Моммзен Т. История Рима

ОГЛАВЛЕНИЕ

Книга пятая. ОСНОВАНИЕ ВОЕННОЙ МОНАРХИИ

Глава V. РИМ В ОТСУТСТВИЕ ЦЕЗАРЯ. РАЗРЫВ ЦЕЗАРЯ С ПОМПЕЕМ

Помпей в Риме.— Слабость правительства.— Попытки Помпея вступить в соглашение с сенатом.— Совещания в Лукке.— Общее недовольство и оппозиция триумвирам.— Красс в Сирии, его гибель.— Соглашение Помпея с сенатом и происки против Цезаря.— Разрыв Цезаря с сенатом и Помпеем

В те годы, когда Цезарь совершал в Галлии свое великое дело, в столице завершался переход от уничтоженного старого государственного устройства к утверждению нового, опирающегося на военную силу, по существу своему монархического. Старый порядок пал, новый еще не установился. Все видели, что возврат к прежним порядкам невозможен; все чувствовали в то же время, что новый порядок вещей возродится не из демагогических разглагольствований, но как он возникнет — это еще никому не было ясно. И если весь государственный строй Рима отлился в особенно рельефные, определенные формы, то с особою яркостью в Риме проявилась и анархия, неизбежная в такие периоды, с особенною ясностью обрисовался тот процесс, который совершается в подобные переходные эпохи.

В столице из триумвиров остался Помпей. Он был первым человеком, главною силою триумвирата, в глазах всех и всего более — в своих собственных. Но скоро обнаружилось, что его способности далеко не соответствовали принятой им на себя задаче: Помпей вовсе

 

219

 

не обладал необходимыми в его положении гибкостью и разносторонностью ума и быстротою соображения, он всегда был медлителен и тяжеловат, и в сложной путанице самых различных отношений из рук его ускользнуло всякое влияние в столице.

Благоразумная часть общества давно уже утомилась от долгих смут и держалась в стороне от политики. Сенат продолжал свое пассивное сопротивление и не занимался делами — зато всевозможный уличный сброд, совершенно несведущие и беспринципные люди высоко подняли голову. Пролетариат получил своего рода организацию, в разных клубах, которые считались в столице сотнями, открыто проповедовались самые крайние демократические доктрины, и каждый день выносил на поверхность столичной сутолоки новых, ранее никому не ведомых великих людей, которые на другой день снова исчезали в прежней неизвестности. Создалась своего рода наука устраивать или, вернее, подстраивать желательные народные демонстрации, явились артисты этого дела. Особенно выдвигался народный трибун Клодий, человек наглый и бессовестный; пользуясь своим положением, он раздавал хлеб бесплатно, отменял приговоры цензоров, дал возможность возникать политическим клубам и обещал полные гражданские права вольноотпущенникам и рабам. Дошло до того, что Клодий открыто нападал на Помпея, и так резко, что этот по внешности полновластный человек предпочитал подолгу не появляться на улицах столицы, лишь бы не встречать Клодия.

Довольно скоро начал Помпей чувствовать комизм своего положения и понимать, что без военной силы он не может играть роли в столице. Ему раскрыли глаза и ссора с Клодием, и еще более галльские победы Цезаря, которые вдруг вознесли бесспорно на огромную высоту этого человека, к которому еще так недавно Помпей относился снисходительно, как к низшему. Помпей попробовал получить от сената какое-нибудь поручение, которое дало бы ему в руки войско, но, как только он стал просить там, где беспрекословно исполнили бы его приказание, он немедленно увидел самое недружелюбное отношение к своей просьбе. Чем яснее становилось, что предстоит решительная перемена в государственном устройстве, тем упорнее делалось противодействие ей.

Сознание неизбежности реформы возбудило некоторую энергию во многих, кто, казалось, относился к политике вполне безучастно, являлась готовность бороться за то давнее, привычное, когда-то дорогое, что могло быть уничтожено. В обществе началась реакция в пользу сената, в пользу того учреждения, против которого почти 75 лет так страстно и упорно велась борьба. К сенату явно возвращались симпатии общества. С особенною яркостью проявилось это настроение, когда въезжал в столицу Цицерон. Помпей, главным образом имея в виду выставить противника Клодию, позволил Цицерону вернуться. Изгнание Цицерона сенат всегда рассматривал как попрание своих прав, и теперь бывшему консулу устроены были на всем его пути в Рим исключительные овации. Если бы в данный момент в

220

 

сенатской партии нашелся даровитый, энергичный, смелый человек, он мог бы выступить за старую конституцию против Цезаря, Помпея и Красса и, наверное, нашел бы поддержку в народе, но такого человека не оказалось.

Для борьбы с триумвирами, впрочем, был и еще путь: можно было попытаться их рассорить и разъединить, с помощью Помпея уничтожить значение и замыслы Цезаря, а затем, если бы это удалось, от Помпея отделаться было бы уже нетрудно. В таком направлении и было сделано несколько шагов в виде возникавших предположений облечь Помпея исключительными полномочиями для урегулирования чрезмерно поднявшихся хлебных цен или поручить ему военную экспедицию в Египет. HО с обеих сторон действовали без ясного сознания цели, и все окончилось тем, что оба предложения, весьма интересовавшие Помпея, были сенатом отвергнуты.

В глазах массы, которая не разбиралась хорошенько ни в характерах триумвиров, ни в их целях, неудачи Помпея казались ударами, наносимыми не ему только, а и всему триумвирату. Республиканское одушевление почерпало себе в этом новые силы, и наконец, сам Цицерон, этот чуткий угодник власти, внес предложение пересмотреть аграрные постановления, проведенные Цезарем в его консульство в 59 г., которые сенат никогда не признавал законными. Это было уже прямое объявление войны, и Цезарь, который и очень занят был борьбою в Галлии, и по возможности не вмешивался в столичные дела, но внимательно следил за всем, что происходило в Риме, нашел нужным выразить свое отношение к ним.

За месяц до обсуждения дела, поднятого Цицероном, в апреле 56 г., Цезарь, Помпей и Красс съехались в Лукке. Это был как бы смотр демократической партии, сюда прибыли несколько проконсулов и до 200 сенаторов. На совещаниях первенствующую роль играл, бесспорно, Цезарь. Был принят и предложенный им план действий. Полномочия Цезаря по управлению Галлией были продолжены на пять лет, до 49 г. На 55 г. в консулы решено было провести Помпея и Красса, с поручением собирать войска, так как на 54 г. Помпей должен был получить наместничество в Испании, Красс — в Сирии. Наконец, согласились относительно кандидатов на все второстепенные должности.

Может казаться несколько странным, почему Цезарь, бесспорно первенствовавший на этом съезде и один имевший за собою военную силу, предоставил Помпею и Крассу то же, что имел сам, и, таким образом, сам как бы терял, ибо отказывался от исключительного положения и ограничивался только тем, что рядом с Помпеем выдвигал и Красса, своего старинного приверженца и всегдашнего соперника Помпея. Объяснение этому можно находить лишь в том, что Цезарь преследовал не личные цели: он хотел, по-видимому, прежде всего завершить покорение Галлии, отлично оценивая все значение этого факта для Римского государства и народа, чтобы не оставлять этого дела, он и хотел отсрочить тот переворот, который он произвел через

221

 

5 лет. Он действовал, бесспорно, с большим риском, с большою верою в свое счастье, вера эта не всегда оправдывается, но на этот раз она оправдалась.

Совещания в Лукке произвели ошеломляющее впечатление. Оказалось, что никто в сенате не предполагал возможности таких решительных заявлений со стороны Цезаря, Помпея и Красса,— и все их воле немедленно подчинились. Сенаторы, еще недавно резко порицавшие «трехглавое чудовище», как называли они триумвират, спешили один за другим выразить свою полную преданность, и одним из первых явился с повинной Цицерон. Намеченные в Лукке кандидаты все прошли, и Помпей и Красс в качестве консулов правили, уже почти не спрашивая сената. Многие решения принимались даже без совещания с сенатом, зачастую решения прямо подсказывались, и никто не возражал. Особенно последовательно устраняли сенат от всякого участия в делах военных. Цицерон явился вождем сенатского большинства, покорно подчинившегося новым владыкам, и во всем блеске развернул свое уменье подыскивать для чего угодно красивые слова и тонкие объяснения. Катон и его приверженцы, оставшиеся в меньшинстве, продолжали свою оппозицию иногда просто смешными выходками, иногда не без ядовитого остроумия,— им предоставляли делать, что им было угодно, потому что все шло, как того требовали триумвиры.

Общественная оппозиция проявлялась теперь главным образом при выборах и в судах присяжных. Хотя кандидаты триумвиров и получали намеченные должности, но при столь упорном сопротивлении, что приходилось прибегать к мерам явно насильственным, чтобы достигнуть успеха, а несколько раз было признано благоразумнее совсем отступить. Что касается судов, то когда правители находили нужным заявлять свою волю прямо, она всегда исполнялась. Так, по требованию Цезаря во многих процессах был оправдан Ватиний, наиболее резкий и ненавистный обществу его клеврет. Но конечно, постоянно прибегать к таким крайним мерам было бы неблагоразумно, а как только сторонники триумвиров во время суда не были прямо поддержаны своими могущественными покровителями, они всегда были осуждаемы, иногда даже и несправедливо. Тут почти ничего сделать было невозможно: при выборах правители сталкивались с замкнутою и сплоченною олигархиею, сокрушить которую тем труднее, чем менее явно она действует, в судах присяжных отражалось нерасположение к монархии всех средних граждан Рима. Но если на выборах триумвиры потерпели ряд неудач только досадных, потому что фактически они всегда отстраняли от дел того, кому не доверяли, то решениями присяжных им причинены были и чувствительные потери, потому что были отправлены в изгнание многие из весьма ценных для них пособников.

Еще более ожесточенную и уже совершенно неуловимую для власти оппозицию встретили триумвиры в литературе. Яркие и остроумные памфлетисты, как Гай Лициний Кальв, Марк Бибакул и особенно

222

 

Катулл, действительно много вредили триумвирам в обществе. Но здесь уже решительно ничего нельзя было сделать. Цезарь пытался ослабить нападки Катулла тем, что завязал личное знакомство с этим совершенно еще молодым человеком и оказывал ему большое внимание и уважение. Во всяком случае, практическая политика была вполне во власти триумвиров, а литература — вполне в руках оппозиции.

В 54 г., после того как присяжные отправили в изгнание Габиния, одного из виднейших сторонников Цезаря, триумвиры нашли, что необходимы более строгие меры относительно оппозиции, которая становилась слишком смелой. Было решено доставить Помпею диктатуру, с тем чтобы тогда провести достаточно строгие постановления. Помпей повел это дело с обычной своей неловкостью, и предложение о диктатуре в сенате не прошло. Только после того, как в Риме произошли серьезные народные волнения, вызванные тем, что Клодий был убит в уличной ссоре Милоном, выставлявшим свою кандидатуру в консулы (в январе 52 г.), Помпей наконец прямо потребовал диктатуры — и сенат тотчас согласился. Немедленно приняты были меры, достаточные для того, чтобы подчинить и выборы и суды воле правителей: противодействие им на выборах теперь легко подводилось под обвинение в «происках», а за «происки» грозило серьезное наказание, закону же придана была и обратная сила. Свобода судебных прений была введена в границы, которые нельзя не признать разумными, именно определено было количество защитников, которые могли выступать за каждого подсудимого, и ограничена продолжительность речей. Этим был положен предел бесконечным потокам адвокатского красноречия. Более серьезных результатов Помпей достичь не мог, потому что и теперь, действуя явно как представитель одной партии, он думал, что можно все-таки сохранить и беспристрастие, но во всяком случае наступило некоторое успокоение, чувствовалось, что публика в самом деле привыкает к монархическому правлению. В августе 52 г., по истечении шести месяцев законного предельного срока диктатуры, Помпей сложил с себя власть.

Как раз в это время на отдаленном Востоке совершилось событие, ускорившее в Риме кризис, неизбежность и даже близость которого все чувствовали.

Красс, получивший на совещаниях в Лукке сирийское наместничество, очень интересовался порученным ему делом, оно могло доставить удовлетворение и честолюбию, которое жило в его душе, не совсем подавленное жаждою богатств. Еще до истечения срока своего консульства, в конце 54 г., Красс был в Сирии, там уже началась война с парфянами вследствие неясностей заключенного Помпеем договора и вызванного этим вмешательства римлян в междоусобия, которые возникли в среде царского семейства после убиения парфянского царя Фраата двумя сыновьями. Войско было готово, и в начале 53 г. Красс выступил в поход. Он оказался совершенно непригодным для этого важного и трудного дела. Его доверием завладел один арабский князек, Абгар. Красс положился вполне на доставленные им сведе-

223

 

ния, на его знание местности и пошел прямою дорогою. Перешедши Евфрат, войско оказалось в песчаной, безводной пустыне. Абгар все уверял, что скоро настигнуто будет избегающее боя войско парфян,— и внезапно римляне оказались пред огромными полчищами парфян, и к ним немедленно перешел Абгар со своими всадниками.

Во главе парфянской армии стоял молодой и даровитый вождь. Он знал, что азиатская пехота ничего не может сделать против римских легионов, и имел войско, составленное исключительно из всадников, чрезвычайно искусных стрелков из лука; бесконечный ряд верблюдов был нагружен запасами стрел. Римское войско было в худом положении уже потому, что пути сообщения были совершенно отрезаны неприятелем. Около города Карры в Месопотамии произошла битва. Парфянские всадники издали осыпали легионы тучами стрел, которые благодаря плотному строю римской пехоты причиняли много вреда. Когда римляне двигались вперед, чтобы атаковать врага в рукопашной схватке, парфяне уносились далеко на своих легких конях, а затем возвращались и еще смелее нападали на утомленных пехотинцев. Один из лучших помощников Красса, его сын Публий, со всею конницею произвел энергичный натиск на врага. Парфяне бросились бежать, завлекли римскую конницу далеко от лагеря, затем внезапно ее окружили — и после геройского сопротивления весь отряд был истреблен.

Смерть сына и гибель конницы страшно потрясли Красса. Он совершенно потерял голову, и только благодаря мужеству и распорядительности квесторов Кассия и Октавия римская армия сначала нашла убежище за стенами Карр, а затем начал а отступление, с успехом сдерживая наседавшего врага.

Около города Синнака в июле 53 г. парфянский визирь начал переговоры. Уже установлены были условия мира, вполне приемлемые для римлян. Крассу подвели богато убранного коня, присланного ему в подарок парфянским царем. Слуги визиря по восточному обычаю подхватили римского главнокомандующего на руки, чтобы посадить его на лошадь, — окружающим показалось, что они хотят вероломно овладеть особою проконсула, и бросились его защищать. Произошла свалка, в которой все римские офицеры и Красс были убиты. Оставшиеся без вождей войска частью рассеялись, частью были взяты в плен. 40 000 человек перешло с Крассом Евфрат, вернулось менее 10 000; свыше 20 000 погибло в походе, до 10 000 пленников были поселены в качестве рабов в Мервском оазисе.

Такого поражения еще не испытывали европейцы от азиатов. Оно было ужасно по своим размерам и грозило совершенно уничтожить владычество римлян на Востоке, не случилось этого только потому, что в Парфянском царстве, как это постоянно бывало в восточных деспотиях, возникли внутренние неурядицы и междоусобия.

Всего меньше впечатления произвела весть о поражении в Риме: там в это время особенно бурно клокотал революционный вулкан и близкое неизбежное столкновение между Цезарем и Помпеем, стол-

224

 

кновение, которое решало судьбу республики, поглощало все внимание, заслоняло все другие события. В увлечении ближайшими, происходившими на глазах, фактами публика не была способна понять, что гибель Красса ускоряла наступление этого кризиса, потому что Красс держал сторону Цезаря и давал ему первенство над Помпеем, а из этих двух соперников Цезарь был более не расположен начинать явную ссору.

Цезарь, бесспорно, стремился к единоличному господству, но он был слишком гениален для того, чтобы увлекаться царскою властью только для обладания ею. Он с полным основанием мог называть себя и демократом — потому что его главною мыслью была именно мысль о народе, мысль о том, как бы лучше устроить его судьбу, после того как стало ясно, что судьбами и силами его под видом властей, избираемых самим народом, распоряжаются люди, преследующие свои личные цели или партийные и сословные интересы. Достигнув власти, Цезарь, бесспорно, прежде всего выбросил бы за борт весь тот олигархический хлам, который скопился за существование республики и тяготил ее.

Строгие конституциалисты с Катоном во главе не могли понять необходимости и законности таких действий. Они находили нужным соблюдать прежде всего букву старых постановлений, хотя бы в эти постановления давно уже вкладывалось совсем другое содержание, вовсе не соответствовавшее первоначальному их смыслу и духу. Они готовы были скорее погубить республику на законном основании, чем спасти ее с нарушением конституции. Помпей не имел таких широких, грандиозных замыслов, как Цезарь, но он не мог примириться с первенством Цезаря. Доверие, оказанное ему в Лукке, не установило полного внутреннего согласия между ним и Цезарем, и во время своего диктаторства Помпей довольно явно шел против Цезаря: он провел, например, постановления о том, что его полномочия в Испании продолжаются еще на 5 лет, до 45 г., и что солдатам испанской армии будет выдано богатое вознаграждение на счет казны, а для Цезаря и его армии ничего подобного не устроил, даже не противодействовал нимало возникновению толков, что лучше было бы сократить срок наместничества Цезаря в Галлии.

Цезарь явно уклонялся от разрыва, и разрыв не возникал, пока Цезарь был очевидно сильнее,— все знали, что Красс всегда поддержал бы Цезаря. Теперь Красс погиб, в Галлии восстание Верцингеторикса делало сомнительными все достигнутые Цезарем результаты. Казалось, что теперь Помпей могущественнее,— и разрыв явно и быстро приближался. Помпею и Цезарю каждому одинаково не хотелось, чтобы вина междоусобия падала бы на него. Что республиканского правления уже нет — это было ясно для каждого. Столкновение должно было решить, кому править единодержавно — Цезарю или Помпею. Но кто бы из них ни сделал верный шаг к разрешению этого вопроса — в глазах общества каждый стал бы первым претендентом

225

на монархическую власть и, пожалуй, загнал бы в лагерь своего противника всех тех, кто был вообще против подобной перемены.

Представители аристократической партии опасались более всего Цезаря и сделали попытку сблизиться с Помпеем, который ведь начал свое поприще как сторонник Суллы и только впоследствии, по мотивам преимущественно личным, разошелся с аристократиею. Подробности соглашения неизвестны, но оно, несомненно, состоялось в течение 52 г., так что немедленно после диктатуры Помпея были выбраны в консулы один совершенно незначительный член послушного сенатского большинства и Марк Клавдий Марцелл, наиболее видный сторонник партии Катона, человек твердый и энергичный.

Цезарь понимал значение этих фактов и на всякий случай готовился: под предлогом галльских событий он значительно усилил свою армию, но вместе с тем он делал все возможное, чтобы избежать насилия, и публично заявил о своем полном одобрении действий Помпея в столице, и только напомнил о состоявшемся в Лукке соглашении, в силу которого по истечении срока его наместничества он должен был получить на 48 г. консульство. Он рассчитывал, что, будучи поставлен во главе государства, законным путем сумеет провести те реформы, которые считал необходимыми. Кроме того, ему важно было получить должность по тем же основаниям, по которым его противники, со своей стороны, старались не допустить Цезаря до консульства по крайней мере непосредственно: если бы остался промежуток времени, в течение которого Цезарь был бы не правительственным чиновником, а частным лицом, то это дало бы возможность возбудить против него уголовное преследование — по закону привлекать к суду за служебные злоупотребления можно было только лиц уже не служащих,— и, конечно, решение суда было бы неблагоприятно для Цезаря. Были пущены в ход разные натянутые толкования тех законов, которые касались вопроса и требовали, между прочим, личного присутствия кандидатов и тех, которые определяли момент окончания срока полномочий лиц, служащих в провинции.

Когда вопрос о том, кому и с какого времени поручить наместничество в Галлии, занятое пока Цезарем, был поставлен Марцеллом на обсуждение в сенате — противники Цезаря не могли сдержать всей ненависти к нему, и в заседании произнесены были самые страстные речи против него, едва удалось помешать немедленному принятию решений в духе самом неблагоприятном для Цезаря. После этого сенат несколько месяцев не собирался, а по возобновлении заседаний уже и Помпей открыто присоединился к противникам Цезаря. Между прочим решено было, что его войско должно быть распущено, и ветеранам предложено было обращаться за увольнительными свидетельствами прямо в сенат. Когда стало известно намерение некоторых трибунов остановить своим «veto» решения, направленные против Цезаря, Помпей открыто заявил, что не будет обращено никакого внимания на подобные устарелые формальности. Все свидетельство-

226

вало, что соглашение совершенно рушилось и что теперь враждебно стоят друг пред другом Помпей и Цезарь.

Цезарь к этому времени справился с восстанием и мог чувствовать себя спокойнее по отношению к Помпею и сенату. Он по-прежнему старался избегнуть междоусобия. Когда сенат попросил у Цезаря и у Помпея дать по одному легиону для Парфянскои войны — Цезарь немедленно отправил один свой легион. Помпей же пожелал отослать в Азию именно тот из собранных им для Испании легионов, который он уступил за несколько времени пред тем Цезарю. Цезарь не сделал никаких препятствий и лишился, таким образом, сразу двух легионов — а легионы эти не были посланы за Евфрат и оставались в Капуе.

Кто хотел быть справедливым, не мог не признать, что Цезарь действовал прямодушнее своих противников. Но в то же время Цезарь подкупил одного из консулов и, главное, народного трибуна Куриона. Это был человек необычайных дарований, блестящий оратор и вместе с тем, по выражению современника, «бесчестный до гениальности». Он сумел так ловко поставить вопрос о власти Цезаря и Помпея, так ясно доказать, что один Помпей без Цезаря опаснее для свободы, чем оба они одновременно, что, когда вопрос голосовался,— огромным большинством решено было предложить Цезарю и Помпею одновременно сложить свои чрезвычайные полномочия и распустить войска (50). Цезарь немедленно заявил свое полное согласие, Помпей же решительно отказался. Тогда были распущены ложные слухи, будто Цезарь идет с войском на Рим, и произведена была попытка сохранить армию Помпея под предлогом защиты столицы, но в сенате сторонники Цезаря доказали ложность этих слухов, и экстренные меры были отклонены. Тогда консул Марцелл и два вновь избранных консула на свой страх уговорили Помпея взять на себя защиту столицы и государства. В декабре 50 г. Помпей выехал из Рима, чтобы лично руководить военными приготовлениями.

Итак, война начиналась, и начинал ее Помпей. Цезарь в это время находился в ближайшем к Риму городе своего наместничества, в Равенне. Он еще раз сделал попытку примирения и заявил, что согласен распустить свое войско, даже если Помпей не сделает этого, лишь бы ему обеспечено было наместничество в Галлии или Иллирии до окончания консульских выборов на 48 г. Но в сенате предложения эти были отвергнуты: сенат уже не мог удержаться от борьбы с ненавистным ему человеком. Тогда Цезарь решился предупредить противников. Собрав свое войско, он произнес замечательную речь, в которой яркими красками обрисовал весь эгоизм политики сената, его презрение к правам людей, много работавших, но ему неугодных. Он говорил о правах гражданина и об обязанностях его защищать свою родину — и говорил это так, как умел говорить только он, говорил людям, с которыми он девять лет совершал великие подвиги, людям, большинство которых происходило из областей по реке По и от Цезаря

227

получило права гражданства,— и, когда он призвал солдат идти за ним на опасный, но блестящий путь, воины без колебаний последовали за своим гениальным вождем.