Ильин И.П. Постструктурализм, деконструктивизм, постмодернизм

ОГЛАВЛЕНИЕ

МИШЕЛЬ ФУКО -- ИСТОРИК БЕЗУМИЯ, СЕКСУАЛЬНОСТИ И ВЛАСТИ

Человек безумный и проблема инаковости

Однако прежде чем перейти к анализу столь важ-
ного для теории постструктурализма комплекса представ-
лений Фуко о субъекте (и связанной с этим несомненной
эволюции его взглядов), необходимо остановиться еще
на одной теме -- в принципе сквоз-
ной для всего его творчества, теме, которой он посвятил одну из
первых своих книг -- докторскую диссертацию "Безумие и
неразумие: История безумия в классический век" (1961), закон-
ченную еще в начале 1960 г. (183).

Без преувеличения можно сказать, что проблема безумия
является кардинальной для всей системы мышления и доказа-
тельств Фуко, поскольку как раз отношением к безумию он
проверяет смысл человеческого существования, уровень его ци-
вилизованности, способность его к самопознанию и, тем самым,
к самосознанию н пониманию своего места в культуре, к гос-
подствующим структурам языка и, соответственно, власти. Ина-
че говоря, отношение человека к "безумцу" вне и внутри себя
служит для Фуко показателем, мерой человеческой гуманности
и уровнем его зрелости. И в этом плане вся история человечест-
ва выглядит у него как история безумия.

Как теоретика Фуко всегда интересовало то, что исключает
разум: безумие, случайность, феномен исторической непоследо-
вательности -- прерывности, дисконтинуитета -- все то, что, по
его определению, выявляет "инаковость", "другость" в человеке
и его истории. Как все философы-постструктуралисты, он видел
в литературе наиболее яркое и последовательное проявление
этой "инаковости", которой по своей природе лишены тексты
философского и юридического характера. Разумеется, особое
внимание он уделял литературе, "нарушающей" ("подры-
вающей") узаконенные формы дискурса своим "маркированным"
от них отличием, т.е. ту литературную традицию, которая была
представлена для него именами де Сада, Нерваля, Арто и,
естественно, Ницше. "Фактически, -- пишет Лейч, -- внима-
ние Фуко всегда привлекали слабые и угнетаемые, социальные
изгои -- безумец, пациент, преступник, извращенец, -- кото-
рые систематически подвергались исключению из общества. Не
удивительно, что Фуко испытывал особое пристрастие к Саду,
Гельдерлину, Ницше, Арто, Батаю и Русселю" (294, с. 154).

В определенном смысле обостренное внимание Фуко к
проблеме безумия, чтобы не сказать болезненного пристрастия к
этой теме, не является исключительной чертой лишь только его
мышления -- это скорее общее место всего современного за-
падного "философствования о человеке", хотя и получившего
особое распространение в рамках постструктуралистских теоре-
тических представлений. Практически для всех постструктурали-
стов было важно понятие "Другого" в человеке, или его собст-
венной но отношению к себе "инаковости" -- того, не раскры-
того в себе "другого", присутствие которого в человеке, в его
бессознательном, и делает человека нетождественным самому
себе. Часто тайный, бессознательный характер этого "другого"
ставит его на грань или, чаще всего, за пределы "нормы" --
психической, социальной, нравственной, и тем самым дает осно-
вания рассматривать его как "безумного", как "сумасшедшего".
В любом случае, при общей "теоретической подозрительно-
сти" но отношению к "норме", официально закрепленной в об-
ществе либо государственными законами, либо неофициальными
"правилами нравственности", санкционируемые безумием
"отклонения" от "нормы" часто воспринимаются как "гарант"
свободы человека от его "детерминизации" господствующими
структурами властных отношений. Так, Лакан утверждал, что
бытие человека невозможно понять без его соотнесения с безу-
мием, как и не может быть человека без элемента безумия
внутри себя. Еще дальше тему "неизбежности безумия" развили
Делез и Гваттари с их дифирамбами в честь "шизофрении" и
"шизофреника", "привилегированное" положение которого якобы
ему обеспечивает доступ к "фрагментарным истинам" (более
подробно об этом см. в разделе "Жиль Делез и проблематика
бесструктурности желания").

Точно так же и с точки зрения Фуко "нормальный чело-
век" -- такой же продукт развития общества, конечный резуль-
тат его "научных представлений" и соответствующих этим пред-
ставлениям юридически оформленных законов, что и "человек
безумный": "Психопатология ХIХ в. (а вероятно, даже и наша)
верила, что она принимает меры и самоопределяется, беря в
качестве точки отсчета свое отношение к homo natura, или к
нормальному человеку. Фактически же, этот нормальный чело-
век является спекулятивным конструктом; если этот человек и
должен быть помещен, то не в естественном пространстве, а
внутри системы, отождествляющей socius с субъектом закона"
(183, с. 162).

Иными словами, грань между нормальным и сумасшедшим,
утверждает Фуко, исторически подвижна и зависит от стерео-
типных представлений. Более того, в безумии он видит проблеск
"истины", недоступной разуму, и не устает повторять: мы --
"нормальные люди" -- должны примириться с тем фактором,
что "человек и безумный связаны в современном мире, возмож-
но, даже прочнее, чем в ярких зооморфных метаморфозах, не-
когда иллюстрираванных горящими мельницами Босха: человек
и безумный объединены связью неуловимой и взаимной истины;
они говорят друг другу эту истину о своей сущности, которая
исчезает, когда один говорит о ней другому" (там же, с. 633).
Пред лицом рационализма, считает ученый, "реальность неразу-
мия" представляет собой "элемент, внутри которого мир восхо-
дит к своей собственной истине, сферу, где разум получает для
себя ответ" (там же, с. 175).

В связи с подобной постановкой вопроса сама проблема бе-
зумия как расстройство психики, как "душевная болезнь" пред-
ставляется Фуко проблемой развития культурного сознания
историческим результатом формирования представлений о
"душе" человека, представлений, которые в разное время были
неодинаковы и существенно видоизменялись в течение рассмат-
риваемого им периода с конца Средневековья до наших дней.

Подобная высокая оценка безумия-сумасшествия несомнен-
но связана с влиянием неофрейдистских установок, преимущест-
венно в той форме экзистенциально окрашенных представлений,
которую они приняли во Франции, оказав воздействие практи-
чески на весь спектр гуманитарных наук в самом широком
смысле этого понятия. Для Фуко проблема безумия связана в
первую очередь не с "природными" изъянами функции мозга, не
с нарушением генетического кода, а с психическим расстрой-
ством, вызванным трудностями приспособления человека к
внешним обстоятельствам(т.е. с проблемой социализации лично-
сти). Для него -- это патологическая форма действия защитного
механизма против экзистенциального "беспокойства". Если для
нормального человека конфликтная ситуация создает опыт
двусмысленности, то для патологического индивида она пре-
вращается в неразрешимое противоречие, порождающее
"внутренний опыт невыносимой амбивалентности": "Беспо-
койство" - это аффективное изменение внутреннего противоре-
чия. Это тотальная дезорганизация аффективной жизни, основ-
ное выражение амбивалентности, форма, в которой эта амбива-
лентность реализуется" (191, с. 40).

Но поскольку психическая болезнь является человеку в ви-
де "экзистенциальной необходимости"(там же, с. 42), то и эта
"экзистенциальная реальность патологического "болезненного
мира" оказывается столь же недоступной "исторически-
психологическому исследованию" и отторгает от себя все при-
вычные объяснения, институализированные в понятийном аппа-
рате традиционной системы доказательств легитимированных
научных дисциплин: "Патологический мир не объясняется зако-
нами исторической причинности (я имею в виду, естественно,
психологическую историю), но сама историческая каузальность
возможна только потому, что существует этот мир: именно этот
мир изготовляет связующие звенья между причиной и следстви-
ем, предшествующим и будущим" (там же, с. 55).

Поэтому корни психической патологии, по Фуко, следует
искать "не в какой-либо "метапатологии", а в определенных,
исторически сложившихся отношениях к человеку безумия и
человеку истины (там же, с. 2). Следует учесть, что "человек

истины", или "человек разума", по Фуко, -- это тот, для кото-
рого безумие может быть легко "узнаваемо", "обозначено (т. е.
определено по исторически сложившимся и принятым в каждую
конкретную эпоху приметам, и поэтому воспринимаемым как
"неоспоримая данность"), но отнюдь не "познано". Последнее,
вполне естественно, является прерогативой лишь нашей совре-
менности -- времени "фукольдианского анализа". Проблема
здесь заключается в том, что для Фуко безумие в принципе
неопределимо в терминах дискурсивного языка, языка традици-
онной науки; потому, как он сам заявляет, одной из его целей
было показать, что "ментальная патология требует методов ана-
лиза, совершенно отличных от методов органической патологии,
что только благодаря ухищрению языка одно и то же значение
было отнесено к "болезни тела" и "болезни ума" (там же, с.
10). Как заметил по этому поводу Саруп: "Согласно Фуко,
безумие никогда нельзя постичь, оно не исчерпывается теми
понятиями, которыми мы обычно его описываем. В его работе
"История безумия" содержится идея, восходящая к Ницше, что
в безумии есть нечто, выходящее за пределы научных катего-
рий; но связывая свободу с безумием, он, по моему, романтизи-
рует безумие. Для Фуко быть свободным значит не быть ра-
циональным и сознательным" (350, с. 69). Иными словами,
перед нами все та же попытка объяснения мира и человека в
нем через иррациональное человеческой психики, еще более
долженствующая подчеркнуть недейственность традиционных,
"плоско-эволюционистских" теорий, восходящих к позитивист-
ским представлениям.