Соловьев С. История России с древнейших времен

ОГЛАВЛЕНИЕ

ТОМ 15. Глава III. Продолжение царствования Петра I Алексеевича.

Два фельдмаршала.- Петр в Полоцке.- Происшествие в униатском монастыре.- Поражение Шереметева при Гемауертгофе.- Петр в Курляндии.- Огильви и Меншиков.- Паткуль в Саксонии.-Дело о передаче русских войск в австрийскую службу.- Паткуль схвачен саксонскими министрами и заключен в Зонненштейн.- Посольство Шенбека к царю с объяснениями по этому делу.- Поход Карла XII в Литву.-Зимовка русского войска в Гродно.-Выступление его оттуда.- Увольнение Огильви.- Петр и Меншиков в Киеве.- Неудачная осада Выборга.- Битва при Калише.- Король Август заключает отдельный мир с Карлом XII.- Петр в Жолкве.- Сношения с польскими вельможами и кандидатами на польский престол.- Матвеев в Англии.- Предложение герцогу Марльборо русского княжества.-Сношения с Франциею и Австриею.- Петр предлагает польский престол принцу Евгению Савойскому.- Деятельность Толстого в Константинополе.- Посольство князя Куракина в Рим. Приготовления Петра к встрече неприятеля в России.- Башкирский бунт.-Булавинский бунт.

Петр счел за нужное отправить посольство и в Рим; ему хотелось заставить папу действовать в Польше против Станислава Лещинского как возведенного на престол Карлом, врагом католицизма, но при этом, разумеется, надобно было показать папе, что сам царь не враг католицизма. В 1707 году отправился в Рим подполковник гвардии князь Борис Ив. Куракин, без характера. После долгих споров насчет церемоний при представлении папе согласились, чтоб Куракин вместо двух раз поцеловал папу в ногу только один раз. В речи своей папе Куракин распространился о расположении царя к папскому престолу: он позволил свободное исповедание католической веры в Москве, позволил строить римские церкви, дал свободный проезд через Россию римским миссионерам, отправляющимся в Китай и Персию; за все это царское величество желает, чтоб папа не признавал короля Станислава, а признал бы того, кто будет избран вольными голосами на сейме; кроме того, Куракин требовал, чтоб папа послал сейму грамоту, в которой бы объявил, что, согласно с царем, он не признает Станислава королем польским; в противном случае, говорил Куракин, если шведам удастся, мимо папы, утвердить Станислава на престоле, то следствием будет уничтожение папской власти и даже совершенное уничтожение римской церкви в Польше. На это отвечали, что папа не признавал и не признает Станислава королем до тех пор, пока вся Речь Посполитая не признает его своим королем, что такой же ответ дан и королю французскому, просившему папу признать Станислава. Куракин спросил: этот ответ будет ли выражен письменно в грамоте папской к царю? Ему отвечали, что папа не напишет этого в грамоте; он и королю французскому велел передать на словах свой ответ, потому что письменный ответ, когда будет узнан, произведет в Польше сильное неудовольствие против папы: и теперь приверженцы Станислава грозятся не признавать папского нунция за то, что папа медлит признанием их короля. Папа, с своей стороны, требовал, чтоб царь дал грамоту за своею рукою о свободном отправлении римского богослужения и построении римских церквей в России. Куракин отвечал, что если захотят построить римскую церковь в Москве или в каком-нибудь другом городе, то, без сомнения, получат позволение; царь не откажется дать и требуемую грамоту - только после войны и смотря по тому, будет ли продолжаться к нему доброе расположение папы.

Все дипломатические средства были употреблены для приобретения посредников при заключении мира с условием сохранения Петербурга; дипломатические средства не действовали. В Польше все дела шли, «как молодая брага», по выражению Петра. Нужно было взять войну на одни русские плечи, и с первых же дней 1707 года царь распоряжается приготовлениями к обороне. 4 января он писал к Апраксину: «Уже вам то подлинно известно, что сия война над одними нами осталась: того для ничто так надлежит хранить, яко границы, дабы неприятель или силою, а паче лукавым обманом не впал (и хотя еще не думает из Саксонии идти, однако все лучше управить заранее) и внутреннего разорения не принес; того для ничем так чаю сему забежать, что от границ указ дать, дабы в начале весны хлеб ни у кого явно не стоял ни в житницах, ни в гумнах, тако ж и сена, но в лесах, или в ямах, или инако как (а лучше в ямах) спрятан был, також для скота и своего людям собрания в лесах же и болотах заранее не в ближних местах от больших дорог каждый место себе уготовить того для, ежели неприятель похочет, обшед войско, впасть внутрь, тогда везде ничего не найдет, а потом войском сзади будет захвачен, тогда сам не рад будет своему начинанию. Сие надлежит заранее людям объявить, понеже сие людям не без сомнения или страха будет, однако ж когда заранее уведают, то в несколько недель обмыслятся и ни во что страх тот будет; тогда хотя и впрямь (чего еще и не чаем за помощию божиею) то впадение будет, тогда не так будет людям страшно, понеже уже давно ведали, к тому же и убытку такого не понесут от неприятеля. И сие нескольким персонам, кому надлежит ведать и которые имеют рассуждение, объяви (а не всем) и чтоб о том указы послать в первых числах апреля».

Насчет обороны малороссийской границы Петр писал гетману Мазепе 24 января: «Понеже уже вам небезызвестно есть, что уже сия война на одних нас осталась, того для надлежит вам вящее приготовление и осторожность иметь, чтоб заранее к походу изготовиться и чтоб по самой первой траве в мае под Киевом стать как для совершения начатой фортеции, а паче для обороны от неприятеля своих краев, о котором сказывают, что конечно намерен в первых числах мая идти к нашим краям, чего для надлежит вящее приготовление в войсках иметь, и понеже можете знать, что войско малороссийское не регулярное и в поле против неприятеля стать не может, того для советую вам довольное число лопаток и заступов велеть взять с собою, тако ж и добрую полковую артиллерию, дабы возможно у Днепра (ежели неприятель будет) в удобных местах шанцами или окопами укрепиться и тем возбранить неприятелю ход в свою землю, тако ж дабы и в украйных городах от польского рубежа добрую осторожность иметь и полисадами и прочим укрепить. Собраться с войском у Киева и Печерский монастырь укрепить. Управя сие, выступить к Паволочи или где удобнее, а передовых выслать до Полонного или далее для ведомости и голосу. Во время неприятельского приходу, осадя и управя Печерский монастырь, уступить за Днепр, а старый Киев оставить. И того ради надлежит зело трудиться, дабы Печерский монастырь как наискоряя укрепить и артиллерию управить, дабы при приходе неприятельском без страха возможно сию фортецию оставить. Повинно все войско козацкое стать у Киева в 10 июня конечно, чтоб сего времени не испустить».

Войско было пополнено новым набором. Как были прибыльщики, которые доносили о возможности новых источников дохода, так были прибылыцики, которые давали знать о возможности взять где-нибудь рекрут. Брянский житель дворянин Безобразов донес, что в Брянске и в уезде и в прочих тамошних местах умножилось подьячих и дьяков и прочих нижних чинов, а наипаче церковников всяких, из которых гораздо возможно довольное число набрать в службу в драгуны или в солдаты. Петр послал указ: «Разобрать и годных в службу написать».

Карл ХII давал время Петру распоряжаться. Была даже одно время надежда, что он завязнет в Германии так же, как прежде увяз в Польше, потому что завел споры с императором, которые грозили окончиться войною: так, например, он требовал религиозных прав протестантским жителям Силезии. Франция, разумеется, хлопотала из всех сил, чтоб довести дело до войны и таким образом приобрести могущественного союзника; Англия и Голландия, наоборот, старались потушить споры; Марльборо явился к Карлу в Саксонию с льстивыми словами: «Если бы пол не препятствовал моей королеве, то она бы сама приехала сюда, чтоб видеть государя, возбудившего удивление всей Европы; я, ее подданный, в этом случае счастливее ее и был бы еще счастливее, если бы мог совершить несколько походов под знаменами вашего величества, чтоб дополнить мое военное воспитание». Дело кончилось тем, что император должен был уступить требованиям Карла. Робость, уступчивость со стороны первого государя Европы, лесть со стороны знаменитого полководца, победителя войск Людовика XIV, вся эта слава, которая окружала молодого шведского короля в Саксонии, напоминает историку славу, которая здесь же окружала в ближайшее к нам время другого завоевателя. Обоих окружала эта слава перед походом их в Россию, перед тем, как звезде их суждено было закатиться.

Только в августе 1707 года шведское войско двинулось из Саксонии. Оно имело отличный вид: народ был сытый, отлично обмундированный и вооруженный; при короле находилось 24 500 человек конницы, 20 000 пехоты; Левенгаупт с 16 000 в Лифляндии и Любекер с 14 000 в Финляндии стояли наготове, чтоб по первому приказу вступить в русские пределы. Не мудрено, что при таких средствах в голове Карла составлялись самые смелые планы: он говорил, что заключит с Россиею мир по-саксонски, он хотел свергнуть Петра с престола и на его место возвести - принца Якова Собеского! Карл надеялся, что ему много поможет неудовольствие на Петра в России; еще в конце 1706 года он сказал императорскому посланнику, что скоро хочет навестить варваров в Москве, в осаде Нарвы и других городов времени терять не будет, надеется обойтись и без этого, потому что в Москве многие князья ему преданны. Но в Европе не все готовы были поручиться за торжество Карла в России. Гюйсен писал из Вены в сентябре 1707 г., что шведы идут нехотя, сами говорят, что почти совсем отвыкли от войны после продолжительного покоя и роскошного житья в Саксонии. Поэтому некоторые предсказывают победу Петру, если вступит с Карлом в битву. Другие говорят, что менее славы, но более безопасности, если царь выведет свои войска из Польши и будет уменьшать силы неприятельские частными стычками, внезапными наездами козацкими и разными военными хитростями.

Петр уже давно решил, что надобно избрать последнее. Прослышав о приближении шведов, Меншиков выступил из Польши в Литву и расположился с кавалериею в Дзенцолах, фельдмаршал Шереметев с пехотою стал в Минске. После военного совета в местечке Мерече Петр распорядился, чтоб в польских владениях отнюдь не вступать с неприятелем в генеральную баталию, а стараться заманивать его к своим границам, вредя ему при всяком удобном случае, особенно при переправах через реки. Петр, отдохнувши немного после Гродно, опять переживал трудные минуты. Он сам стал замечать в себе сильную раздражительность, какой не было со времени печальных событий 1698 и 1699 годов. Так, он сильно рассердился на Апраксина за то, что адмирал оставил без наказания воевод, приведших к нему людей не в надлежащем количестве, и написал ему жестокое письмо: «Что вы не сделали ничего тем воеводам, которые к вам не по указу довели людей, а отваливаете сие на московские приказы, которое в добро не может причтено быть, но точию двум делам: или лености, или не хочете остудиться (рассориться)». Апраксин сильно оскорбился, и Петр спешил возвратить жесткое слово; он написал ему: «Скорбите о том, что я вам писал о воеводах, и в том, для бога, печали не имейте, ибо я истинно не с злобы к вам, но в здешнем житье хотя что малая противность покажется, то приводит в сердце».

С запада шел страшный неприятель, против которого нужно было напрячь все силы, а на востоке и юго-востоке кипел злой бунт. В рассказе о веках предшествовавших было упоминаемо, что завоевания России на востоке, по Волге, Каме и за Уральскими горами, были быстры и легки, по-видимому, но побежденные дикари не равнодушно сносили русское подданство и возмущались при первом удобном случае, особенно те из них, которые, будучи магометанами, смотрели на турецкого султана как на естественного главу своего и ждали от него избавления от ига христианского. Тяжести, павшие на русских людей в описываемое время, должны были пасть и на инородцев, но эти тяжести, как во всех отдаленных областях государства, увеличивались чиновническими злоупотреблениями и породили сильное неудовольствие, которым воспользовались люди, желавшие свергнуть русское иго под знаменем магометанства.

С 1705 года между башкирцами обнаружилось сильное волнение: в нем обвиняли уфимского комиссара Сергеева, который притеснял башкирцев при сборе с них лошадей для войска и при отыскивании среди них беглых рекрут. В 1707 году уфимский башкирец, назвавшись султаном, ездил в Константинополь и Крым просить помощи делу единоверцев; потом пробрался на Кубань, оттуда к горским народам, чеченцам, мичкисам, аксайцам, и прельстил их, выдавая себя за святого и за султана башкирского. Горцы провозгласили его своим владыкою. Скоро пристали к нему кумыки, аграханские козаки-раскольники, терские кочевые окочены и татары. Собравшись со всеми этими народами, святой султан подошел 12 февраля 1708 года к Терской крепости, сжег слободы и острог; терский воевода Роман Вельяминов после долгого сопротивления должен был уйти в верхний город, где и был осажден врагами. Астраханский воевода Петр Матвеевич Апраксин, узнавши об этом, послал к Терку морем 1200 солдат да степью несколько сот верных татар и 3000 калмыков. 26 февраля это войско напало на неприятеля под Терком и разбило его наголову; сам султан, раненный, был взят в плен. Но этим дело не кончилось: поднимая горские народы для общего магометанского дела, он успел переслаться с своими башкирцами, и вся Башкирия взволновалась.

Волнение было тем опаснее, что у восставших явился глава, назвавшийся ханом. Для поимки этого хана 16 ноября 1707 года из Уфы послан был в башкирские волости Петр Хохлов с отрядом в 900 человек; с ним отправились и башкирцы, которые обещались верно служить; с другой стороны, от Казани на помощь к Уфе шел Сидор Аристов с конным отрядом в 770 человек да полковник Иван Рыдарь с солдатскими, полками. Хохлов встретился с мятежными башкирцами в урочище Юрактау, в 90 верстах от Уфы и в 30 от Соловарного городка; башкирцы, бывшие с ним, изменили и, соединясь с своими, осадили отряд Хохлова на степи, где морили десять суток, не давая ни пить, ни есть, ни спать, и, когда русские люди обезумели от голоду и бессонницы, воры разорвали обоз, побили и взяли в плен 400 человек, но с 500 остальных Хохлов пробился и ушел в Соловарный городок, откуда выручили его подоспевшие Аристов и Рыдарь.

Мятеж разгорался все более и более, русские села и деревни запылали. Казанский вице-губернатор Кудрявцев писал царю 7 января 1708 года: «Башкирское воровство умножается, и татары Казанского уезда многие пристали, и многие пригородки закамские, также и на казанской стороне Камы-реки дворцовое село Елабугу осадили, и из тех пригородков Заинск, который от Казани расстоянием 200 верст, сожгли и людей порубили, а иных в полон побрали, а уездных людей, татар и чувашу Казанского и Уфимского уездов воры-башкирцы наговаривают, будто ратных людей посылают прибыльщики без твоего указа, собою, и чтоб везде русских людей побивать, потому что они с прибыльщиками одноверцы, и, собрався великим собраньем, хотят идти под Казань. Башкирцы, ходившие на Яик с торгами, говорили, что козаки говорили им, чтоб русских людей, которые будут на них, башкирцев, наступать, рубили».

Обязанность потушить пожар была возложена на боярина и воеводу князя Петра Ивановича Хованского. Понятно, что, готовясь к отчаянной борьбе с Карлом, Петр хотел прекратить башкирский бунт как можно скорее и потому велел Хованскому попытаться уладить дело мирными средствами. 2 февраля 1708 года Хованский послал из Казани толмача и ясачных татар для разговора с ворами башкирцами и татарами; посланные встретились с ворами на Арской дороге в 80 верстах от Казани и говорили им: для чего они, воры, великому государю изменили и в Казанском уезде многие села и деревни и церкви божия выжгли и людей порубили и покололи? Воры отвечали: все это они делают для того, чтоб великому государю учинилось подлинно известно; потому что наперед сего к нему, государю, к Москве на прибыльщиков о всяких своих нуждах посылали они свою братью ясачных людей челобитчиков, и те их челобитчики были переиманы и биты кнутьем, а иные перевешаны, и отповеди им никакие не учинено, и чтоб великий государь пожаловал, велел с них, башкирцев, татар, вотяков и черемисы, для их скудости, новонакладную прибыль снять, и они отступят и пойдут в домы свои.

Давши такой ответ, мятежники пошли дальше и во второй половине февраля стояли уже в 30 верстах от Казани; в Казанском уезде между Камою и Волгою и за Камою русские и вотяцкие села и деревни почти все были разорены, люди побиты или взяты в плен. Отряд под начальством Осипа Бартенева выступил из Казани по Арской дороге и прогнал воров в Уфимский уезд; с другой стороны, станичный атаман Невежин стал успешно действовать из Сергиевска (где сера из воды бежит); лучшие башкирские батыри не могли взять Билярска и были поражены наголову Невежиным, у которого было 200 русских да сотня чуваш. 22 февраля Хованский выступил с полками из Казани. Воры тотчас оробели и начали пересылаться с ним. Кудрявцев говорил Хованскому, чтоб воровских обманов не слушал и учинил им военный страх. «Не учи меня!» - отвечал боярин и вступил в переговоры. Мятежникам было объявлено прощение, только заводчик бунта, хан, был казнен. Но оставались уфимские башкирцы. Не имея возможности при шведской войне послать значительные русские отряды на отдаленный восток, Петр позволил собираться вольнице, которая бы из добычи истребляла воровские жилища огнем и мечом. Кроме того, он хотел усмирить варваров с помощию других варваров. В январе 1708 года стольник Иван Бахметев получил приказ ехать в калмыцкие улусы к тайше Аюке и уговорить его выслать 20 000 калмыков против башкирцев. Аюка дал 20 000 калмыков Бахметеву, но 22 мая прислали к нему из Казани начальные люди грамоту, что воры донские козаки Игнашка Некрасов и Лунка Хохлач вошли в Камышенку и идут к Саратову: чтоб он, Аюка, послал своих калмыков на этих воров к Саратову. Аюка в присутствии Бахметева сказал присланному из Казани: «По указу великого государя я отдал всех своих людей вот ему, Бахметеву, на башкирцев, у меня останется немного людей, которые мне нужны на караулы и разъезды». Согласились разделить калмыков на два отряда: 10000 отправить под Саратов против воровских Козаков, а другие десять тысяч с Бахметевым на башкирцев. 13 июня явился в войско к Бахметеву калмык, который был на Яике, и рассказал, что при нем на Яик приехали три башкирца и говорили, что их, башкирцев, в собрании много, имеют согласие с каракалпаками, киргизами, донскими козаками и кубанцами: положено у них всех друг друга не выдавать. Услыхавши такие вести, Бахметев поспешно пошел вперед, чтоб не допустить башкирцев до воровского соединения, перешел реку Ик, вступил в жилища самих воровских заводчиков, крепкие и лесистые места, побил их на многих боях и загонах, жилища выжег, много побрал полону, лошадей, скота, захвачен был сын главного заводчика - муллы Измаила. Сначала башкирцы положили было не мириться: «Миром нас русские люди обманут», но теперь, увидавши свое бессилие, усмирились: мулла Измаил и батыри приехали к Бахметеву с просьбою, чтоб по указу великого государя вины им отдать, и казали грамоту князя Хованского, в которой говорилось о прощении: «А если мы теперь с калмыцким и русским войском бились, то виноваты и куран целовать станем». Мулла целовал куран за все четыре дороги, что башкирцы изменять впредь не будут и полон весь отдадут.

Несмотря на то, волнения все еще продолжались. Петр Матвеевич Апраксин, назначенный губернатором в Казань, писал в феврале 1709 года: «О башкирцах доношу: уже три года до меня и ныне стоят в злодейственном своем упорстве и воровстве, и ныне по призыву от них знатного вора приехал к ним из каракалпак некакой вор, будто ханов сын, тому, что у нас казнен, дядя или брат. Посланные мною к башкирцам пишут, что многие обещаются стоять верно, а иные злодействуют». Апраксин прислал при этом ведомость, чего восточной украйне стоил башкирский бунт: всего в Казанском и Уфимском уездах пожжено и разорено было сел и деревень 303; людей погибло и в плен отведено 12705 человек. В марте Апраксин писал: «О тех башкирах доношу тебе, государю: народ их проклятый, многочисленный и военный, да безглавный, никаких над собою начал, хотя б так, как на Дону, подобно атаману- и таких не имеют, приняться не за кого и чтоб особно послать не к кому». Наконец в апреле Апраксин донес: «Башкирцы лучшие люди Кусюм с товарищи прислали выборных людей, вины свои принесли и обещались служить и дани давать по-прежнему».

В то время, когда башкирцы начали уже успокаиваться, бунт запылал там, откуда уже давно ждали его недовольные,- на Дону: здесь наконец явился новый Разин. Мы видели, что Петр уже давно стал требовать нарушения основного козацкого права, права принимать к себе всякого без отдачи. Побеги из украинских мест на Дон все усиливались; помещики били челом государю, что они от этих побегов разоряются, платят за беглых всякие подати спуста, велено взять с двадцати дворов человека в солдаты, а с десяти дворов - работника в Петербург, а беглые крестьяне, живучи в козачьих городках, государевой службы не служат и податей не платят. Легко понять, как раздражали Петра эти указания, что столько людей отбывает от службы и от податей. На Дон шли царские грамоты с требованием, чтоб такие-то и такие крестьяне, поименованные в челобитных, были сысканы и отданы челобитчикам. Атаманы сыскивали некоторых и отдавали, но много оставалось на Дону: где их всех сыскать, особенно когда искать не хочется? Атаманы и старые козаки уступали, волею-неволею, царским требованиям, но эти требования увеличивались все более и более; было видно, что время совершенного подчинения вольной реки государству близко. Мы видели уже, что царь распорядился переводом Козаков из одних мест на другие для населения Азовской дороги. В мае 1705 года пошла на Дон новая грамота: «Указали мы, великий государь, те городки, которые поселены не по указу и не на шляхах, свесть, и жителей из тех городков перевесть и поселить за Северским Донцом по шляху в пристойных местах, и в те, и в другие городки беглецов и никаких пришлых и работных людей ниоткуда отнюдь не принимать; за укрывательство таких беглецов козаки сосланы будут вечно на каторги, а пущие заводчики без милости казнены будут; пришлых людей, которые приняты после 1695 года, всех послать в русские города, откуда кто пришел, потому что работники, будучи у наших, великого государя, дел, забрали в зачет работы многие деньги и, не хотя заработать, бегали и бегают всегда в те города, а которые городки поселены по Северскому Донцу до азовских походов, тем быть по-прежнему».

Вспыхнул астраханский бунт: Дон повел себя хорошо, и царь за такое поведение в феврале 1706 года пожаловал козаков войсковыми клейнотами, послал им пернач серебряный с каменьем золочен, бунчук с яблоком и с доскою и с трубкою серебряною золочен, знамя большое, писанное на камке золотом, шесть знамен камчатых станичных. Но Петр, награждая козаков за верную службу, не забыл, что указ 1705 года о сведении городков не был исполнен. В 1706 году он отправил на Дон прежнее требование: свесть городки, построенные после азовских походов не по указу и не на шляхах, свесть, не дожидаясь нового указа, а в городках, что на шляхах, жильцов всех переписать, старожильцев козаков оставить для почтовой гоньбы, потому что чрез те городки установлена будет к Черкаску и до Азова обыкновенная ради скорости почта, а новопришлых людей выслать в те места, откуда кто пришел.

Новопришлых людей не высылали, и число их увеличивалось все более и более. В каких размерах происходило в описываемое время бегство крестьян, можно судить из следующих донесений: «В нынешнем 1706 году, в январе и феврале, в Шуйском уезде, в вотчине Покровского женского монастыря села Ярлыкова, в разных числах в ночах крестьяне с женами и детьми, 26 семей, со всеми своими животы бежали незнамо куды». Так было в северных областях, откуда нелегко было пробраться на какую-нибудь украйну: что же в местах, близких к Дону? Но на великую реку бежали не одни крестьяне; мы видели, что туда бежали работники с публичных работ, забравши деньги вперед; туда в последнее время прибежало много солдат и драгунов из армии фельдмаршала Шереметева, когда он шел из Астрахани в Киев. Царь не хотел терпеть более, особенно когда нужда в служилых и платящих людях увеличивалась все более и более, и в 1707 году отправил на Дон полковника князя Юрия Владимировича Долгорукова с отрядом войска для отыскания всех беглецов и высылки их на прежние места жительства. Есть известие, что и сами старшины, атаман Лукьян Максимов с товарищами, сильно оскорбились этим окончательным уничтожением исконного козацкого права и решились под рукою помешать Долгорукому: тем более должны были встревожиться новоприбылые люди, беглые, которым предстояло теперь расстаться с вольною жизнию на великой реке. Дело шло теперь не о том только, помочь или нет астраханцам отстоять старое платье; притом же на Дону было не без людей, которые жалели, что Дон повел себя не так в астраханский бунт. В Качалинском городке дьячки говорили: «В Астрахань сосланы с Москвы болваны, чтоб им покланяться, и астраханцы кланяться им не стали, и за то что над ними сделалось? Напрасно и тех отдали, которые и в Черкаском были!» Теперь надобно было стать за собственную волю; людей, которые должны были отчаянно ратовать против исполнения царского указа, теперь было много на Дону; нашелся и предводитель.

В Черкаске старшины приняли Долгорукого честно и дали ему пять человек из своей среды для провожания и помощи в отыскивании беглых. Но в то же время начала ходить между козаками грамота от имени старшины с увещанием не допускать Долгорукого до исполнения царского указа и бить сыщиков. Бахмутский атаман из трехизбенских козаков, Кондратий Афанасьев Булавин, объявил, что надобно исполнить по грамоте. Разумеется, охотников помочь ему в этом нашлось много: на реке Айдаре ночью на 9 октября нечаянно напал Булавин на Долгорукого и истребил весь отряд вместе с предводителем. Совершивши этот подвиг, Булавин пошел по донецким городкам, рассылая призывные грамоты. По этим грамотам атаман Закотенской станицы Матвей Медведев собрал шайку человек в 500 и хотел было идти к Булавину, да остановился, потому что многие козаки одумались и начали от него отставать, но товарищи Булавина не одумывались, им нужно было идти в украйные города для коней и для добычи, потому что это были бурлаки бесконные, безоружные и безодежные. Атаман старого Боровского городка со всею станицею встретил Булавина с хлебом, вином и медом и принял его торжественно в станичной избе. Около Булавина образовалась уже старшина: один назывался полковником, прозвище ему было Лоскут, сходец (пришлец) с Валуйки, про него говорили, что был при Стеньке Разине лет семь; другой назывался полковником же, сын староайдарского атамана; третий - коротояцкий подьячий. Боровский атаман говорил Булавину: «Заколыхали вы всем государством: что вам делать, если придут войска из Руси, тогда и сами пропадете, и нам пропасть будет». «Не бойтесь,- отвечал Булавин,- начал я это дело делать не просто; был я в Астрахани, и в Запорожье, и на Терках; астраханцы, и запорожцы, и терчане все мне присягу дали, что им быть ко мне на вспоможенье в товарищи, и скоро они к нам будут. А теперь пойдем мы по козачьим городкам и будем Козаков к себе приворачивать, а которые с нами не пойдут, таких мы, назад вернувшись, будем жечь, а животы грабить и, как городки свои к себе склоним, пойдем Изюмским полком по городам до Рыбного, конями, ружьем и платьем наполнимся, а потом пойдем в Азов и Таганрог, освободим ссылочных и каторжных, которые нам будут верные товарищи, и на весну, собравшись, пойдем на Воронеж и до Москвы». Тут Лоскут сказал Булавину: «Не бойся, я прямой Стенька, не как тот Стенька без ума своего голову потерял, и я вож вам буду». Боровский атаман со всею станицею передался Булавину, но не все и донецкие городки сдавались, а из донских городков при нем не было ни одного человека. Атаман Лукьян Максимов с товарищами, узнав, что Булавин убил Долгорукого и поднимает бунт, пошли против него и разгромили у речки Айдары, после чего послали царю описание всего происшествия. «Мы, выбрав от себя из войска знатных старшин, Обросима Савельева, Ефрема Петрова, Никиту Алексеева, Ивана Иванова, Григорья Матвеева, придали князю Юрью Владимировичу. И наши старшины рекою Северским Донцом по козачьим городкам розыск чинили. И как приехали на речку Айдару в Шульгинский городок и в том городке заночевали октября против 9 дня, и к той ночи Трехизбенского городка Кондрашка Булавин, прибрав к себе Ивашку Лоскута, Филатку Никифорова, Гришку Банникова и иных гулящих людей, человек с 200, князя, офицеров и солдат побили и наших старшин также хотели побить и не застали, потому что, в одних рубашках выскоча, едва ушли, и они, воры, за ними гоняли и за темнотою ночи не нашли, понеже розно разбежались. И мы, атаман Лукьян Максимов с войском, осадили Булавина у речки Айдары, бой учинили и к ним приступали, и приспело время ночи, и мы мало отступили, однако ж с того места свободы им для проходу в Закатный городок не дали и караулы в удобных местах поставили. И они, видя над собою нужную осаду, вначале Булавин тайно от них в лес ушел, также и иные советники един по единому в лес разбежались, и между всеми ими мятеж учинился, и разбежались. И мы, не дожидаясь света, на них били и, переимав многих рядовых, наказание чинили, носы резали больше ста человекам, а иных плетьми били и в русские городы высылали, а пущих заводчиков, близ 10 человек, повесили по деревьям за ноги, а иных перестреляли в смерть, а 12 человек послали к тебе, великому государю». Петр, еще прежде присылки этого известия, успокоился и написал Меншикову: «Мы ныне получили подлинную ведомость, что то учинилось не бунтом, но те, которых князь Юрья высылал беглых, собрався ночью тайно, напали и убили его и с ним десять человек, на которых сами козаки из Черкаского послали несколько сот, и в Азов о том дали знать». Когда же получена были отписка атамана, то Петр писал: «О донском деле объявляю, что конечно сделалось партикулярно, на которых воров сами козаки, атаман Лукьян Максимов ходил и учинил с ними бой и оных воров побил и побрал и разорил совсем, только заводчик Булавин с малыми людьми ушел, и за тем пошли в погоню, надеются, что и он не уйдет: и так сие дело милостию божиею все окончилось».

Но дело не окончилось. Булавин из Айдарского леса ушел в Запорожье и поселился в городе Кодаке. Чрез несколько времени приехали туда к нему с Дону 40 человек с известием, что можно снова начинать дело. Булавин отправился с ними в Сечь и начал просить запорожцев, чтоб «поступили с ним к бунту». Кошевой не хотел на это согласиться, был скинут с атаманства и на его место выбран Костя Гордеенко, «древний вор и бунтовщик». Но и новый атаман не был за явный бунт против Москвы. Решили: позволить Булавину прибирать вольницу, а пойти с ним явно на великороссийские города только тогда, когда он призовет к себе Белгородскую и Ногайскую орды, горских черкес и калмыков. Около Булавина собралось тотчас несколько сот гультяев; он переправился чрез Днепр, стал на речке Вороновке и разослал призывные грамоты: «Атаманы молодцы, дорожные охотники, вольные всяких чинов люди, воры и разбойники! Кто похочет с военным походным атаманом Кондратьем Афанасьевичем Булавиным, кто похочет с ним погулять, по чисту полю красно походить, сладко попить да поесть, на добрых конех поездить, то приезжайте в черны вершины самарские!»

Охотники до гулянья собрались, но гораздо больше дожидалось их на востоке, в верхних донских козачьих городках, и туда перебрался Булавин в начале 1708 года, разослав новые грамоты по Украйне: «От Кондратья Булавина и от всего съездного войска походного донского в русские города начальным добрым людям, также и в села и в деревни, посадским и торговым и всяким черным людям челобитье: ведомо им чинят, что они всем войском единодушно вкупе в том, что стоять им со всяким раденьем за дом пресв. богородицы, и за истинную веру христианскую, и за благочестивого царя, и за свои души и головы, сын за отца, брат за брата, друг за друга и умирать заодно, а им, всяким начальным добрым людям и всяким черным людям, всем также с ними стоять вкупе заодно, и от них они обиды никакой ни в чем не опасались бы, а которым худым людям, и князем, и бояром, и прибыльщиком, и немцем, за их злое дело отнюдь бы не молчать и не спущать ради того, что они вводят всех в еллинскую веру и от истинной веры христианской отвратили своими знаменьми и чудесы прелестными, а между собою добрым начальным, посадским и торговым и всяким черным людям отнюдь бы вражды никакой не чинить, напрасно не бить, не грабить и не разорять, и буде кто станет кого напрасно обижать или бить, и тому чинить смертную казнь, а по которым городам по тюрьмам есть заключенные люди, и тех заключенных из тюрьмы выпустите тотчас без задержания. Да еще им ведомо чинят, что с ними, козаками, запорожские козаки и Белгородская орда, и иные многие орды им, козакам, за душами руки задавали в том, что они ради с ними стать заедино. А с того их письма списывать списки, а подлинного письма отнюдь бы не потерять и не затаивать, а будет кто то письмо истеряет или потаит, и они того человека найдут и учинят смертную казнь. У того письма походного войскового атамана Булавина печать».

В марте Булавин явился в городках по Хопру; тут пристал к нему Пристанский городок, в котором было человек с 500 Козаков; здесь в кругу Булавин, вынув саблю, говорил: «Если своего намерения не исполню, то этою саблею отсеките мне голову!» По хоперским городкам Булавин разослал письма, чтоб никто земли не пахал и никуда не отлучался, все были бы в собрании и на службу готовы, а пришлых с Руси принимали безовзяточно. Рабочих, которые готовили на Хопре лес в отпуск к Азову, он велел взять к себе в полки неволею, а начальных людей побить.

Азовский губернатор Иван Андреевич Толстой выслал из Азова полковника Николая Васильева, который, соединясь с донским атаманом Лукьяном Максимовым, встретил Булавина 8 апреля выше Паншина, на речке Лисковатке, у Красной Дубровы. У Максимова было 3000 козаков, у Булавина 5000. Полковник и атаман хотели немедленно вступить в битву, но бывшие в войске Максимова козаки верховых городков требовали пересылки с ворами, с которыми хотели уговориться: если виноват Булавин, если он своевольно напал на Долгорукого, то пусть единомышленники выдадут его, если же виноват Лукьян Максимов, если он разослал грамоты противиться царскому указу и бить сыщиков, то сковать обоих и послать к великому государю. На другой день, 9 апреля, пришел от Булавина козак и говорил, чтоб не начинать кровопролития, а между собою сыскать виноватых и чтоб Максимов отправил к Булавину на разговор старшину Ефрема Петрова. Ефрем Петров отправился и, возвратясь, собрал войско в круг, чтоб объявить ему о своих переговорах с Булавиным. В это самое время Булавин нападает неожиданно на царское войско, верховые козаки изменяют, переходят к ворам, захвативши четыре пушки, порох, свинец и 8000 рублей денег, присланных из Москвы на жалованье. Царское войско было разбито, Васильев едва успел уйти в Азов, а Максимов в Черкаск.

Следствием победы при Лисковатке было то, что за Булавина поднялись три реки - Хопер, Бузулук и Медведица. Северский Донец также собрался за Булавина под начальством Семена Драного. Здесь в 12 городках было 1680 человек Козаков; по Хопру в 26 городках 3670 человек; по Бузулуку в 16 городках 1490 человек; по Медведице в 14 городках 1480 человек. Тревога распространилась в Тамбове: сюда еще 18 марта пришел церковный дьячок села Княжова Тамбовского уезда; дьячок был в Пристанском городке и рассказывал: «Воры говорят, чтоб им достать козловского воеводу, князя Волконского, а Булавин идет к нам, тамбовцам, с силою, при нем с 17 000 человек, а с другой стороны воры ждут каракалпаков, и намерение их, воровски собрався, всем идти в Черкаской; воры говорили: дело им до бояр, да до прибылыциков, да до подьячих, чтоб всех их перевесть». Тогда же воровской отряд разорил деревни в Тамбовском уезде; воры грозились идти в Тамбов и Тулу, а у тамбовского воеводы Данилова не было и ста человек войска, никто в город (крепость) не шел, многие тамбовцы говорили: «Что нам в городе делать? Не до нас дело!» Воевода велел бить в набат и палить из пушек: по набату в город пришло городских людей человек 300; им роздали порох и свинец, но во время молебна, не дождавшись конца, все ушли из крепости. 21 марта тамбовский воевода дал знать в Козлов князю Волконскому, что воры отогнали лошадей с новых государевых конских заводов. Это известие, впрочем, оказалось не совсем верно: 2 апреля писали царю из Москвы, что приехал солдат из Тамбова и объявил: прежние ведомости солгались, лошадей угнали, которые были в дальности от Тамбова, за валом, и ныне никакого страха в Тамбове нет. По вестям от Волконского из Козлова, тамбовцы действительно оправились от страха, городские и уездные лучшие люди говорили, что они к бунту не склоняются, что надобно с полками идти к Пристанскому городку, чтоб придать духу тем козакам, которые у воров под неволею. Но в Тамбовском же уезде жители деревень Корочина и Грибановки склонились к воровству, выбрали между собою атаманов и есаулов - чинить расправу по козацкому обычаю. Воры разорили новонаселенные деревни в Тамбовском уезде по реке Вороне, людей, которые противились им, побили, другие к ним склонились, брали многих и поневоле. 30 марта пришли воры на Битюг, человек с 200, засели острог, воеводу, попа, подьячих и многих других битюцких жителей пограбили, воеводу сковали и намеревались повесить. И в Козловском уезде воры многих в свое согласие склонили, привели к присяге, выбрали атамана и есаулов.

Стольник Степан Бахметев с подполковником Рихманом получили приказание двинуться против Козаков. Но вместе с этим Петр счел за нужное отправить из западной армии на Дон одного из лучших своих офицеров, майора гвардии князя Василия Владимировича Долгорукого, брата князя Юрия, убитого Булавиным. 12 апреля царь написал Долгорукому, находившемуся в Невле: «Min Her! Понеже нужда есть ныне на Украйне доброму командиру быть, и того ради приказываем вам оное; для чего, по получении сего письма, тотчас поезжай к Москве и оттоль на Украйну, где обретается Бахметев; а кому с тобою быть, и тому посылаю роспись. Также писал я к сыну своему, чтоб посланы были во все украинские городы грамоты, чтобы были вам послушны тамошние воеводы все, и но сему указу изволь отправлять свое дело с помощию божиею, не мешкав, чтоб сей огонь зараз утушить. Роспись кому быть: Бахметев совсем. С Воронежа 400 драгун. С Москвы полк драгунский фон Дельдена да пехотный новый. Шидловский со всею бригадою, также из Ахтырского и Сумского полков; к тому же дворянам и царедворцам всем и прочим сколько возможно сыскать на Москве конных». В «рассуждении и указе, что чинить г. майору Долгорукому» Петр написал: «Понеже сии воры все на лошадях и зело легкая конница, того для невозможно будет оных с регулярною конницею и пехотою достичь, и для того только за ними таких же посылать по рассуждению, самому же ходить по тем городкам и деревням (из которых главный Пристанный городок на Хопре), которые пристают к воровству, и оные жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колеса и колья, дабы тем удобнее оторвать охоту к приставанью (о чем вели выписать из книг князь Юрья Алексеевича) к воровству людей; ибо сия сарынь, кроме жесточи, не может унята быть».

Долгорукий отвечал: «Я поехал к Москве сего же апреля 21 дня на почте и, как возможно, буду убираться, чтоб мне немедленно ехать, и мешкать на Москве не буду, и которое, государь, указом мне определено дело, надлежит мне немедленно, прося у бога милости, как возможно скорее тушить, чтоб тот проклятый огонь больше не разгорался. В письме, государь, написано ко мне, чтоб мне выписать из книг Юрья Алексеевича: и мне, государь, и без книг памятно. Ежели бог милость свою даст, то буду больше делать с примеру князь Юрья Алексеевича, а нежели Шеина, о чем от вашего величества довольно наслышался. В цыдулке, государь, ко мне написано, что ваше величество опасается, чтоб я Булавину, за его ко мне дружбу, понаровки какой не учинил; истинно, государь, доношу: сколько возможно, за его к себе дружбу платить ему буду». Распорядившись отправлением Долгорукого, Петр написал Меншикову: «Командира над всеми тамошними войски учинил я майора нашего, г. Долгорукого (понеже иного достойного на то дело не нашел). А чтоб сему войску сбираться на Туле или в Серпухове, то я не за благо признаваю, ибо тем подано будет ворам сердце, но надлежит к Воронежу или к Козлову идтить, понеже будет наших около 7000, с которыми безопасно, с помощию божиею, наступать возможно».

Петр получал все дурные вести с Дона, и потому 27 апреля написал опять Долгорукому: «Я без сомнения чаю, что вы уже указ о езде своей против воров получили; ныне же паки подтверждаю, чтоб немедленно вы по тому указу поход свой восприяли и спешили как возможно; понеже как мы слышим, что оные воры сбираются на усть Хопра и хотят идти в Черкаской, чтоб возмутить донскими козаками, чего ради наипаче поспешить надобно и сей их вымысел пресечь и идти туда, хотя и до Азова, дабы, ежели то правда, не точию для укрепления Козаков, но паче око иметь о Азове, дабы и там чего не учинили, и хотя с Москвы не все с тобою могут поспеть, то хотя с половиною или меньше вам надлежит идти, а достальных пеших водою с Воронежа приказать за собою отправить».

Всего больше заботясь об Азове, Петр писал к тамошнему губернатору Толстому 9 мая с поручиком Пискарским: «Понеже вы уже известны о умножении вора Булавина и что оной идет в низ; того ради для лучшего опасения сих нужных мест послали мы к вам полк Смоленский из Киева и велели ему наспех иттить, а сего поручика нашего, г. Пискарского, послали к вам, дабы уведать подлинно о вашем состоянии и нет ли какой блазни у вас меж солдаты. Также (от чего боже сохрани), ежели Черкаск не удержится, имеешь ли надежду на своих солдат?» На другой день царь опять писал Долгорукому: «Смотри неусыпно, чтоб над Азовом и Таганрогом оной вор чего не учинил прежде вашего приходу: того для заранее дай знать в Азов к г. Толстому, для эха или голосу тамошнему народу, что ты идешь туды с немалыми людьми. Также дай слух, что и я буду туды, дабы какова зла не учинили тайно оные воры в Азове и в Троецком. Еще вам зело надлежит в осмотрении иметь и с теми, которые к воровству Булавина не пристали или хотя и пристали, да повинную принесли, чтоб с оными зело ласково поступать, дабы, как есть простой народ, они того не поняли, что ты станешь мстить смерть брата своего, что уже и ныне не без молвы меж них, чтоб тем пущего чего не учинить. Також надлежит пред приходом вашим к ним увещательные письма послать, и которые послушают, такоже ласково с оными поступать, а кои в своей жесточи пребудут, чинить по достоинству. Такоже и сие напоминаю вам, что хотя вы с вышереченным Толстым имеете некоторую противность, однако для сея причины надлежит оное отставить, дабы в деле помешки не было». К Меншикову Петр писал 16 мая: «Ежели сохранит господь бог Азов и Таганрог, то им (бунтовщикам) множиться отнюдь нельзя, понеже сверху войска, а снизу сии городы; на Волгу и Астрахань нет им надежды, и для того мусят (должны) пропасть; только теперь, как возможно, утверждать вышереченные крепости как наискоряя, в чем да не оставит нас господь бог по своей милости».

Петр действительно сам думал ехать на Дон, что видно из письма его Меншикову от 27 мая: «Понеже воровство Булавина отчасу множится, и ежели Черкаской не удержится, то оные воры пойдут к Азову и Таганрогу (которые места да спасет господь бог слез ради бедных христиан!), и хотя бог соблюдет их от внутреннего замешания, однако ж воры все дороги займут и водяной ход, тогда зело будут трудны и отчаянны оные места: чего ради объявляю, что когда король Август в Польшу выступит, то уже не чаю жестокого дела от неприятеля, и тогда необходимая нужда мне будет на Дон ехать, а больше не желаю с собою, как двух или трех батальонов своего полку, дабы сей огнь (ежели до сего не истребится) с помощию божиею конечно истребить и себя от таких оглядок вольными в сей войне сочинить».

Долгорукий не успел доехать и до Воронежа, как уже опасения Петра сбылись: Булавин овладел Черкаском.

После сражения при Лисковатке воры раздуванили взятую казну, причем досталось по два рубля с гривною на человека. Булавин, оставивши хоперских, бузулукских и медведицких козаков сторожить приход Бахметева, сам с остальными пошел вниз по Дону, по козачьим городкам к Черкаску. Нигде не было сопротивления, охотники приставали к Булавину, козаки из станиц вывозили к нему с двора по хлебу да по чаше пшена и всякий другой запас и живность. 28 апреля Булавин с 15 000 войска осадил Черкаск: город продержался не более двух суток; 1 мая козаки выдали Булавину атамана Лукьяна Максимова и старшин: Ефрема Петрова, Обросима Савельева, Никиту Соломату, Ивана Машлыкина; их отвели в Рыковскую станицу и рассадили по избам за крепкими караулами; с полсотни других черкаских козаков, не желая подчиниться Булавину, ушли в Азов к Толстому. Булавин стоял за Рыковскою станицею на Буграх, товарищи его, Игнатий Некрасов и Семен Драный, беспрестанно разъезжали с разными делами то в Черкаск, то в Рыков, то в Скородумовскую станицу, близ которой были частые круги. В одном из этих кругов приговорили Лукьяна Максимова и старшину побить, привели их в круг, и Булавин бил их плетьми, допытываясь денег и пожитков. 6 мая атаману и старшинам отсекли головы. Перед плахою Ефрем Петров говорил воровским старшинам: «Хотя я от вас и умру, но слово мое не умрет, вы этот остров такому вору отдали, а великому государю тот остров знатен, и реку великий государь всю очистит и вас, воров, выведет». Атаман и старшины погибли от бунтовщиков, как жертвы верности своей к великому государю, а Долгорукий впоследствии дал об них такое показание: «Атаман Лукьян Максимов с товарищи, отправя брата моего и дав ему четыре человека из старшин для будто изволения его величества указу, послали помянутые воры указ на Бахмут к атаману тамошнему, Булавину, чтобы он брата убил, а их воровской умысел для того был, закрывая свое воровство, что многие тысячи людей беглых приняли, и умысл их воровской был такой: когда брата убьют, то тем воровство их закрыто будет, и, видя в то время его величество в войне великой со шведом, рассудили, что за помянутою войною оставлено им их воровство будет».

На место Максимова атаманом был провозглашен Булавин, который разослал отписки в ближайшие города к царским начальным людям, давая всему своему делу вид законности. В этих отписках говорилось, что козаки, собравшись с Дона, Донца, Хопра, Бузулука и Медведицы для перемены старых и выбора новых старшин, пришли в Черкаск и побили до смерти атамана Лукьяна Максимова, Ефрема Петрова с товарищи за их неправды, что они царского годового денежного жалованья, также за астраханскую службу 20 000 и что в нынешнем году прислано 10 000, в дуван ничего им не дали, и за иные многие обиды и налоги. При этом Булавин требовал, чтоб жена его и сын были отпущены из Валуйки к нему в Черкаск. Петр был очень встревожен, получивши известие о взятии Черкаска Булавиным; это видно из письма его в армию к Меншикову, фельдмаршалу Шереметеву и министрам (т. е. Головкину, Шафирову, князю Григорию Долгорукому): «Вор Булавин Черкаской взял и старшин пяти человек побил до смерти и писал в Азов войсковую отписку, что они ничего противного чинить не будут; однако ж чаю сие оной дьявол чинит, дабы оплошить в Азове и тайно возмутить, также и к Москве послана от них станица с оправданием, с отпискою: однако ж сему в подкопе лежащему фитилю верить не надобно; того ради необходимая мне нужда месяца на три туда ехать, дабы с помощию божиею безопасно тот край сочинить, понеже сам знаешь, каково тот край нам надобен, о чем больше терпеть не могу».

К счастию, опасения Петра не оправдались. Взятие Черкаска было последним торжеством Булавина. В тот самый день, когда Булавин подступил под Черкаск, товарищ его Лукьян Михайлов Хохлач с отрядом, состоящим из 1500 человек хоперских, медведицких и бузулуцких Козаков, встретился с Бахметевым и Рихманом на речке Курлаке за Битюгом. У Бахметева было только 600 человек. Воры говорили: «Если побьем царские полки, пойдем на Воронеж, тюремных сидельцев распустим, судей, дьяков, подьячих и иноземцев побьем». Но, как видно, у них была не полная надежда побить царские полки, потому что они отправили к Бахметеву прелестное письмо: «Идете вы к нам, в донские городки, для разоренья: за что вам разорять? Нам до вас дела нет, ни до бояр, ни до солдат, ни до драгун; мы стоим за веру христианскую, что почали еллинскую веру веровать; нам только дело до немец, и до прибыльщиков, и до неправых судей». Перед началом боя Хохлач с товарищами подъехал к реке, разделявшей оба войска, и начали говорить то же, что было написано в письме к Бахметеву. Им отвечали из царского войска: «А вы зачем убили князя Юрия Владимировича?» - «Мы его убили за то, что он стал делать не против государева указа, и ныне мы стоим за правду; станете с нами биться, и мы с вами биться, как меду пить, готовы». Разговор в этом роде продолжался часа с дна, а между тем царское войско переправилось за ре.ку. Воры были побиты наголову, пленных у них взято 143 человека и три знамени».

Долгорукий приехал в Воронеж только 12 мая и 19 числа писал государю: «Как я приехал на Воронеж, не токмо б чтоб все были в готовности, хотя б меньше половины было,- я бы безо всякого мешкания того ж часу пошел, и коего часу я приехал, того часу послал указы к Волконскому, Гагарину и другим, чтоб они немедленно шли в указные места, и они и по се число в указные места не бывали; Шидловский пишет, что ему без московских ратных людей, с одними черкаскими (малороссийскими) полками идти ненадежно».

Курлацкие пленные были препровождены в Воронеж к Долгорукому, который 15 мая написал царю о своих распоряжениях относительно их: «Которые воры взяты на бою 143 человека, в том числе старых козаков 23, а достальные все разных городов сходцы: и я, государь, по дороге к Пристанскому велел поставить 20 виселиц и буду их вешать 17 числа и несколько четвертовать и по кольям растыкать». 17 мая было назначено днем страшных казней, а 16 Долгорукий получил из Черкаска от всего войска донского отписку с покорением. Казни были отложены, а тут еще письмо от Петра с внушением поступать милостиво, жестокостями не усиливать слухов о мести за брата. Долгорукий отвечал 25 мая: «143 человека козаков хотел я вершить и мая 16 числа получил от всего войска донского отписку с покорением вин их и тем винным козакам смертной казни не учинил для такого случая до вашего государева указа. И мне, государь, какая польза, что смерть брата своего мстить? Я желаю того: дай бог, чтоб они тебе вину свою принесли без великих кровей». 26 мая Долгорукий доносил: «Зело козаки в страх пришли и в размышление и опасаются приходу твоих государевых ратных людей».

Действительно, в Черкаске козаки были в страхе и размышлении. Долгорукий писал впоследствии, что Булавин был человек глупый. Действительно, поход Булавина на Дон после битвы при Лисковатке, желание овладеть Черкаском было делом для него гибельным: он разделил свои силы, дал этим разделением возможность Бахметеву разбить Хохлача, а сам зашел в Черкаск и тратил время в бездействии. Если бы, наоборот, Булавин, оставя пока в покое старых Козаков, не оправившихся после сражения при Лисковатке и потому не опасных, бросился со всеми силами своей голутьбы на Волгу и пошел вверх этою рекою, то его движение при незатихшем еще башкирском бунте, при вступлении Карла XII в русские пределы и при внутреннем неудовольствии, возбужденном преобразованиями и тягостями, могло бы дать большую заботу правительству.

Уже в первых числах мая, тотчас по взятии Черкаска и казни старшин, козаки начали советоваться, как бы схватить Булавина и передать в Азов. Однажды в кругу Булавин говорил многие непристойные слова, и верховых городков козаки ему кричали, что он много говорит, а с повинною к государю не посылает: «Не всех ты нас перекуешь! Теперь нас в согласии много, можем тебя и в кругу поймать!» Булавин велел взять за караул крикунов, стал дознаваться, кто его хочет схватить, начал держать при себе караул, человек по осьми, и этими предосторожностями успел разрушить заговор против себя. Между тем челобитная царю была написана и отправлена: «Мая 2, пришед мы в Черкаской, увидали за атаманом и старшинами многие неправды: царского жалованья в дуван не давали, новопришлых с Руси людей многое число принимали, и о заимке юртов, без нашего войскового ведома, письма многие давали, и за те письма многие взятки себе брали; по твоему указу не одних пришлых с Руси людей, многое число и старожилых козаков, которые пришли лет по 20 и больше, и тех всех неволею в Русь высылали и в воду, ради своих бездельных взяток, сажали, по деревьям за ноги вешали, женщин и младенцев меж колод давили и всякое ругательство чинили, городки многие огнем выжигали. Князя Юрия Долгорукого убил не один Кондратий Булавин, но с ведома общего, потому что князь чинил у розыску не против твоего указа. И от тебя, великий государь, мы никуда не откладываемся, твоих украинских городов не разоряли и отнюдь не будем, желаем тебе служить по-прежнему всем войском донским и всеми преусердно. И чтоб твои полководцы к городкам нашим не ходили: а буде они насильно поступят и такое разоренье учинят, в том воля твоя; мы реку Дон и со всеми запольными реками тебе уступим и на иную реку пойдем». Действительно, пришли вести, что Булавин хочет бежать на Кубань, куда послал письмо к Гусейн-паше: если государь их не пожалует против прежнего, то они от него отложатся и станут служить султану, и пусть султан государю не верит, что мир: государь и за мирным состоянием многие земли разорил, также и на султана корабли и всякий воинский снаряд готовит.

Получивши челобитную, Петр написал Долгорукому 28 мая: «Ты больше над козаками и их жилищами ничего не делай, а войско сбирай по первому указу и стань с ним в удобном месте». Долгорукий, между тем, перешел из Воронежа в Острогожск и не переставал жаловаться на медленный сбор ратных людей: «Царедворцы (писал он 2 июня), которым велено со мною, не токмо что отправлены ко мне, и имян их не прислано: а они, государь, люди молодые и богатые, тем было и служить, а они отбывают от службы, в одном городе у одного дела человек пять-шесть живет, а они, государь, зело нужны на этих воров: известно тебе самому, каковы донские козаки, не регулярное войско, а царедворцы на них зело способны, на шведов они плохи, а на этот народ зело способны».

Долгорукий по царскому указу остановился, поджидая новых полков, но скоро получил от Толстого из Азова тревожное письмо (от 10 июня): «Июня 8 вор Кондрашка прислал ко мне отписку свою, в которой пишет с грозами: собрався, хочет идти войною к Азову и Троецкому, а меня и азовских и троицких офицеров хочет побить до смерти и иные многие похвальные слова пишет с великими грозами. Пишет, что отогнали у него, вора, конский табун и бежать стало ему не на чем. И черкаские природные козаки многие, Василий Фролов с товарищи, человек с полпятьдесят, ушли от него и живут ныне в Азове: и вор объявляет мне, что будто царским указом вины им отданы и чтоб Василья Фролова с товарищи и конский табун ему отдать, а если не отдам, и за то пишет мне с великими грозами». Кроме этого письма Долгорукий отовсюду получал ведомости, что Булавин пишет в верхние городки указы, чтоб от всякого десятка шли к нему в Черкаск по семи человек для похода под Азов: «Конечно, государь (писал Долгорукий Петру), мне со всеми полками и соединясь с Шидловским надлежит идти к Азову, и за указом вашего величества остановился, а в указе написано, чтоб мне больше над козаками и над их жилищами ничего не делать».

Сам Петр получил известие о движениях Булавина и 12 июня написал Долгорукому: «Хотя пред сим писано к вам, чтоб без указу на воров не ходить, а ныне паки рассудили мы, что лучше вам, собрався, идти к Северскому Донцу, понеже мы известилися, что оной вор послал на двое своих людей, одних с Некрасовым водою или в верховые городки или на Волгу, а другую посылку с Драным против вас, с которым только с две тысячи, и ежели тот Драный не поворотился, то лучше над ним искать, с помощию божиею, так и над прочими такими же. Также приезжий козак из Черкаского сказывал, что за посылками вышеписанными при Булавине только с 1000 их осталось. Буде же весьма кротко оные сидят и никуда не посылаются, то лучше бы дождаться отсель посланных полков. Прочее вручаем на ваше рассуждение, по тамошнему дел обороту смотря, ибо издали так нельзя знать, как там будучи».

По написании этого письма Петр получил от Долгорукого известие, что идут запорожцы для соединения с Булавиным. 14 июня новое письмо Долгорукому: «Получили мы от вас ведомости, что запорожцы идут в случение к Булавину, а не пишешь того, что ты против сего хочешь делать, и того накрепко смотри, чтоб оным не давать случаться, но конечно, с помощию божиею, на одну из них половину, т. е. на донских, или на запорожцев поди, понеже когда случатся, тогда хуже будет». Мы видели, что сначала в Запорожье было определено позволить собираться к Булавину только охотникам, но потом многие начали жалеть о таком решении. 13 мая была в Сечи рада: козаки кричали на куренных атаманов, для чего им не позволили в великий пост идти с Булавиным? Кричали, чтоб идти теперь на великороссийские города, и была между козаками битва великая, и положили было на том, чтоб идти на самарские города. Но в тот же самый день приехали из Киева в Сечь для служения в церкви монахи на перемену старым монахам; эти новые монахи вынесли из церкви в раду евангелие и крест и начали уговаривать Козаков не начинать нечестивой войны против своих, православных русских; увещания подействовали; раду отложили до другого дня, а тут кошевой Костя Гордеенко представил, что если пойдут они на самарские города, то плохо придется тем 76 запорожцам, которые поехали в Москву с челобитьем о жалованье. Поход на самарские города был отложен, но 1500 своевольных пошли на соединение с Булавиным.

Их ждала горькая участь. Вместо того чтоб идти со всеми силами или на Волгу, или против Долгорукого, когда тот еще не собрался с полками, Булавин остался в Черкаске и раздробил свои силы, отправив Драного и Голого на север, а другой отряд на юг, к Азову. Голый, отделившись от Драного, подкрался врасплох и вырезал Сумской полк в Валуйском уезде на порубежной речке Уразовой. Но 1 июля бригадир Шидловский, подкрепленный присланным от Долгорукого полковником Кропотовым, в урочище Кривая Лука, недалеко от реки Тора, встретили Драного, у которого было 5000 донских Козаков и 1500 запорожцев; бой продолжался три часа дня и два часа ночи. Драный был разбит и убит. 1500 запорожцев ушли и засели в Бахмуте, но Шидловский достал их и там. «Ныне доношу,- писал он Долгорукому,- конклюзию учинил: Бахмут выжгли и разорили. В том воровском собрании было запорожцев 1500 человек; есть нам что и не без греха: сдавались они нам, еднак в том гаму нам не донесено, восприяли по начинанию своему».

С другой стороны 5 июля 5000 воров подступили к Азову; против них вышел полковник Николай Васильев с конницею, но не мог сдержать стремительного натиска воров, которые вошли уже в Матроскую слободу, но к Васильеву на помощь явились четыре роты солдат, воры были отбиты от Матроской слободы и от лесных припасов и прогнаны до речки Каланчи при беспрестанной пушечной пальбе с города и с кораблей. Потерявши много своих, воры побежали к Черкаску, и много их потонуло в Дону. Беглецы, явившись в Черкаск, начали кричать, что по посылке Булавина под Азовом побито их многое число и многие потонули в воде, а Булавин их не выручал и им изменил, за что надобно его убить; Булавин ушел от них и заперся у себя в комнате, но атаман Илья Зершиков пришел с толпою Козаков и начал обстреливать курень; Булавин сначала защищался, убил у Зершикова двух человек, но потом, видя, что дальнейшее сопротивление невозможно, застрелил себя из пистолета.

Между тем Петр еще 19 июня писал Долгорукому: «Является из ваших писем некоторое медление, что нам зело неприятно, и когда дождетеся нашего баталиона Ингермонландского и Бильсова полков, тогда тотчас подитек Черкаскому и, сослався с губернатором азовским, чини немедленно, с божиею помощию, промысл над теми ворами, и которые из них есть пойманы, тех вели вешать по городам украинским. А когда будешь в Черкаском, тогда добрых обнадежь, и чтоб выбрали атамана, доброго человека, и по совершении оном, когда пойдешь назад, то по Дону лежащие городки також обнадежь, а по Донцу и прочим рекам лежащие городки по сей росписи разори и над людьми чини по указу: надлежит опустошить по Хопру сверху Пристанной по Бузулук; по Донцу сверху по Луган; по Медведице по Устьмедведицкой, что на Дону. По Бузулуку все. По Адару все. По Деркуле все. По Калитвам и по другим задонным речкам все. А по Илавле до Илавлинской, по Дону до Донецкого надлежит быть так, как было».

Долгорукий был того же мнения. Узнавши, что Булавин застрелился и на его место избран атаманом Илья Зершиков, он выступил к Черкаску и с дороги писал царю 15 июля: «Я пошел к Черкаскому для лучшего укрепления козаков. Вашему величеству известно, какие они шаткие люди и нынешний атаман какого он состояния; как в Черкаском, так по всем городкам, по большим и по малым, все изменили сплошь, и ежели в нынешний случай, что они в великом страхе от наших полков, ныне над ними чего указом вашего величества не будет учинено, то конечно и впредь от них того ж ждать. Известно вашему величеству: коли стрельцы бунтовали, то они всегда самые заводчики, Яковы Алексеевы с товарищи. В лице выберут дураков, а сами из-за них воруют; так власно, как в Черкаском, и во всех станицах первые люди все сплошь воровству причастны. Коли я был малолюден, то все вышеписанные воры всеконечно хотели меня совсем снесть, а коли я собрался и учинили поиск над Драным, то все начали робеть и бежать, и в Черкаской Драного сын прибежал с вестью, что отца его под Тором убили, и для того у них лучшая надежда пропала. Василий Фролов кой час услышал, что Драного убили, то он и все при нем сказали: ежели в Черкаском то сведают о Драном, конечно, Булавина убьют, для того что Булавин был дурак, все воровство и вся надежда была на Драного. Конечно под такой случай надобно определение с ними сделать, чтоб и впредь им нельзя не токмо делать и мыслить, и вольность у них убавить. Так, государь, доношу: которые городки вновь поселились верхние близ наших городов - чтоб конечно у них отнять».

26 июля пришел Долгорукий к Черкаску на Аксай; к нему навстречу выехал атаман Илья Зершиков со всею старшиною и с знаменами; далеко не доезжая до царского войска, слезли все с лошадей, потом подошли к Долгорукому, положили знамена и сами легли на землю. Долгорукий велел им встать. Атаман начал говорить, просил милости у царского величества, отпущения вин, оправдывался: «Как вор пришел на остров, мы сидели в осаде от него, а другие наши же воры, которые с нами сидели, из Рыковских станиц, склонились к вору и нас выдали». Долгорукий отвечал: «Которые верою служили царскому величеству, те получат милость, а воров приводите ко мне». 29 числа Долгорукий подошел под самый Черкаск и стал обозом; сюда атаман и старшина привели к нему сына и брата Булавина, да сына Драного и других пущих воров, всего 26 человек. На другой день пришли все с крестами в обоз и целовали крест и евангелие с великою клятвою и слезами, что им царскому величеству в верности быть, а кто не явится у крестного целования, тех побить до смерти. Долгорукий говорил им, чтоб выдали козаков Рыковских станиц, которые были больше других в воровстве, но атаман и старшина отвечали: «Козаки Рыковской станицы положили начало в воровстве, но за то и в убийстве вора, если б не они, то черкаским жителям одним этого бы не сделать». «Не только рыковские,- писал Долгорукий царю,- все сплошь черкаские в том воровстве равны, и сам атаман Илья и есаул Соколов, будучи у меня, сказали, что они все этому делу виновны, и ежели это дело разыскивать, то все кругом виновны, сами о себе сказали. А что ваше величество изволил ко мне писать, чтоб выбрать атамана человека доброго: и ручаться по них невозможно; самому вашему величеству известно и без нынешней причины, какого они состояния, а с нынешней причины и все равны, одного человека не сыщешь, на кого б можно было надеяться. Одно средство - оставить в Черкаске полк солдатский. А жестоко, государь, поступить мне с ними было невозможно для того, что все сплошь в воровстве; разве было за их воровство всех сплошь рубить, и того мне делать без указу вашего величества невозможно». «Господин майор! - отвечал Петр,- письма ваши я получил, на которые ответствую, что по городкам вам велено так жестоко поступить в ту пору, пока еще были все в противности, и когда уже усмирилися (хотя за неволею), то надлежит инако, а именно: заводчиков пущих казнить, а иных на каторгу, а прочих высылать в старые места, а городки жечь по прежнему указу. Сие чинить по тем городкам, которые велено вовсе искоренить, а которые по Дону старые городки, в тех только в некоторых, где пущее зло было, заводчиков только казнить, а прочих обнадеживать, а буде где какую противность ныне вновь сделают, то и всех под главу. Притом же и сие вам возможно разуметь, что во всяком к вам указе всегда я по окончании письма полагался на ваше по тамошнему состоянию дел рассуждение, что и ныне подтверждаю; ибо нам, так отдаленным, невозможно конечного решения вам дать, понеже случаи ежедневно переменяются. Оставили вы полк в Черкаском, а то кажется не добро ради многих причин, а лучше оному быть в Азове, а когда понадобится, только тридцать верст оттуда. Впрочем, благодарствую вам за труды ваши, в Черкаском показанные».

Трудами, показанными в Черкаске, дело не оканчивалось. Петр верно обозначил больное место, приказывая щадить городки по Дону и искоренять верховые городки по донским притокам, населенные сходцами, голутьбою. На Дону бунт прекратился смертию Булавина, но в верховых городках он прекратиться не мог, потому что там было много людей, боровшихся против государства по инстинкту самосохранения. Несмотря на то что Булавин оттянул силы мятежа к Дону, к Черкаску, козаки в самом начале перекинулись на свое широкое раздолье, на Волгу. Козаки Сиротинской станицы и других городков, с ними беглые стрельцы и солдаты, человек с 1000, 13 мая пришли на Волгу и взяли без бою город Дмитриевский на Камышенке. Жители города Камышина забунтовали, мучили и побросали в воду офицера, полкового писаря и бурмистров соляной продажи. Утвердившись на Волге, козаки начали свое дело, поймали майора Друкорта, ехавшего в Астрахань, мучили его и убили, перехватывали и грабили суда, людей мучили. 7 июня 3000 козаков из Паншина и других городков пришли под Царицын. Здешний комендант Афанасий Турченин с 5000 царицынцев да с одною ротою солдат, присланных из Астрахани, сел в малой крепости в осаду, выдерживая жестокие приступы от воров. Петр Апраксин послал к нему на помощь из Астрахани полк солдат с полковником Бернером; воры, не допусти его за пять верст до города, встретили в лодках на урочище Сарпинский остров; после сильного бою, продолжавшегося от 3-го часа пополудни до ночи, раненый Бернер. видя многочисленность воров, отступил к Черному Яру. После этого воры, забрав к себе с судов множество рабочих людей, днем и ночью валили землю к Царицыну, засыпали ров и, зажегши деревянную крепость, взяли ее приступом. Воеводе Турченину, после мучений, отсекли голову, убили подьячего, пушкаря, двоих стрельцов, но офицеров и солдат оставили на свободе, наругавшись только над ними в кругах своих. Воры оставались в Царицыне до 20 июля, когда присланные из Астрахани полки взяли у них город, пущих заводчиков Апраксин велел прислать к себе в Астрахань, а других всех Козаков и камышинских, пришедших к ворам на помощь под Царицын, велел в Царицыне и по Донской дороге вешать.

Для очищения Волги от воров шел из Казани князь Петр Иванович Хованский. Когда узнали о его походе в Камышине, то козаки и многие из камышенских жителей стали собираться бежать на Дон; остальные, вместе с бурлаками, начали говорить им: «Для чего забунтовали? А теперь бежите на Дон!» - взяли атамана Кондратия Носова в круг, спросили, куда дел порох и свинец? Пошли к нему в дом, вынули бочку пороху и принесли в круг. Тогда другой атаман из камышенских жителей, Иван Земин, видя, что дело плохо, хотят их засадить, стал уговаривать бурлаков идти с ними вместе на Дон, причем посулил бочку вина да по полтине денег; бурлаки не преодолели искушения, передались на сторону Козаков и побежали с ними вместе на Дон, побравши порох и пушки. Не хотевшие бежать камышенцы были прибиты и ограблены, а потом должны были испытать беду от Апраксина, который велел всех их забрать в Астрахань, кроме стариков, женщин и детей. «Те и сами исчезнут!» - писал он царю.

Между тем Хохлач бросился к Саратову, был отбит и отступил, поджидая Некрасова, но, когда приехал к нему Некрасов, явились под Саратовом калмыки, отделившиеся, как мы видели, от Ивана Бахметева; калмыки ударили на воров и обратили их в бегство. Волга была очищена до Хованского, который потому перешел на донские притоки, отыскивая воров в самых жилищах их. Посланные им саратовцы и калмыки взяли Перекопский городок, Козаков побили, дома их выжгли и разорили без остатка. Узнавши, что из Паншина воровские козаки выбрались все с женами и детьми, Хованский отрядил вслед за ними товарища своего, Дмитриева-Мамонова, и калмыков. 23 августа Дмитриев-Мамонов настиг Козаков ниже Паншина верстах в 5, у реки Дона; воров было с 4000, кроме жен и детей, обоз состоял из 1000 телег. «Была баталия с ними великая,- писал Хованский царю,- и никогда я не помню, чтоб так козаки крепко стояли, а более того, разумею, что крепко стояли беглые драгуны и из полков солдаты, а наибольше полку господина фельдмаршала (Шереметева), как он шел снизу, такоже и других полков». Воры потерпели страшное поражение, ушло их немного, только в двух лодках; женщины, дети и обоз достались победителям. Хованский выжег 8 городков; 39 городков добили челом и приведены к присяге.

В то же самое время Долгорукий губил воров с другой стороны. Он выступил из Черкаска к верховым городкам и 13 августа писал царю: «От вашего величества мне сказано, чтоб мне с ними жестоко поступать, и я для того не так жестоко поступаю, что невозможно: и так к которому городку приду, бегут в леса, и иные к Некрасову, а ежели б я поступил жестоко к первым городкам, все б к вору ушли». По письмам Некрасова, из 16 станиц собралось в Есаулов городок 3000 человек с женами и детьми и ждали Некрасова, который обещал прийти к ним с своею шайкою. Долгорукий, чтоб не допустить до этого соединения, оставив пехоту и обоз, пошел к Есаулову с одною конницею и явился перед городком 22 августа; воры сели было в осаде, но 23 числа, несмотря на то что приступ не удался царским войскам, выслали с повинной и целовали крест. Долгорукий взял с собою пущих воров 10 человек, атамана Ваську Тельного четвертовал; той же казни подверглись двое монахов раскольников, из которых один, Кирилл, не будучи попом, исповедовал, приобщал, крестил и пел молебен о победе над государевыми людьми. Других, с десятка по человеку, перевешали кругом городка, а иных, поставив виселицы на плотах, пустили по Дону, и казнено их больше 200 человек. Некрасов, узнав об участи Есаулова городка, побежал на Кубань с 2000 воров.

Некрасов ушел, но остался еще Голый. Около него собралось тысячи с четыре воров, с женами, детьми и скотиною. В сентябре он пришел в Донецкую станицу по призывному письму тамошнего атамана Колычева. Недели с полторы после его прихода у Донецкого же показались царские будары: это плыл полковник Бильс с солдатским полком и с провиантом в Азов. Козаки не выставили никакого сопротивления, а Бильс не догадался, куда попал. Голый и Колычев явились к полковнику на будары с честью, с хлебом и солью, Бильс отплатил учтивостию за учтивость, попотчивал их вином и позволил ходить по бударам, осматривать пушки, свинец, казну. Давши Бильсу провожатых, Голый и Колычев отпустили его Доном вниз, а сами поехали берегом за ним вслед. Только что отплыл Бильс версты две от Донецкого, как встала непогода, будары все разбило и многие нанесло на мель; Голый был тут и стал кричать полковнику, чтоб приставал к берегу слушать царский указ; Бильс, опять ничего не подозревая, пристал к берегу; тут козаки бросились к нему на будару, самого Бильса и офицеров перевязали и утопили, казну и офицерские пожитки между собою раздуванили, а солдат забрали к себе в таборы. Государь, узнавши об этом, написал Долгорукому: «Зело печально, что дурак Бильс так изрядной полк дуростью своею потерял».

Распорядившись с Бильсом, Голый с товарищами начал думать, чтоб жен и детей развести по городкам, а самим идти под украйные города; если Долгорукого разобьют, то в городах чернь к ним пристанет, и тогда можно будет идти до Москвы, побить бояр, немцев и прибыльщиков; в этой надежде утверждало их известие, что Долгорукий полки распустил и стоит в малолюдстве. Голый уже разослал прелестные письма по Украйне: «Нам до черни дела нет; нам дело до бояр и которые неправду делают, а вы, голутьба, все идите со всех городов, конные и пешие, нагие и босые! Идите! Не опасайтесь! Будут вам кони, и ружья, и платье, и денежное жалованье, а мы стали за старую веру и за дом пресв. богородицы, и за вас, и за всю чернь, и чтоб нам не впасть в еллинскую веру. А вы, стольники и воеводы и всякие приказные люди! не держите чернь и по городам не хватайте и пропускайте всех к нам в донские городки, а кто будет держать чернь и не отпускать, и тем людям смертная казнь».

Долгорукий был в Острогожске, когда получил известие о судьбе Бильса и замыслах Голого. Он немедленно выступил из Острогожска в Коротояк, куда пришел 15 октября, из Коротояка поспешил к Донецкому и явился под ним 26 числа. Голый и Колычев ушли на устье Хопра, но оставшиеся товарищи их, с 1000 человек Козаков и бурлаков, встретили Долгорукого выстрелами; отстреливались часа с полтора и не отстрелялись: город был взят, разорен и выжжен без остатку, 150 пущих воров повешено. Узнавши, что Голый в Решетовой станице, Долгорукий пошел туда и достиг станицы 4 ноября. У Голого было с 7500 человек войска; воры вышли на бой, но их сорвали, вогнали сперва в городок, потом выбили из городка и до Дону рубили без милосердия, трупов положено с 3000 человек, многие потонули, иных на плаву пристреливали, а которые переплыли, померли. Голый ушел сам-третей; городок был выжжен.

Так окончилась вторая сильная, открытая борьба козачества с государством. Как первый (Разинский), так и второй (Булавинский) бунты произошли вследствие умножения сходцев, голутьбы на донских притоках, при закрытии выхода Доном в море. Козачество усиливалось за счет государства, вытягивая из последнего служебные и производительные силы. Государство, усиленное при Петре личностию государя и нуждаясь в служебных и производительных силах для собственных целей, не могло позволить козачеству похищать у себя эти силы. Вопрос был поставлен ясно: государство требовало от козачества, чтоб оно не расширяло своих владений на его счет, не строило новых городков и не населяло их беглецами из государства; козачество не слушалось, и государство решилось разорить эти городки и вывести беглое их народонаселение на старые места жительства; тогда беглецы вооружились. Но если бы даже государство и не приняло наступательного движения, то нельзя думать, чтоб обошлось без козацкого восстания, ибо накопилось много голутьбы: при отце Петра государство, по слабости своей, не предпринимало наступательного движения, и, несмотря на то, взрыв последовал при том же необходимом условии, при накоплении горючих материалов. Козачество было побеждено и при царе Алексее, следовательно, нет ничего удивительного, что оно было побеждено при Петре: царское войско при Петре было иное, чем при отце его; эта перемена давала возможность горсти царского, т. е. регулярного, войска разбивать вдвое сильнейших козаков; притом, если б дело затянулось, Петр сам хотел ехать на Дон, чего бы не сделал отец его, но, кроме того, нельзя не заметить и других причин скорого торжества государства: во-первых, козачество опоздало с своим движением, пропустив удобное время астраханского бунта; во-вторых, заводчик бунта Булавин ослабил восстание в самом начале, оттянув главные силы с северо-востока на юго-запад и потратив много времени в Черкаске.