, что современный расовый принцип повредил христианству. Религиозное воздействие иудаизма выяснилось громадным. Одновременно увидали и недостатки Израиля и его величие; устыдились того, что сделались евреями, точно так же, как экзальтированные германские патриоты сочли себя вынужденными относиться тем враждебнее к французскому XVII и XVIII веку, чем более они им были обязаны.

Еще иная причина сильно подорвала в наши дни религию, которую наши предки исповедывали с чувством столь полного удовлетворения. Отрицание сверхъестественного сделалось абсолютным догматом для всякого культурного ума. История физического и нравственного мира представляется нам, как развитие, причины которого содержатся в нем самом, исключая возможности чуда, т. е. вмешательства обдуманной сторонней воли. А с точки зрения христианства, история мира есть лишь ряд чудес. Сотворение, история еврейского народа, роль Иисуса, даже перегнанные либеральнейшим толкованием, оставляют осадок сверхъестественного, который невозможно ни уничтожить, ни преобразовать. Семитические единобожные религии по существу враждебны естественным наукам, которые им кажутся умалением, почти отрицанием Бога. Бог все сотворил и теперь все творит, вот их объяснение всего. Христианство, хотя и не довело этого догмата до таких крайностей, как ислам, предполагает откровение, т. е. чудо, такой факт, который никогда еще не был удостоверен наукой. Между христианством и наукой борьба, стала быть, неизбежна; один из двух противников должен пасть.

С XIII века, то есть с тех пор, как вследствие изучения книг Аристотеля и Авероэса, научное мышление начинает пробуждаться в латинских странах, и до XVI века церковь, располагая правительственной властью, успевала подавлять своего противника; но в XVII веке научные открытия слишком блистательны, чтобы их можно было заглушить. Церковь еще достаточно сильна, чтобы глубоко потрясти жизнь Галилея, чтобы тревожить Декарта, но не настолько, чтобы помешать их открытиям сделаться законом для мыслящих людей. В XVIII веке, разум торжествует; к 1800 году, почти ни один образованный человек уже не верит в сверхъестественное. Последующие реакции были лишь незначащими приостановками. Если многие робкие умы, из страха перед великими социальными вопросами, не позволяют себе быть логическими, то народ в городах и селах более и более удаляется от христианства и сверхъестественаое ежедневно теряет приверженцев.

Что же сделало хрнстианство, для защиты своей против этого грозного приступа, который сметет его, если оно не бросит некоторых безнадежных позиций? Реформа XVI века была, конечно, мудрым консервативным делом. Протестантизм уменьшал ежедневные проявления сверхъестественного; он возвращался в известном смысле к первобытному христианству и сводил к немногому идолопокионннческую и языческую часть культа. Но принцип чуда, в особенности в том, что касалось вдохновения книг, был сохранен. К тому же эта реформа не могла распространиться на все христианство; ее обгонял рационализм, который, вероятно, уничтожит подлежащее реформе раньше, чем реформа совершится. Протестантнзм спасет христианство только в том случае, если он дойдет до полного рационализма, если объеднится со всеми свободнымя умами, программа которых может быть выражена таким образом:

«Велик и великолепен мир, и, несмотря на все окружающие его неясности, мы видим в нем плод внутреннего стремления к добру, высшей доброты. Христианство поразительнейшее из усилий, последовательно проявлявшихся в истории дяя создания идеала света и справедливости. Хотя первый черенок его был еврейский, христианство, с течением времени, сделалось общим делом человечества; каждая раса вложила в него особый уделенный ей дар, лучшее, что в ней было. Бог не присутствует в нем исключительно, но присутствует в нем более, чем во всяком другом религиозном и нравственном развитии. Христианство фактически религия цивилизованных народов; каждая нация усваивает его себе в различном смысле, в зависимости от степени своей умственной культуры. Свободномыслящий, который обходится без него совершенно, имеет на это право; но свободномыслящий является лишь в высокой степени почтенным единичным случаем; его умственное и нравственное положение не может еще быть положением нации или человечества.

«Сохраним же христианство, с чувством любви к его высокому нравствеяному достоинству, к его величественной истории, к красоте его священных книг. Эти книги, конечно, только книги; к ним должно прилагать те же правила толкования и критики, что и к другим книгам; но они составляют религиозный архив человечества; даже слабые их части достойны почтения. Тоже и относительно догмата; почтим, не становясь их рабами, эти формулы, под которыми четырнадцать веков поклонялись божественной мудрости. He допуская ни частного чуда, ни ограниченного вдохновения, преклонимся перед высшим чудом этой великой церкви, неистощимой матери постоянно изменяющихся проявлений. Что касается культа, постараемся освободить его от оскорбительных шлаков, будем считать его во всяком случае делом второстепенным, не имеющим ценности, помимо чувств, которые в него влагаются».

Если бы многие христиане пошли по такому направлению, то можно было бы верить в будущее христианство. Но, за исключением либеральных протестантских общин, большие христиаиские массы ни в чем не изменили своего отношения к вопросу. Католицизм продолжает, с какой-то отчаянной яростью, зарываться в свою веру в чудесное. Правоверный протестантизм неподвижен. А в это время народный рационализм, неизбежное последствие устава народного просвещения и демократических учреждений, оставляет храмы пустующими, умножает часто гражданские браки и погребения. He удастся возвратить население больших городов в прежние церкви; а сельский люд туда ходит только по привычке. Между тем, церковь не может держаться без народа; церковь народное место. С другой стороны, католическая тиария и сделала в в последние годы столько ошибок, что как политическая сила как бы истощилась. В среде католицизма предстоит, следовательно, грозный кризис. Вероятно, что часть этого великого тела будет упорствовать в своем идолопоклонстве и останется, рядом с современным движением, как параллельный противопоток стоячей и загнившей воды. Другая часть будет жить, и, отказавшись от сверхъестественных заблуждений, соединитея с либеральным протестантизмом, с просвещенным израильтизмом, с идеалистической философией, чтобы идти на завоевание чистой религии «в духе и истине».

Какова бы ни была религиозная будущность человечества, несомненно то, что Иисус займет в ней место громадное. Он был основателем хрнстианства, и христианство остается руслом, великой религиозной рекой человечества, в которую влились притоки с самых противоположных точек горизонта. В этой смеси никакой источник не может уже сказать: «Вот моя вода». Но не забудем первоначально ручейка, ключа в горе, верхнего течения, где река, позднее широкая, как Амазонка, текла сначала в русле, шириной в шаг. Картину этого верхнего течения я и задумал представить. Почту себя счастливым, если изобразил во всей истине, сколько было на этих высоких вершинах живительной влаги и силы, впечатлений то горячих, то леденящих, божественной жизни и общения с небом! Создатели христианства по праву занимают первое место в поклонении человечества. Эти люди далеко уступали нам в знании действительности; но им не было равных по глубине убеждения и самоотвержению. А основывает именно это. Прочность сооружения прямо зависит от суммы добродетели, то есть, самоотвержений, заложенных в его основание.

В этом сооружении, разрушенном временем, сколько еще превосходных камней, которые могли бы быть употреблены и в настоящем своем виде, для наших временных построек! Кто лучше мессианистского иудаизма научит нас непоколебимой надежде на счастливую будущность, вере в светлые судьбы человечества, под управлением аристократии праведников? Царствие Божие не есть ли лучшее выражение конечной цели идеализма? Нагорная проповедь остается совершенным законом этого царствия; взаимная любовь, кротость, доброта, бескорыстие всегда будут главными правилами совершенной жизни. Союз слабых есть законное разрешение большей части вопросов, возбуждаемых организацией человечества; христианство может преподать по этому предмету уроки всем векам. Христианский мученик останется до скончания веков типом защитника прав совести. Наконец, трудное и опасное искусство управления душами, если оно когда-нибудь воскреснет, восстановится по образцам, оставленным первыми христианскими учителями. Они владели секретами, которыми можно научиться только у них. Были профессора добродетели, более строгие, более твердые быть может; но не бывало подобных наставников в науке счастья. Душевное наслаждение является великим искусством христиан, настолько, что гражданскому обществу пришлось принять меры, чтобы люди не зарывались в это. Отечество и семья — две главные, естественные формы человеческого союза. Обе необходимы; но их одних недостаточно. Рядом с ними должно сохранить место для учреждения, где получалась бы пища для души, утешение, советы; где организуется благотворительность, где находят духовных наставников, руководителя. Это называется церковью; без нее никогда нельзя обойтись, не сведя жизни к безнадежной сухости, в особенности для женщин. Но необходимо, чтобы церковное общество не ослабляло гражданского общества, чтобы оно было только свободой, не располагало никакой светской властью, чтобы государство им не занималось ни для контроля, ни для покровительства. В продолжение двухсот пятидесяти лет, христианство представило совершеннейшие образцы таких маленьких свободных собраний.