Новикова Л., Сиземская И. Русская философия истории

ОГЛАВЛЕНИЕ

Лекция 2
ВОЗВЫШЕНИЕ МОСКВЫ: ФОРМИРОВАНИЕ НОВОГО ТИПА ДУХОВНОСТИ

Возвышение Москвы, превращение ее в центр Великорусского государства и становление нового типа духовности обусловлены двумя обстоятельствами. Первое из них обозначилось уже в конце XII века - это перемещение центра политической и культурной жизни на северо-восток, в верховья Волги и образование там Владимиро-Суздальского, а позже Московского княжества, и вытеснение в новых условиях удельно-родовой формы власти удельно-вотчинной, при которой власть передается от отца к сыну на основе вотчинной собственности на землю. Это превращало князя в полного господина на своей земле. “В лице князя произошло соединение двух категорий права, - пишет историк С.Ф. Платонов, - право политического владельца и право частного собственника... Князь не только носитель верховной власти в стране, он ее наследственный владелец, “вотчинник” . Этому способствовали захват и колонизация новых земель, их заселение крестьянами и “служилыми людьми”, которые изначально становились в зависимое положение по отношению к своему князю-господину. Татаро-монгольская власть не препятствовала этому процессу, хотя и пыталась манипулировать им. Она была заинтересована прежде всего в усилении порядка, который бы гарантировал ей “выход” дани, и поэтому, как правило, поддерживала сильнейшего из князей. Так, под покровом татаро-монгольской власти происходило усиление экономического и политического могущества Московского княжества путем “собирания” русских земель. В Летописи 1367г. сообщается, что великий князь Дмитрий Иванович заложил в Москве каменный кремль и “всех князей русских начал приводить под свою волю”.
Вторым историческим событием, послужившим духовному возрождению русского народа, стала Куликовская битва (1380г.), возглавленная великим князем Московским Дмитрием Донским (1350 - 1389) и освященная великим святым Русской земли Сергием Радонежским (1321 - 1391). Именно с этого времени можно говорить о формировании русского национального самосознания и основании великого Московского государства.
Князь Дмитрий Донской и Сергий Радонежский родились в то время, когда, по замечанию В.О. Ключевского, вряд ли можно было сыскать людей, которые бы еще помнили татаро-монгольское нашествие. “Но во всех русских нервах еще до боли живо было впечатление ужаса, произведенного этим всенародным бедствием и постоянно подновлявшегося местными нашествиями татар. Это было одно из тех народных бедствий, которые приносят не только материальное, но и нравственное разорение, надолго повергая народ в мертвенное оцепенение” . Значение Куликовской битвы состояло в том, что народ, привыкший дрожать при одном слове “татарин”, собрался, наконец, с духом, и нашел в себе мужество бросить открытый вызов врагу. Это была бесспорная победа духа русского народа, послужившая началом его возрождения. “На Куликовом поле оборона христианства слилась с национальным делом Руси и политическим делом Москвы. В неразрывности этой связи дано и благословение преподобного Сергия Москве, собирательнице государства русского”, -- пишет интерпретатор жития Сергия Радонежского Г.П. Федотов .
В возвышении Московского княжества как будущего центра Российского государства огромную роль сыграли, таким образом, не только князья-воины - ее устроители, но и духовные учителя того времени. Для объединения русской земли необходима была не только сила, но и образцы нравственного подвига, необходима была направляющая идея. Это понимали московские князья, приложившие немало усилий к тому, чтобы привлечь церковь как основную идеологическую силу на свою сторону. В свою очередь и церковь распознала в усилиях московских князей политику, открытую в будущее. Однако встреча государственной и церковной идеологии проходила отнюдь не гладко. В идейных столкновениях, в поисках единомыслия рождался общий взгляд на историческую миссию Руси и власть великих князей московских.
1.Святая Русь или теократия?
Этот вопрос был в центре внимания богословско-историософской мысли XY - XYI веков. В ответе на него обозначились два противоборствующих направления, вошедшие в историю как нестяжатели и иосифляне. Их духовные вожди - Нил Сорский и Иосиф Волоцкий своими учениями заложили два исторических архетипа развития русской государственности: Святая Русь и теократия.
В условиях еще сохранявшего силу татаро-монгольского господства, феодальной раздробленности русской земли и непрекращающихся усобиц первым спасение виделось в Царстве Божием. Этим настроениям соответствовало распространение разновидности исихазма, завезенного из цитадели восточного православия - Афона. Исихазм - тип религиозно-мистического миросозерцания о пути к достижению единения человека с Богом. Таким путем считалась глубокая аскеза молчания, направленная на очищение сердца слезами и “умной” безмолвной молитвой. Исихазм придал глубину русской богословской и в ее сфере - историософской мысли . Среди его сторонников называют и Сергия Радонежского. Но наиболее видными представителями этого направления были заволжские старцы, признанным авторитетом среди которых пользовался Нил Сорский.
Нил Сорский (1433 - 1508) родился в Москве, принадлежал к известному роду Майковых. Почувствовав призвание к иноческой жизни, он принял постриг в Кирилло-Белозерском монастыре. Иноком посетил Константинополь и гору Афон, где и познакомился с учением исихазма. Вернувшись на родину, Нил основал вблизи от Кирилло-Белозерского монастыря на реке Соре скит. От него ведут начало несколько других духовно родственных скитов Заволжья, иноки которых и получили общее имя “заволжских старцев”.
Нил Сорский считается основателем на Руси скитской жизни, средней между монастырями общежительского типа и одиночным пустынножительством. Несмотря на все свое неприятие мира, Нил предпочитал “средний путь”, допускающий совместное проживание с одним братом или двумя. Отношения в таком малом коллективе строились на основе любви, когда “брат брату помогает”. Но свобода от монастырского устава не освобождала братию от суровой самодисциплины. Цель иночества в нравственном самоусовершенствовании, которое через “умную молитву” открывает непосредственное общение с Богом. Нил решительно осуждает самовольство, приравнивая его к лихоимству. И сам он не “самочинник”, но ищет надежного руководства, которое находит в божественных писаниях. Вместе с тем, как справедливо замечает Федотов, в отличие от других служителей Бога, Нил настаивает на разумном отношении к “божественным писаниям”, ибо “писаний много, но не все божественные”. Далекий от презрения к человеческому разуму, он делает его орудием испытания Писания.
В уставе иноческого жития Нила Сорского впервые в русской общественно-философской мысли представлена и развита, хотя и на мистической основе, идея нравственного самосовершенствования личности. В нем есть специальная глава, посвященная характеристике человеческих страстей, которые губят его бессмертную душу. Это - чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость. Но главным грехом Нил считает “стяжание”, т.е. присвоение трудов чужого труда. Возражая поборникам монастырской собственности как “милостыни Христа ради”, Нил замечает, что эта заповедь лукаво придумана теми, кто скрывает свой достаток. Истинная милостыня заключается в моральной поддержке ближнего, в помощи брату словом во время нужды, в утешении в скорби его.
Уход из мира предполагает полное невмешательство в мирские дела. Иноку, посвятившему себя нравственному усовершенствованию в целях приближения “к ангельскому чину”, не подобает ни возноситься над мирянами, ни кичиться “высокоумием в сердце о себе”, ни своей “святостью”, ни поносить или укорять мирян во грехах даже ради их спасения. То дело Божие: “силен бо есть Бог исправити их”. Самому иноку должно победить тщеславие в себе, не соблазнясь ни похвалами, ни почестями, не прельщаясь ни добрыми одеждами, ни властью над братией своей. Отсюда вытекает сущность иноческого жития: “всегда и во всяком начинании, душою и телом, словом и делом, и помышлением, в деле Божии пребывати елико по силе” .
Ведя строго аскетическую жизнь и проповедуя уход из мира и непротивление злу, Нил Сорский оказался в центре духовной жизни страны. Духовный подвиг святого и его сподвижников стал идеальным образцом, объектом поклонения и подражания для многих верующих. ”Главная цель посещения монастырей, скитов и пустыней состояла в желании увидеть и услышать живого носителя святости, получить радость от общения с существом, уже в этой жизни стоящим над ней, знающим сокровенные тайны, невыразимые человеческим языком. /.../ И уходили они от подвижника не только с запасом житейских советов, но и с просветленным духом, легким сердцем и очищенной ликующей душой - духовно обогащенные” . Так духовными подвигами святых и подвижников типа Сергия Радонежского, Нила Сорского в Московском государстве утверждался идеал Святой Руси.
Уход от мира не спас сорского инока от участия в острейшей политической борьбе своего времени в связи с отношением к монастырской собственности. Главным оппонентом его в этом вопросе был другой канонизированный русской православной церковью святой, но человек совсем иной формации - настоятель Волоколамского монастыря Иосиф Волоцкий.
Принцип “нестяжания”, т.е. отказа от монастырской собственности, последовательно отстаиваемый Нилом Сорским и его учениками “заволжскими старцами”, был направлен против сложившейся практики городских общежительских монастырей, многие из которых обладали огромной недвижимой и движимой собственностью, конкурирующей с крупной феодальной собственностью. К числу наиболее успевших в этом деле принадлежал Волоколамский монастырь, настоятель которого Иосиф Волоцкий обладал недюжинным организаторским талантом. Отсюда естественно противостояние этих двух направлений, которое усиливалось небескорыстной заинтересованностью в решении данного, казалось бы сугубо церковного, вопроса, московских государей - Ивана III, а позже Василия III.
Крупная монастырская собственность, в первую очередь земельная, была огромным соблазном для московских великих князей, увидевших в ее секуляризации средство разрешения многих государственных проблем и прежде всего обеспечение землей нарождающегося нового класса - служилого дворянства. Этим была обеспечена негласная поддержка властями идеологии “нестяжания” заволжских старцев. Однако расстановка политических сил скоро изменилась в пользу “иосифлян”. Сильной светской власти нужна была сильная же поддерживающая ее церковь. Идеологией же “нестяжательства” в свою очередь попыталась воспользоваться феодально-удельная знать (например, князь Курбский), отнюдь не заинтересованная в укреплении централизованной власти. Новая расстановка сил и решила исход борьбы вокруг монастырской собственности в пользу иосифлян.
Однако ирония общественного сознания, подхваченная и закрепленная философской традицией, состоит в том, что Нил Сорский сохранился в памяти народной и философских трудах как истинный представитель святости Русской земли, продолжатель дела преподобного Сергия Радонежского, тогда как за Иосифом Волоцким закрепилась “дурная слава” стяжателя, начетника, едва ли не предтечи или прообраза Великого Инквизитора Достоевского. Подобное отношение мы встречаем даже у такого мыслителя, как Бердяев: “Иосиф Волоцкий представитель православия, обосновавшего и освящавшего Московское царство, православия государственного, потом ставшего имперским православием. Он сторонник православия жестокого, почти садистского, властолюбивого, защитник розыска и казни еретиков, враг всякой свободы. Нил Сорский сторонник более духовного, мистического понимания христианства, защитник свободы по понятиям того времени, он не связывал христианство с властью, был противник преследования и истязания еретиков. Нил Сорский - предшественник вольнолюбивого течения русской интеллигенции. Иосиф Волоцкий - роковая фигура не только в истории православия, но и в истории русского царства” . Иную оценку оппозиции Сорский - Волоцкий дает известный исследователь истории русской церкви А.В. Карташов. В то время как в идейной программе Нила Сорского он видит утопический идеал, обращенный в прошлое, в творчестве Иосифа Волоцкого - прагматическую программу строительства “Града Божия” на земле, которая в тогдашних исторических условиях обретала форму теократии.
Основатель движения Иосиф Волоцкий - в миру Иван Санин (1439 - 1515), основатель Волоколамского монастыря, находившегося на земле удельного князя Волоцкого, сочувственно относившегося к деятельности игумена. Однако его наследник стал предъявлять монастырю феодальные претензии, препятствовавшие инициативам его настоятеля. Тогда Иосиф в 1507 г. в послании к Василию III просил его избавить монастырь от “удельного насильства” и принять в “свое великое государство”. Акция удалась. Она вызвала жестокое сопротивление церковников. Но в лице князя Иосиф нашел заступника, а великий князь в лице Волоцкого игумена - надежного союзника, “богомольца московских царей”, как его называли.
Наследие Иосифа огромно. Оно содержит множество посланий к разным лицам. Главным же трудом его жизни является “Просветитель, или Обличение ереси жидовствующих” (разновидность протестантизма, получившего распространение в Новгороде Великом и проникшего даже во властные структуры в Москве). В идейной борьбе с ересью жидовствующих Иосиф видел свой пасторский долг, что и нашло отражение в его основной книге “Просветитель”. Одновременно эта книга составила целую эпоху в богословском и политическом сознании Московской Руси и послужила своеобразной идеологической программой к позднейшим церковным преобразованиям патриарха Никона.
В богословии, которое в то время служило и формой философствования, Иосиф придерживался развитого еще Иларионом направления “аллегорического рационализма”, ориентированного на разумное толкование Священного писания. На этой основе строились и его историософские взгляды. При этом в своей богословско-историософской публицистике иосифляне предпочитали опираться на Ветхий Завет, находя в нем более удобные мифологемы для истолкования историософских проблем и политических реалий.
В первый период своей деятельности, будучи не зависимым от великого князя, Иосиф отстаивает приоритет священства по отношению к власти государей. В первых семи “словах” своего основного труда “Просветитель” он учил, что царя надо почитать и слушаться.
Но так как цари властны над телом, а не над душою людей, то им следует воздавать честь царскую, а не божескую, повиноваться им “телесне, а не душевне”. Более того, надо слушаться и почитать лишь царя благочестивого, правдивого. Если же царь подвержен скверным страстям и грехам, как то: сребролюбие, гневливость, лукавство, гордость, неверие, и обращает их против своих подданных, то “таковый царь не Божий слуга, но диавол, и не царь, но мучитель”. И такому царю-мучителю повиноваться не должно .
Это дало основание известному исследователю проблемы В. Вальденбергу утверждать, что, вопреки евангельскому учению, в “Просветителе” Иосифа не всякая власть от Бога, но бывает и от дьявола. И далее он приходит к выводу, что “иосифляне первые в русской литературе выставили учение о правомерности сопротивления государственной власти” .
Позже, перейдя под власть великого князя Московского, когда последний не без колебаний, но все же выполнил требование церкви о казни “жидовствующих еретиков”, Иосиф смягчает свою позицию. К этому времени окончательно вырабатывается его теократическая теория освященной Богом абсолютной власти самодержца. В последнем шестнадцатом “Слове” “Просветителя” Иосиф возвращается к обязанности государя хранить православие и благочестие, однако общая характеристика царской власти существенно меняется: “Царь убо естетством подобен есть всем человекам, властию же подобен вышнему Богу” . В этой интерпретации, как подчеркивает академик Дьяконов, царь несет ответственность за пренебрежение к вере и порядку только перед Богом. .
Попытку установить гармонию властей, духовной и светской, предпринял, заброшенный превратностями судьбы в Россию - Максим Грек (ок.1470 - 1556). Задачу священства он видел в том, чтобы молить Владыку о наших согрешениях, дело же царства - “промышлять о подручных”, чтобы жили твердо и безопасно. Но это возможно лишь в том случае, когда обе власти “благоверно друг с другом согласуютса”. Обе власти должны, по его мнению, одинаково твердо соблюдать “заповеди” и совместно, по-отечески устраивать жизнь своих подданных. Максиму Греку было известно учение о царе-тиране. И он поучает Ивана Грозного, что истинный царь и самодержец тот, который “правдою и благозаконием” устраивает житейские дела своих подданных. Этим определяются пределы самодержавия: во-первых, выдвигается требование соответствия царя христианско-нравственному идеалу, а во-вторых, впервые выдвигается принцип подчинения царя законности. В своих идейных исканиях Максим Грек выступает как идеолог предвозрожденческого гуманизма, считая заботу о духовном и телесном благосостоянии народа общим делом царской и церковной властей.
Так в идейной борьбе формировался идеал теократической власти московских государей, т.е. власти, поставленной и освященной самим Богом. В этом контексте московский государь предстал безусловным и неограниченным повелителем над князьями удельными, “всея Русския земли государям государь”. Этот идеал, безусловно, импонировал представителям самой власти, но он импонировал и народным массам, страдавшим более и непосредственно от своих местных феодалов и видевшим в царе заступника. Таким образом, церковь уступила приоритет светской власти, представшей в образе теократии. Но это был вынужденный и потому временный союз.
Обобщая исход великого противостояния заволжских старцев и иосифлян, в свете перспектив исторического развития А.В. Карташов приходит к выводу, представляющемуся достаточно аргументированным. “Словом, если не диктовать древней русской истории современных нам оценок и программ, а признать органически неизбежным генеральный ход ее по безошибочному инстинкту биологического самоутверждения (а не буддийского самоотрицания), то надо нам, историкам церкви, а не какой-то “культуры вообще”, пересмотреть банальное, пресное, гуманистическое определение идеологии и поведения “заволжцев” и признать творческую заслугу величественного опыта воспитания и сублимации московско-имперского идеала, как созидательной формы и оболочки высочайшей в христианской (а потому и всемирной) истории путеводной звезды - Третьего и Последнего Рима” .
2. "Москва - третий Рим"
Идеологема "Москва - третий Рим" является смысловой основой мессианской концепции периода образования Русского централизованного государства, которую можно назвать своеобразным прологом русской философии истории, в значительной степени определившей мессианское направление и проблематику ее развития. Ее обычно связывают с именем старца псковского Елизарова монастыря Филофея (ок.1465 - 1542). Действительно, Филофей в своих посланиях великому князю Московскому Василию Ивановичу, царскому дьяку М.Г.Мунехину и царю Ивану Васильевичу сформулировал и обосновал ее в соответствии с господствовавшим в то время миропониманием и духовными запросами общества. Филофей писал царю:
"Храни и внимай благочестивый царь тому, что все христианские царства сошлись в одно твое, что два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать" .
Таково, по мнению Филофея, "настоящее" и "будущее" русского государства, а с ним и церкви. Эта формулировка и стала классическим выражением концепции "Москва - третий Рим".
Следует отметить, что идея Филофея объединила в себе черты весьма распространенной во всех христианских странах теории "Длящегося Рима", утверждавшей нескончаемость Римской державы вплоть до завершения земной истории. В той или иной степени стремление заявить об идентичности своего государства с "римским царством" находит отголоски в общественной мысли разных народов западной и восточной Европы. На Руси глашатаем этой идеи были русские книжники из рядов иосифлян, занявшие к началу 20-х годов XVI века господствующее положение в русской церкви и официальной идеологии. В развитие идей иосифлян формулировка Филофея вычленяла в теории "Длящегося Рима" новый аспект, связывающий роль Русского централизованного государства как единственной опоры православия со всемирно-историческим процессом.
В обозначенной Филофеем формуле были объединены и выражены, таким образом, две фундаментальные идеи: 1) преемства царств и 2) богоизбранности русского народа. Обе они давали приемлемое для своего времени объяснение истории и обоснование возвышения Москвы, ее мессианской роли в будущем.
Идея Москвы как третьего Рима имела и глубокое историческое основание. Для русского религиозного сознания, привыкшего сверять свои мысли и поступки с авторитетом истинной веры, нерушимым оплотом которой почитался второй Рим - Константинополь, падение этого оплота, сначала духовное, вследствие согласия греческих иерархов на Флорентийском соборе 1439 г. на унию с католической церковью, а затем и политическое - захват города турками в 1453 г., было равносильно вселенской катастрофе. Общественное сознание усиленно искало адекватную ему замену. Москва, одержавшая в недавнем прошлом победу над "неверными", выступившая собирательницей русских земель и защитницей всех православных народов, предстала как вполне достойная восприемница второго Рима - Константинополя.
Прозрения Филофея точно отражали и политические реалии того времени: на Руси закончился удельно-родовой период исторического развития, победой на Куликовом поле было положено начало формирования русского централизованного государства, рядом с властью великого князя Московского не оставалось других, сопоставимых с ней, политических сил. К этому времени завершилась смена политической парадигмы: удельно-местническая политика с ее своекорыстием и партикуляризмом уступила место политике национально-державной. В определенной мере этому способствовала женитьба Ивана III на Софье Палеолог. И хотя Софья была царевной уже не существующей Византийской империи, вместе с гербом Византии - двуглавым орлом - на Московское княжество переходило как бы ее религиозное и политическое призвание. Москва фактически становилась преемницей Византии и в политическом, и в религиозном отношении.
К этому же времени Москва обрела полную независимость от "азиатского Востока", отказавшись от выплаты Орде традиционной дани. На изменение политического статуса Московского княжества уже отреагировал и Запад. К началу царствования Ивана III Европа была ошеломлена появлением к востоку от своих границ огромного государства, с которым искала теперь формы политического союза, пытаясь привлечь его и в качестве участника коалиции христианских государств под руководством Рима, и в качестве союзника против Турции, широко распространившей свое влияние на Восток. Взамен Москве предлагалось: признание за ней права на “Византийское наследство” и коронование Московского великого князя “из рук папы” в "христианского царя". Москва, как известно, уклонилась и от участия в антитурецкой коалиции, и от папской коронации, а на предложенные условия унии (объединения) ответила идеологемой "Москва - третий Рим", как бы заявляя и о своей автономии в коалиции христианских государств, и о своем праве на самостоятельную политику на Востоке. Русское государство готово было демонстрировать свою силу, а Запад уже понял, что с этой силой придется считаться.
Таким образом, то, о чем писал Филофей, как бы "примелькалось" в умах русских людей, идея Москвы как третьего Рима, была, так или иначе, “проговорена", и в этом смысле не была большой новостью. Однако эта идея была своеобразной "точкой роста" зарождающегося национального самосознания.
К концу XV и началу XVI веков относится несколько литературных памятников, выражающих настроение умов того времени, в которых отчетливо просматриваются мысли о богоизбранности Московского царства. Наиболее ярким таким памятником является "Повесть о белом клобуке", в которой в образной форме развивается идея провиденциального перенесения роли Византии на Москву. Белый клобук, сотворенный для папы Селивестра по образу, указанному ангелом, и выступающий символом истинного христианства, его чистоты и святости, сложными путями попадает в Великий Новгород к архиепископу Василию. Но в повести нет тенденции возвеличивания Великого Новгорода, автор ее связывает будущее христианства даже и не с Москвой - это будущее он связывает со всей русской землей. Святая Русь выступает как "заместительница" Рима первого и второго, как преемница и наследница их исторической миссии.
Дальнейшее развитие идеи преемства наследия Византии проявляется в сказаниях, в которых уже четко прорисовываются исторические притязания Москвы - это "Сказание о Вавилонском царстве" и "Сказание о князьях владимирских". В них нетрудно найти достаточно однозначный ответ на вопрос, кто встанет на место Византии - только Русь, политически независимая, может заменить Византию, приняв ее права и обязанности по отношению к судьбам всего православного мира. Реально осуществить эту задачу могла только Москва. Иными словами, общество было подготовлено к восприятию новых идей.
Вот почему идеи старца Филофея сразу же получили широкий общественный резонанс, легко вписались в существующую идеологическую систему. Мысль о богоизбранности русского народа, на который пала Божия благодать, и о преемстве мессианства Русским царством была запущена в обиход: почти одновременно с ее разработкой Филофеем, родилась целая серия книжных Сказаний, Слов, Повестей, развивающих идею в этом направлении. Как плод зарождающегося национально-государственного сознания новая идеологема получила отражение и в церковной и в публицистической литературе. Более того, она "так верно воспроизводила общий смысл эпохи, так точно угадывала настроение современников Филофея, что скоро была усвоена даже правительственными сферами и вошла в государственные акты", - отмечает исследователь проблемы И. Кириллов . И соответственно, оказала огромное влияние на развитие государственных форм русского самодержавия. Во всяком случае между идеей исторического призвания Московского государства и идеей самодержавия князей и царей московских прослеживается вполне определенный и заметный параллелизм. Как пишет Кириллов, "их начало совпадает по времени и по причине. Они переносятся вместе на Русь из одного источника - Византии, они объявляются плодом возросшего политического значения Московского государства и одна другую вполне логически объясняют" .
Можно сказать, что послание инока Филофея явилось как бы завершением определенного круга идей, "носившихся в воздухе". Сформулированная и обоснованная им идеологема возникла, как своего рода историософская модель возможного и ожидаемого развития страны, при этом, говоря современным языком, в контексте европейской, а не только отечественной, истории и общественной мысли. В этом смысле нельзя не согласиться с Э.Л. Радловым в том, что старец Филофей был первым русским философом истории, а его идея является классическим образцом историософской интерпретации .
Нетрудно увидеть, что идея Москвы как третьего Рима в своем первоначальном варианте имела прежде всего теологический смысл, связанный главным образом с определением новой роли русской церкви в христианском мире, ее международного статуса и положения в своей стране по отношению к царской власти. Первоначально идея превращения Москвы в третий Рим относилась не столько к ее политическому могуществу, сколько к предназначению русского государства быть убежищем "истинного христианства". Однако очень скоро у нее появился и новый смысл, произошло своеобразное смещение акцентов - с религиозного провиденциализма в сторону идейно-политического обоснования возвышения Москвы как державы.
"Руководящей идеей у Филофея является идея провиденциализма: все, что совершается в истории, все совершается по мудрому начертанию Промысла. Затем эта точка зрения у Филофея переходит в теократическую систему управления земными царствами; в основе же его политической идеологии лежит понятие богоизбранности царства, которое направляет жизнь человечества к конечной цели бытия людей на земле; богоизбранный народ хранит истинную богооткровенную религию. Филофей не раскрывает полного чередования мировых царств, а непосредственно останавливается на старом Риме, указывает его преемство Константинополем - вторым Римом, и, наконец, переходит к Руси, с богоспасительной Москвою, этим третьим Римом - и последним” .
С одной стороны, России предписывалась роль хранительницы единственно истинной христианской православной веры, с другой - православие объявлялось "русским", а русское государство - единственным и подлинно христианским и в этом смысле вселенским царством. Московские государи довольно быстро уловили этот второй смысл и увидели в идее то, что было созвучно их собственным устремлениям, связанным и с укреплением политических позиций Москвы, и с укреплением самодержавия. Новый религиозный статус Москвы, на которую перешла благодать Божия, делал ее центром всего христианского мира и, соответственно, царя Московского превращал во "вседержителя", ответственного лишь перед Богом и потому ни с кем не делящего "вверенную" ему власть, в том числе и с церковью. Правда, не все придерживались подобных взглядов. Так, Максим Грек не признавал независимости русской церкви от греческой. И даже пленение Византии турками, по его мнению, не лишало ее благочестия и, вопреки претензиям Москвы, не давал ей основания считать себя ее наследницей - третьим Римом. Позже эта идея была подхвачена патриархом Никоном.
Двойственность идеологемы "Москва - третий Рим" и связанного с ней русского мессианизма весьма точно уловил Н.А. Бердяев. "Русское религиозное призвание, призвание исключительное, связывается с силой и величием русского государства, с исключительным значением русского царя", - писал он. Так "империалистический соблазн входит в мессианское сознание” . Открывалась возможность превращения провиденциалистской идеи в аргумент имперской идеологии и политики. Но полное осознание этого противоречия вместе с практическими выводами пришло позже, с историческим опытом. А в XVI в. совпадение религиозной и политической идеи представлялось еще вполне естественным и не грозило далеко идущими последствиями.
Постепенно, по мере укрепления основ русского самодержавия и его идеологии учение о Москве как третьем Риме из факта консолидации нации превращалось в охранительно-консервативную силу, и неслучайно именно оно сыграло роковую роль в церковном расколе XYII века, переросшем в трагический раскол общества. В эпоху русского раскола идея Москвы как третьего Рима последний раз выражалась непосредственно народом в своем первоначальном виде, после чего послания старца Филофея имели хождение главным образом в старообрядческой литературе.
Как известно, государство и официальная церковь выступили в качестве поборников включения России в мировой церковный и политический процесс, тогда как народ в значительной части своей остался на позициях верности старине. "В основу раскола легло сомнение в том, что русское царство, Третий Рим, есть истинное православное царство. Раскольники почуяли измену в церкви и государстве, они перестали верить в святость иерархической власти в русском царстве. Сознание богооставленности царства было главным движущим мотивом раскола" . В итоге мечты о "Святой Руси" были преданы анафеме как ересь, движение старообрядцев превратилось в запрещенную секту, а вместо ожидаемого пришествия Христа в облике "Белого Царя" явился антихрист. Единственным спасением представлялся уход из мира в "невидимую Церковь". Старообрядческая Русь в ожидании антихриста утвердилась в своем самобытничестве и ксенофобии, а официальная церковь подпала под политическое верховенство светской власти московских государей. На некоторое время идеологема “Москва - третий Рим” была как бы законсервирована.
Несколько позже идея русского мессианизма приобретет новую форму и станет развиваться в иной парадигме - в системе философских построений, сквозным вопросом которых будет вопрос об отношении России к Западу в связи с поисками ее собственных путей в мировой истории. Развиваясь в этой парадигме, идея инока Филофея будет обрастать новыми "сюжетами", смещать акценты в обосновании исходных установок, приобретет дополнительную аргументацию и новую интерпретацию связанных с ней провиденциалистских идей. Но и в новой форме мессианизм не утратит своих позиций в русском общественном сознании. Его идеи станут сквозными, а в известном смысле системообразующими для философской и общественной мысли в целом, станут центральным звеном большой части историософских построений.
3. Философия самодержавия
Время царствования Ивана Грозного (1530 - 1584; с 1547г. - первый русский царь) стало политическим полем выработки философии самодержавия. Ее оппонентами выступают, с одной стороны, анонимный автор “Беседы валаамских чудотворцев” и князь Курбский, с другой стороны - Иван Пересветов и сам Иван Грозный.
Основу историософских взглядов “Беседы” составляет учение о покорности подданных царю и борьба против политического безвластия. Богом не только создано государство, но и непосредственно передана власть над ним царю как помазаннику Божиему. Бог повелел царю “царствовати и мир воздержати, и для того цари в титлах пишутся самодержцы” . Короче, автор “Беседы” развивает мысль, что самодержец тот царь, который сам держит данную ему от Бога власть во всяком деле, и управляет по собственному разумению государством. В “Беседе валаамских чудотворцев” титул московских царей - “самодержец” - переходит, таким образом, в понятие, на основе которого позднее выстраивается целая философия самодержавия .
Однако, категорически возражая против участия церковников в государственных делах, автор “Беседы” делает некоторую уступку в пользу совета бояр. Царю достойно не одному заботиться о государстве, но с советниками о всяком деле, совет держать. Тем самым, номинально отстаивая принцип самодержавия, он прокладывает путь сторонникам ограничения царской власти. Более определенно это положение прописано в своеобразном прибавлении к “Беседе” - в “Ином сказании”. Выдвинув идею государственного блага, автор ставит вопрос, как возможно его соблюдать в обширнейшем царстве. Достигнуть этого можно не “царской храбростью”, но “премудрой мудростью”, которая состоит в том, чтобы царю “беспрестанно” держать при себе “вселенский совет” от всех “градов своих и людей”. Кроме того, у царя должен быть еще другой совет из “разумных мужей, мудрых и надежных приближенных воевод”. Если “вселенский совет” подразумевает, по-видимому, собор, сферу деятельности которого определяет в первую очередь забота о духовно-нравственном состоянии общества и который созывается ради того, чтобы знать общественное мнение, то под советом “разумных мужей” имеется в виду боярская дума, с помощью которой “ведомо да будет царю самому про все всегда в самодержавстве его” . Таким образом, оба совета имеют как будто совещательный характер. Но слово об ограничении царской власти было сказано. И оно получило развитие в сочинениях князя Андрея Курбского.
Андрей Курбский (ок.1528—1583) - представитель знатного рода Ярославских князей-рюриковичей. Ровесник и в молодости сподвижник царя Ивана IV. Участник Ливонской войны и Казанского похода, снискавший там себе славу. Один из образованнейших людей своего времени. В связи с изменившейся политической ситуацией он выступил его открытым и непримиримым противником, бежал в Литву, поступил на службу польскому королю, участвовал в антирусских походах. Политические и историософские взгляды Курбского изложены в “Истории о великом князе Московском”, в переписке с Иваном Грозным, а также в других сочинениях.
Упрекая Ивана Грозного в жестокости, в несправедливости к своим недавним друзьям и радетелям, называя его царем-мучителем, Курбский выдвигает против него ряд идейных обвинений. Суть их сводится к тому, что царь отрицает существование над собой какого бы то ни было закона. Курбский, знакомый уже с теорией естественного права, упрекает Грозного в том, что он присвоил себе “волю естественного самовластия” и отверг необходимость подчинения ее Творцу, т.е. закону Божьему. Отвергнув тернистый путь закона, он избрал для себя путь произвола. Это выражается и в нарушении положительного закона, и в том, что царь действует ”без суда и без права”. Выход из этого состояния Курбский связывает с ограничением самодержавности царской власти советом мудрейших мужей. “Самому царю достоит быти яко главе, и любити мудрыхъ советников своих, яко свои уды” . В подтверждение этого тезиса он ссылается на авторитет отцов церкви и напоминает, что так поступал его премудрый дед Иван III. В отличие от авторов “Беседы” и “Иного сказания” Курбский настаивает на том, что мнение совета должно носить отнюдь не совещательный, но обязательный характер. Царь должен им подчиняться, даже если бы был не согласен с ним. Право совета царю представляет исключительную привилегию боярства. Царю же остается исполнительная власть, т.е. реализация того, что решили бояре. Он доводит свою мысль до принципа разделения властей между царем и боярским советом. Правда, в его посланиях Ивану Грозному есть отсылка на мнение “всеродных человеков”. Это послужило поводом для утверждения о, якобы, демократизме программы Курбского, его ориентации на земские соборы. Однако из общего контекста сочинений князя очевидно, что под “всеродством” он имеет в виду отнюдь не земский собор, а простонародье, к настроениям которого следует прислушиваться, но отнюдь не слушаться.
Анализ текстов, проведенный Вальденбергом, позволил ему сделать весьма убедительный вывод: “Курбский не “представитель идеи прогресса”, как думают некоторые исследователи, напротив, но защитник старины, и при том защитник не бескорыстный”. В нем сильны воспоминания об удельных временах, когда великие князья “слушались во всем” старых бояр и пр. Конечно, не следует вслед за Грозным относить Курбского к “врагам государства”. Но, когда речь заходит об управлении государством, в нем со всей определенностью сказывается сословная ограниченность .
Основными оппонентами Курбского в вопросах о смысле, призвании и пределах самодержавия были Иван Пересветов и сам Иван Грозный.
Иван Семенович Пересветов, русский публицист, дворянин, служил в Литве. Около 1539 г. переехал в Россию. В 1549 г. передал Ивану IY свои сочинения: “Сказание о Петре Волосском (Молдавском) воеводе”, “Сказание о царе турецком Магмете”, “Сказание о царе Константине” и две челобитные.
Все сочинения Пересветова объединяет единая мысль: России нужна сильная государственная власть, которая безраздельно должна находиться в руках царя. Для обоснования своей мысли Пересветов пользуется различными литературными приемами: то обращается прямо к царю Ивану, то строит свои поучения на примере истории Византии и ее покорителя Магмет-Салтана, то вкладывает свои размышления в уста праведного воеводы Волосского Петра.
Социально-политические взгляды Пересветова строятся на почве общей историософской идеи великого исторического призвания России. “Слышал от многих мудрецов, - пишет он в челобитной Ивану Грозному, - что быти тебе государю, великому царю по небесному знамению”. “Дочлися в книгах, что обладати тебе, государю, многими царства” . С этой верой связывается и славянофильство Пересветова. Он едва ли не первый в русской литературе заговорил об отношении русского народа к единоверным братьям славянам, попавшим под турецкое иго.
Однако, обращаясь к состоянию России своего времени, Пересветов приходит к огорчительному выводу, что русская держава не готова к выполнению своего призвания. И прежде чем спасать других, ей следует искоренить зло и неправду у себя. Эта тема в эмоционально образной форме прописана Пересветовым в “Слове о Волосском воеводе Петре”. Выслушав с воодушевлением рассказ о великом русском царстве, на которое все порабощенные православные народы и прежде всего славяне возлагают свои надежды, автор устами воеводы Петра ставит решительный вопрос: “Таковое царство великое, сильное и славное и всем богатое царство московское, есть ли в том царстве правда?” И получает неутешительный ответ: “Вера христианская добра, всем сполна, и красота церковная велика, а правды нет”. Но, по убеждению Пересветова, одной веры недостаточно, более того, правда выше веры. И снова устами воеводы Петра он констатирует: “Коли правды нет, то всего нет” .
Так в русской социально-философской мысли появляется понятие правды, которое в дальнейшем получит обстоятельную проработку в русской общественной мысли и историософии.
Сам Пересветов последовательно развивает ту мысль, что правда составляет основу государственного благополучия, без которой государство рано или поздно обречено на гибель. В назидание русскому царю он ссылается на пример Византии. Хотя греки Евангелие чтили, но воли Божьей не творили. И за эту неправду Бог выдал их в неволю к турецкому султану. Что же понимал Пересветов под правдой? Противополагая правду вере, он связывал ее со справедливым общественным устройством, с искоренением зла и несправедливости, в первую очередь - рабства и неправого суда. Причину того и другого он видел в засилии вельмож, которые захватили все царство, “укротили” царя и его именем управляют страной в свою пользу, или попросту грабят ее посредством “кормлений”, мздоимства в суде. “Земля и царство от них плакали и в бедах купалися. Но некому было жаловаться на их неправду, ибо царь всю их волю чинил”. Обращаясь к царю, Пересветов, как заклинание, повторяет, что он родился под небесным знамением во исполнение правды в его царстве. “Ты введешь правду великую в царство свое... и не будет таковой правды ни под всею подсолнечною, яко в твоем царстве государеве” . Однако для этого царь, управляемый советниками, о чем ратовал Курбский, должен стать царем-самодержцем.
Развивая идею самодержавия, сформулированную в “Беседе валаамских чудотворцев”, Пересветов противопоставляет ее апелляции к милосердию и снисходительности требование строгого и даже беспощадного управления:
“Царь кроток и смирен на царстве своем, и царство его оскудеет, и слава его низится. Царь в царстве грозен и мудр, царство его ширеет, и имя его славно по всем землям”. “Не мощно царю царства без грозы держати” .
В назидание русскому царю Пересветов ссылается на политику мудрого Салтан-Магмета, который, хотя и придерживается басурманской веры, но правду в своем царстве блюдет. Он сжег все закладные книги и тем отменил рабство, сделал главной опорой своего царства военное сословие, в состав которого вошли и вчерашние рабы, и иные люди из низов общества, и каждому из них оказывается честь от воинской выслуги. Заметим здесь, что поучительная идеализация турок присуща не только Пересветову; она наблюдается и в Западной Европе и преследует те же назидательные цели.
Под сильным влиянием Пересветова сложились политические и историсофские взгляды самого талантливого защитника нераздельности царской власти и проповедника философии самодержавия- Ивана Грозного.
В отличие от своих предшественников, рассуждавших о пределах царской власти, о самодержавии в общей форме, Грозный прибегает уже к сравнительному анализу. Он различает государства, где цари послушны своим советникам и не столько управляют, сколько исполняют волю последних. В основном это характерно для нехристианских народов. Но перед глазами Грозного был пример и вполне христианского государства - Польши, где государь ничего не имеет и никем не повелевает, но сам “от всех повелеваем есть”. И он упрекает Курбского, что тот именно такого государя, управляемого советниками, хотел бы иметь.
По мнению Грозного, всякая власть от Бога, даже если она приобретена насилием (следовательно, того восхотел Бог), и всякой власти надо покоряться, тем более законной, т.е. полученной по воле Божьей. Свою власть Грозный считает вдвойне законной - по Божьему изволению и праву рождения и с гордостью выводит свою генеалогию как основание легитимности власти.
“Исполненное истинного православия самодержавство Российского царства началось по божьему изволению от великого князя Владимира, просветившего Русскую землю святым крещением, и великого князя Владимира Мономаха, удостоившегося высокой чести от греков, и от храброго великого государя Александра Невского, одержавшего великую победу над безбожными немцами, и от достойного хвалы великого государя Дмитрия, одержавшего за Доном победу над безбожными агарянами, вплоть до отомстителя за неправды деда нашего великого князя Ивана и до приобретателя исконных прародительских земель, блаженной памяти отца нашего Василия, и до нас смиренных скипетродержателей Российского царства” .
Это сочетание богоустановленности власти с непрерывной исторической традицией и определяет ту исходную позицию, с которой Грозный ведет свою полемику с Курбским.
На защищаемую Курбским идею ограничения царской власти правом совета Грозный отвечает ссылкой на историческую традицию: “Русские же самодержцы изначала сами владеют своим государством, а не их бояре и вельможи!” . Не чуждается он и этимологических аргументов: “Зачем же и самодержцем называться, если сам не управляет?” . К этой мысли он возвращается и во втором послании и настаивает на своем понимании самодержавия, когда царь сам строит свое государство, имея не номинальную, а реальную власть. Подданные же должны безоговорочно повиноваться своему повелителю. Даже обвинения Курбского в жестокости Грозный отводит, ссылаясь на полноту самодержавной власти и историческую традицию: “До сих пор русские властители ни перед кем не отчитывались, но вольны были жаловать и казнить своих подданных, а не судились с ними ни перед кем” . В обоснование этой позиции он практически повторяет аргументы Ивана Пересветова в его понимании полномочий царской власти. Для Грозного, как и для Пересветова, быть царем, значит действовать сообразно с реальными условиями общественной жизни, не останавливаясь в случае необходимости перед крайними мерами: “грозой”, опалой и казнью по отношению к отступникам. За это современники упрекали Грозного в жестокости, но он отметает подобное обвинение, так как жестокость, как деяние несправедливое, имеет смысл там, где обозначены пределы власти, самодержавие же, в понимании Грозного, в принципе отрицает их. Поэтому судить поступки самодержца дано ему самому да Богу, перед которым он даст ответ на последнем суде.
Подводя итог знаменитой полемике Андрея Курбского и Ивана Грозного в свете развития историософских проблем своего времени, цитированный уже нами Вальденберг, приходит к парадоксальным выводам: “Курбский защищал старину, но самая защита эта, как литературное явление, была новостью. До середины XVI века никто в русской литературе не выступал с защитой старинных прав боярства, и никто не требовал разделения государственной власти”. В свою очередь “Иван Грозный - представитель нового порядка, но, отстаивая его, он в значительной степени опирается на старые литературные идеи. Возражая Курбскому, он твердо стоит на той точке зрения, что царское полновластие составляет исконный факт русской истории и находится в полном согласии с издавна установившимися на Руси порядками и воззрениями” . Политика защиты старины, которую проповедовал Курбский привела к великой смуте. И только восстановление самодержавия в лице “тишайшего” царя Алексея Михайловича, несмотря на крестьянскую войну и церковный раскол, позволило сплотить страну и подвести ее к сознанию необходимости перемен и просвещения.

Вопросы для повторения
1. Какова роль Куликовской битвы в истории России и развитии национального самосознания?
2. В чем смысл идейной борьбы иосифлян и нестяжателей?
3. Раскройте духовно-нравственный и политический смысл обоих членов оппозиции: Святая Русь - теократия.
4. Какие идеи привнес Максим Грек в историософскую мысль Московской Руси?
5. Какие исторические реалии XVI века отражала идеологема “Москва - третий Рим”?
6. Раскройте историософское содержание идеологемы “Москва - третий Рим”.
7. Сформулируйте социально-исторические основания философии самодержавия.
8. Каково отношение к идее самодержавия Ивана Пересветова? Раскройте соотношение понятий веры и правды в его сочинениях.
9. В чем суть полемики Ивана Грозного и Андрея Курбского? Раскройте ее парадоксальность.
Источники
Памятники литературы Древней Руси. Конец XV - первая половина XVI. века. М., 1984. Тексты: Сказания о князьях владимирских; Завещание Нила Сорского; Слово об осуждении еретиков Иосифа Волоцкого; Послания старца Филофея к великому князю Василию и Мисюрю Мунехину; Сочинения Максима Грека.
Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XVI века. М., 1986. Тексты: Переписка Андрея Курбского с Иваном Грозным; Послание Ивана Грозного Английской королеве Елизавете I; Андрей Курбский. История о великом князе Московском.
Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979.
Пересветов И.С. Сочинения. М.-Л., 1956.
Дополнительная литература
Абрамов А.И. К вопросу об особенностях русского средневекового философствования // Социокультурные характеристики средневековой философии. М., 1990.
Аверинцев С.С. Византия и Русь: два типа духовности // Новый мир. 1988. № 7, 9.
Бердяев Н.А. Русская идея // О России и русской философской культуре. М., 1990.
Будовниц И.У. Русская публицистика XVI века. М.-Л., 1947.
Гаврюшин Н.К. Научное наследие А.М.Курбского // Памятники науки и техники. 1984. М., 1986.
Громов М.Н. Максим Грек. М., 1983.
Громов М.Н., Козлов Н.С. Русская философская мысль X - XVII веков. М., 1990. Гл. Y-YIII.
Замалеев А.Ф. Философская мысль в средневековой Руси (XI-XVI вв.). Л., 1987.
Зимин А.А. О политической доктрине Иосифа Волоцкого // ТОДРЛ. М.,1953. Т.10.
Зимин А.А. И.С. Пересветов и его современники.М.,1958.
Кириллов И. Третий Рим. Очерк истории развития идей русского мессианизма. М.,1914.
Федотов Г. Святые Древней Руси. М., 1990.