Швейцер А. Культура и этика

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть Первая. Распад и возрождение культуры.

III. ОСНОВНОЙ ЭТИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР КУЛЬТУРЫ

Что такое культура?

Этот вопрос должен был бы давно волновать человечество, считающее себя
культурным человечеством. Но, как ни странно, в мировой литературе никто до
сих пор, собственно, не ставил такого вопроса и тем более не пытался
ответить на него. Считалось, что незачем определять существо культуры,
поскольку она сама налицо. Когда же этот вопрос все-таки затрагивался, его
со ссылкой на историю и современность объявляли уже давно решенным. Однако
сегодня, когда сами события с неумолимостью ведут нас к осознанию того, что
мы живем в условиях опасного смешения элементов культуры и бескультурья, нам
надлежит - хотим мы того или нет - попытаться определить сущность подлинной
культуры.

В наиболее общих чертах культура - это прогресс, материальный и
духовный прогресс как индивидов, так и всевозможных сообществ.

В чем он состоит? Прежде всего в смягчении как для тех, так и для
других борьбы за существование. Создание максимально благоприятных условий
жизни - таково требование, необходимое и само по себе, и для духовного и
нравственного совершенства индивида, которое является конечной целью
культуры.

Борьба за существование ведется на два фронта. Человеку приходится
утверждать себя в природе - перед ее стихийными силами и в обществе - перед
себе подобными.

Ослабление борьбы за существование достигается максимально возможным и
наиболее целесообразным расширением господства разума над природой и над
человеческой натурой.
Следовательно, и сущность культуры двояка. Культура слагается из
господства разума над силами природы и из господства разума над
человеческими убеждениями и помыслами.

Что нужно признать важнейшим? То, что на первый взгляд может показаться
менее существенным - господство разума над образом мыслей человека. Почему?
По двум причинам. Во-первых, господство, которое мы обеспечиваем себе с
помощью разума над силами природы, представляет собою не чистый прогресс, а
прогресс, которому присущи наряду с достоинствами и недостатки, способные
стимулировать бескультурье.

Растлевающее воздействие на культуру экономических условий нашего
времени частично объясняется тем, что мы поставили себе на службу силы
природы с помощью машин. Но в этом случае только господство разума над
человеческими убеждениями и помыслами даст гарантию, что люди и целые народы
не используют друг против друга силу, которую сделает для них доступной
природа, что они не втянутся в борьбу за существование, гораздо более
страшную, нежели та, какую человеку приходилось вести в нецивилизованном
состоянии.

Следовательно, нормальное осознание значимости культуры налицо только
там, где проводится различие между существенным и несущественным в культуре.

Конечно, и тот и другой прогресс носит духовный характер в том смысле,
что оба зиждутся на духовных достижениях человека. Тем не менее, прогресс,
достигнутый благодаря господству разума над силами природы, можно
квалифицировать как материальный прогресс, поскольку он связан с покорением
и использованием материи в интересах людей. Господство же разума над
человеческими убеждениями являет собою духовное достижение особого рода, ибо
оно базируется на воздействии духа на дух, то есть просветленной разумом
силы на такую же другую.

В чем состоит господство разума над человеческими убеждениями и
помыслами? В том, что индивиды и всевозможные человеческие сообщества
соразмеряют свои желания с материальным и духовным благом целого и многих,
то есть в том, что они этичны. Следовательно, этический прогресс - это
существенное и несомненное, а материальный - менее существенное и менее
несомненное в развитии культуры. Эта моралистическая концепция культуры
производит впечатление старомодно рационалистической. Духу нашего времени
ближе рассматривать культуру как естественное, хотя и интересное своей
сложностью и специфичностью жизненное явление в развитии человечества. Но
дело не в определениях, а в истине. В данном же случае простота является
истиной... неудобной истиной, с которой нам приходится мучиться.

Попытки провести различие между культурой и цивилизацией предопределены
желанием узаконить наряду с понятием этической культуры понятие неэтической
и прикрыть последнее историческим термином. Однако ничто в истории слова
"цивилизация" не оправдывает такого намерения. Слово это в соответствии со
своим традиционным употреблением означает то же, что и "культура", то есть
эволюцию людей к более высокой организации и более высокой нравственности. В
некоторых языках предпочтение отдается первому термину, в некоторых -
второму. Немец говорит обычно о культуре, француз - о цивилизации. Но
подчеркивание различия в значении обоих терминов не оправдано ни
лингвистически, ни исторически. Нужно говорить об этической и неэтической
культуре или об этической и неэтической цивилизации, а не о культуре и
цивилизации.

Как, однако, могло случиться, что решающее значение этического начала
для культуры ускользнуло от нас?

Все предпринимавшиеся до сих пор попытки закладывания основ культуры
неизменно представляли собой процессы, при которых силы прогресса проявляли
себя почти во всех областях. Крупные достижения в искусстве, строительном
деле, методах управления, экономике, промышленности, торговле и колонизации
шли рука об руку с духовным подъемом, приведшим к рождению более
совершенного мировоззрения. Ослабление культурного движения проявлялось как
в сфере материального, так и в сфере духовно-этического, причем обычно в
первой раньше, чем во второй. Так, в греческой культуре непостижимый застой
в развитии естественных наук и политических институтов наступил уже при
Аристотеле, в то время как этическое движение завершилось лишь в последующие
столетия, найдя свое высшее проявление в великой воспитательной
деятельности, которую развернула в античном мире стоическая философия. В
китайской, индийской и иудейской культурах прогресс в материальной сфере с
самого начала постоянно отставал от духовно-этических устремлений.

В культурном движении, начиная с эпохи Ренессанса и вплоть до начала
XIX столетия, силы материального и духовно-этического прогресса действовали
параллельно, как бы соревнуясь между собой. Затем, однако, произошло нечто
никогда ранее не виданное: силы этического прогресса иссякли, в то время как
достижения духа в материальной сфере неуклонно нарастали, являя блестящую
картину научно-технического прогресса. Еще в течение десятилетий после этого
наша культура пользовалась преимуществами материальных достижений, не
испытывая поначалу последствий ослабления этического движения. Люди
по-прежнему жили в атмосфере, созданной этическим культурным движением, не
отдавая себе отчета в обреченности культуры и не замечая того, что назревало
в отношениях между народами.

Так, наше время, для которого стало характерным бездумье, пришло к
убеждению, что культура состоит преимущественно в научно-технических и
художественных достижениях и может обойтись без этики или ограничиться ее
минимумом. Эта упрощенная концепция культуры приобрела свой авторитет в
общественном мнении, поскольку зачастую ее придерживались люди, которым по
их общественному положению и научной осведомленности полагалось быть
компетентными во всем, что касается духовной жизни.

Что произошло, когда мы отказались от этической концепции культуры и
тем самым приостановили столкновение основанных на разуме этических идеалов
с действительностью? Вместо того чтобы в мышлении выработать разумные
этические идеалы, ориентированные на действительность, мы заимствовали их у
действительности. В своих рассуждениях о народе, государстве, церкви,
обществе, прогрессе и всех прочих явлениях, определяющих наше состояние и
состояние человечества, мы хотели исходить из эмпирически данного. Только
наличествующие в нем силы и направления могли теперь приниматься во
внимание. Диктуемые логикой и этикой основные истины и основные убеждения мы
уже не хотели признавать. Лишь идеи, почерпнутые из опыта, мы считали
применимыми к действительности. В итоге наша духовная жизнь и весь мир
оказались во власти идей, ослабленных знанием и умыслом.

Как прославляли мы наше чувство реальности, которое должно было сделать
нас прилежными работниками на благо всего мира! И тем не менее мы, в
сущности, поступали, как мальчишки, которые, мчась с горы на санках,
беззаботно вверяют себя естественно действующим силам и нисколько не
задумываются над тем, удастся ли совладать с несущимися санками на ближайшем
повороте или у ближайшей непредвиденной преграды.

Только склад мышления, обеспечивающий действенность основанных на
разуме этических идеалов, способен породить свободное, то есть
планомерно-целесообразное, деяние. В той мере, в какой доминируют идеалы,
заимствованные из действительности, действительность воздействует на
действительность, и человеческая психика служит тогда лишь понижающим
трансформатором.

Впечатления от событий для своего превращения в новые события постоянно
опосредуются нашим складом мышления и перерабатываются в нем. Этот склад
мышления обладает данной определенностью, способствующей созданию ценностей,
которые предопределяют наше отношение к фактам.

Обычно эта определенность дана в разумных идеях, порождаемых нашим
мышлением применительно к действительности. Когда они отмирают, не возникает
пустоты, через которую события сами по себе воздействуют на нас. На склад
мышления доминирующее влияние оказывают тогда мнения и чувства, которые до
тех пор регулировались и подавлялись основанными на разуме идеями. Когда
вырубают вековой лес, на месте деревьев - великанов вырастает кустарник. То
же происходит и с великими убеждениями: разрушенные однажды, они заменяются
мелкими, которые в какой-то мере выполняют их функции.

Следовательно, с отречением от разумных этических идеалов, характерным
для нашего чувства реальности, наша объективность не возрастает, а
уменьшается. Поэтому современный человек не является трезвым наблюдателем и
расчетливым калькулятором, каким он сам себе кажется. Он подвержен
воздействию настроений и страстей, пробуждаемых в нем фактами. Сам не
отдавая себе отчета, он примешивает к рациональному столько эмоционального,
что одно искажает другое. В этом заколдованном круге вращаются суждения и
импульсы нашего общества, каких бы предметов мы ни касались - от самых
мелких вопросов до всеобъемлющих мировых проблем. Как индивиды, так и целые
народы обращаются с реальными и воображаемыми ценностями, не делая между
ними никаких различий. Именно такое трудно вообразимое сочетание
объективности и необъективности, трезвости и способности восторгаться
бессмысленным составляет загадочную и опасную черту в складе мышления нашего
времени.

Таким образом, наше чувство реальности состоит в том, что мы своими
страстями и предельно недальновидными соображениями выгоды стимулируем
следование из одного факта непосредственно примыкающего к нему другого и т.
д. и т. д. И поскольку нам недостает осмысленного представления о том целом,
которое надлежит реализовать, наша активность капитулирует перед понятием
естественно протекающего события.

Предельно иррациональным образом реагируем мы на факты. Без плана и
фундамента строим мы наше будущее на зыбкой почве конкретных обстоятельств и
подвергаем его разрушительному воздействию хаотических смещений и
передвижений, характерных для этих обстоятельств. "Наконец-то твердая почва
под ногами!" - восклицаем мы и... тонем в хаосе событий. Слепота, с которой
мы относимся к такой участи, еще больше усугубляется верой в выработанный
нами исторический подход, представляющий собою не что иное, как наше чувство
реальности, обращенное в прошлое.

Мы убеждены, что являемся критическим поколением, которому доскональное
знание прошлого позволило понять направление развития будущих событий. К
идеалам, заимствованным у действительности, добавляются идеалы, почерпнутые
из прошлого. Достижения критической историографии, возникшей в XIX столетии,
достойны восхищения. Но вопрос в другом: присущ ли нашему поколению - именно
потому, что у нас есть историческая наука,- подлинный исторический подход?

Исторический подход в лучшем смысле слова означает критическую
объективность в отношении событий далекого и недавнего прошлого. Такой
способностью абстрагироваться при оценке фактов от субъективных мнений и
интересов не обладают даже наши историки. Пока им приходится заниматься
эпохой настолько далекой, что ни о каком ее влиянии на современность не
может быть и речи, они остаются объективными в той мере, в какой это
позволяют воззрения школы, к которой они принадлежат. Если же изучаемое
прошлое как-то перекликается с сегодняшним днем, то на интерпретацию его
обычно накладывают свой отпечаток национальные, религиозные, социальные и
экономические воззрения исследователей.

Показательно, что в последние десятилетия возросла лишь ученость, но не
объективность историков. Исследователям, жившим в предыдущие эпохи, этот
идеал представлялся в большей чистоте, чем нынешним. Мы дошли уже до того,
что не требуем всерьез, чтобы в научном исследовании прошлого молчали
предрассудки, вытекающие из национальных и религиозных воззрений эпохи, в
которую живет исследователь. Сочетание величайшей учености с величайшей
предвзятостью стало для нас обычным делом. Откровенно тенденциозные
сочинения занимают первые места в нашей историографии.

Наука оказала на наших историков столь незначительное воспитательное
влияние, что они зачастую шествовали в рядах наиболее одержимых поборников
воззрений своих народов вместо того, чтобы, как подобает людям их профессии,
призывать к вдумчивой и осмотрительной оценке фактов. Вместо того чтобы
стать воспитателями, они по-прежнему были только учеными. Задача, взявшись
за решение которой они действительно поставили бы себя на службу культуре,
не привлекла их внимания. Надежды на подъем культуры, связанные в середине
XIX столетия с подъемом исторической науки, оказались столь же мало
обоснованными, как и те, которые связывались с требованием создания
национальных государств и проведения демократических правительственных
реформ.

В итоге исторический подход воспитанного такими историками поколения
имеет мало общего с последовательно объективным восприятием событий. Во имя
объективности нельзя не признать, что он состоит не столько в том, что мы
лучше понимаем наше прошлое, чем предыдущие поколения свое, сколько в том,
что мы приписываем ему чрезмерно большое значение для современности. Иногда
же мы просто подменяем им современность. Нас не удовлетворяет, что некогда
бывшее своими результатами представлено в существующем. Мы хотим, чтобы это
бывшее всегда было с нами, и стремимся через него постигать себя.

В своей жажде постоянно переживать и осознавать исторический процесс
нашего становления мы подменяем нормальные отношения к прошлому надуманными.
Стремясь внушить себе, что в прошлом заключено все ныне сущее, мы
злоупотребляем этим прошлым ради того, чтобы вывести из него и обосновать им
наши требования, мнения, чувства и страсти. На глазах у нашей
историографической учености появляется надуманная история для народного
употребления, в которой деловито обосновываются национальные и религиозные
предрассудки. Наши школьные учебники по истории - рассадники исторической
лжи.

Подобное злоупотребление историей стадо для нас необходимостью. Идеи и
убеждения, во власти которых мы находимся, не поддаются обоснованию разумом.
И нам, следовательно, не остается ничего другого, как подводить под них
"исторический" фундамент.

Показательно, что мы, собственно, не очень интересуемся тем ценным, что
заключено в прошлом. Великие духовные достижения прошлого всего лишь
бездумно регистрируются. Тронуть наш интеллект мы им не позволяем. Еще
меньше склонны мы к их наследованию. Лишь то, что ассоциируется с нашими
сегодняшними планами, страстями, чувствами и эстетическими вкусами,
представляет для нас ценность. Эти планы, страсти, чувства и эстетические
вкусы мы переносим в прошлое и затем, обманывая самих себя, утверждаем, что
в нем наши корни.

Таков характер культа, в который мы превратили историю. Благоговение
перед былыми событиями возводится в религию. Ослепленные тем, что
рассматривается нами как прошлое или выдается за таковое, мы забываем
смотреть в будущее. Ничто для нас не миновало, ни с чем не покончено. То и
дело мы заставляем прошлое искусственно возрождаться в настоящем. Мы создаем
перзистенцию свершившихся фактов, которая делает невозможным всякое
нормальное развитие наших народов. Подобно тому как, благоговея перед
современностью, мы тонем в нынешних событиях, так, благоговея перед
историей, мы подпадаем под власть событий минувших.

Из нашего преклонения перед действительностью и из нашего историзма
родился национализм, являющийся виновником внешней катастрофы, которая
завершает закат нашей культуры.

Что такое национализм? Неблагородный и доведенный до абсурда
патриотизм, находящийся в таком же отношении к благородному и здоровому
чувству любви к родине, как бредовая идея к нормальному убеждению.

Как рождается он среди нас?

К началу XIX столетия мышление признало за национальным государством
право на существование. В обоснование этого указывалось на то, что
национальное государство как естественный и гомогенный организм лучше всего
способно осуществить идеал культурного государства. В фихтевских речах к
немецкой нации национальное государство подвергается суду нравственного
разума, узнает от последнего о необходимости подчиниться ему во всех
отношениях, торжественно клянется в этом, и затем ему вменяется в
обязанность обеспечить становление культурного государства. При этом
государству настойчиво внушается необходимость усматривать свою главную
задачу в том, чтобы заботиться о вечно равномерном становлении чисто
человеческого в нации.

Национальное государство должно искать свое величие в отстаивании идей,
способных принести благо всем народам. Гражданам же рекомендуется
демонстрировать свою принадлежность к нации не упрощенной, а более высокой
любовью к отечеству, то есть не придавать слишком большого значения внешнему
величию и силе нации, а следить за тем, чтобы она во главу угла своих
устремлений поставила "расцвет Вечного и Божественного в мире" и чтобы ее
устремления полноводной рекой влились в общий поток высших целей
человечества. Таким образом, национальное чувство ставится под опеку разума,
нравственности и культуры. Культ патриотизма, как таковой, должен считаться
проявлением варварства, ибо таковым он обнаруживает себя в бессмысленных
войнах, которые неизбежно влечет за собой.

Так национальная идея была поднята до уровня полноценного культурного
идеала. Когда культура пришла в упадок, все прочие культурные идеалы
утратили силу своего воздействия на общество. Национальная же идея
сохранилась как фактор культуры благодаря тому, что из сферы теоретической
перешла в сферу реальной действительности. Отныне она воплощала в себе все
то, что уцелело от культуры, и стала идеалом идеалов. Отсюда же вытекают и
особенности мышления нашей эпохи, концентрирующего весь энтузиазм, на какой
оно только способно, на национальной идее в уверенности, что именно в ней
заключены все духовные и моральные ценности.

С закатом культуры, однако, изменилась и сущность национальной идеи.
Опека других, основанных на разуме этических идеалов, которым она до сих пор
подчинялась, отпала, так как сами эти идеалы оказались проблематичными. И
теперь национальная идея являла собою духовную силу, действующую по
собственному произволу. Конечно, она всем своим видом старалась уверить, что
стоит на службе культуры. На самом деле, однако, национальная идея
представляла собою лишь окруженную ореолом культуры идею действительности.
Только инстинкты действительности, а не этические идеалы двигали ею.

Современные массы требуют оградить национальные воззрения от влияния
разума и нравственности, считая это самым верным средством не допустить
профанации священнейших чувств.

Если в былые времена упадок культуры не вызывал такой путаницы в
чувствах народов, то объясняется это тем, что национальная идея в рамках
прежних культур никогда не возводилась до уровня культурного идеала нынешней
значимости. Поэтому тогда и не могло случиться, чтобы национальная идея в
конце концов подменила подлинные идеалы культуры и еще больше стимулировала
и усложнила состояние бескультурья представлениями и убеждениями, внушенными
уродливо националистическим подходом к жизни.

Проникновение в нездоровую сущность национализма практически делает
беспредметной дискуссию о том, на какой народ по справедливости следует
возложить наибольшую вину за роковое развитие событий последнего времени.
Национализм не всегда был сильнее всего там, где громче всего провозглашал
себя. Нередко он интенсивнее всего развивался там, где дотоле переживал
скрытую стадию своей эволюции.

В том, что истоки национализма лежат не столько в самой
действительности, сколько в ее искаженном преломлении в воображении масс,
нетрудно убедиться на примере любой националистической концепции.
Национализм утверждает, что ведет реальную политику. В действительности же
для него совершенно не характерен подлинно деловой и здравый подход к
решению любых вопросов внешней и внутренней политики. Ибо национализм по
своей сущности не только эгоистичен, но и энтузиастичен. Его реальная
политика представляет собой стимулируемую народной страстью,
догматизированную и идеализированную переоценку отдельных территориальных и
экономических проблем, затрагивающих интересы масс. Он отстаивает свои
требования без сколько-нибудь осмысленного определения их реальной ценности.
Стремясь заполучить богатства, стоившие миллионы, современные государства
обременяли свою экономику вооружениями, поглощавшими миллиарды. В благом
намерении позаботиться о защите и расширении торговли они облагали последнюю
поборами, угрожавшими ее конкурентоспособности в большей степени, чем все
мероприятия противника.

Итак, на деле реальная политика была нереальной, потому что из-за
примешавшегося народного пристрастия делала неразрешимыми простейшие
вопросы. Напоказ она выставляла экономические интересы, а про запас держала
националистические идеи величия и преследования "врагов" нации.

Ради усиления своей мощи каждое культурное государство брало себе в
союзники всех, кого только могло. В результате полуцивилизованные и совсем
нецивилизованные народы стали использоваться в эгоистических интересах
одними культурными народами против других. Но помощники не довольствовались
отведенной им ролью слепых орудий. Они во все возрастающей степени влияли на
ход событий, пока не приобрели власти предписывать культурным народам
Европы, когда следует выступить ради них друг против друга. Таково было
возмездие за то, что мы отказались от собственного достоинства и принесли в
жертву бескультурью последние остатки того общего достояния, которым некогда
располагали.

Показательным для нездоровой сущности так называемой реальной политики
национализма было стремление во что бы то ни стало прикрыться розовым флером
идеала. Борьба за власть стала борьбой за право и культуру. Коалиции, в
основе которых лежали эгоистические интересы борьбы одних народов против
других, выдавались за содружества, продиктованные исконным родством уз и
судеб, и подкреплялись ссылками на прошлое, даже если история давала больше
примеров смертельной вражды, чем проявлений внутреннего родства. В конечном
счете национализму было уже недостаточно в своей политике отвергать любую
надежду на осуществление идеи культурного человечества. Провозглашая идею
национальной культуры, он стал разрушать представление о самой культуре.

Раньше была просто культура и каждый культурный народ стремился
усваивать ее в наиболее чистой и развитой форме. При этом народности было
присуще гораздо больше самобытности и цельности, чем ныне. И если тем не
менее тогда не проявлялось никакого стремления к обособлению духовной жизни
на национальной основе, то это доказывает лишь, что такое стремление отнюдь
не показатель силы нации. Претензия на самобытность национальной культуры в
том виде, как о ней заявляется в наше время, представляет собой болезненное
явление, предопределенное тем, что культурные народы утратили свою здоровую
природу и руководствуются уже не инстинктами, а теориями. Они так тщательно
исследуют свою душу, что последняя уже больше не способна ни на какие
естественные порывы. Они анализируют и описывают ее так досконально, что она
за тем, чем ей предписывается быть, не видит того, чем является на самом
деле. О духовных различиях между расами мудрствуют с таким упорством, что
эта болтовня действует как навязчивая идея, а отстаиваемое своеобразие
выступает как претенциозная болезнь.

Во всех областях в возрастающей мере прилагаются усилия к тому, чтобы в
любом изделии, любом творении рук человеческих по возможности сильнее
проступали чувства, воззрения и мышление народа, его создавшего. Это
искусственно стимулируемое своеобразие - лучшее свидетельство утраты
естественного. Индивидуальная особенность того или иного народа уже не
вливается больше как нечто неосознанное или полуосознанное в общую
сокровищницу духовной жизни. Она становится манией, капризом, модой,
уловкой. Происходит "инцухт" мыслей, опасные последствия которого во всех
областях с каждым годом становятся все очевиднее. Духовная жизнь даже
выдающихся культурных народов приняла угрожающе монотонное течение по
сравнению с минувшими временами.

Противоестественность такого развития проявляется не только в его
непосредственных результатах, но и в той роли, которая по его вине выпадает
на долю самомнения, высокомерия и самообольщения. Все ценное в личности пли
в ее действиях, объясняется национальным своеобразием. Считается, что под
чужими небесами ничто подобное вообще невозможно. В большинстве стран это
тщеславие зашло уже так далеко, что для него вполне достижимы и геркулесовы
столбы глупости.

Само собой разумеется, духовное начало в национальной культуре
отступает далеко на задний план. Оно теперь в большей мере лишь внешний
наряд ее. А на деле национальная культура носит ярко выраженный материальный
характер. Она представляет собой совокупность всех внешних достижений
соответствующего народа и выступает в союзе с его экономическими и
политическими требованиями. Коренящаяся якобы в своеобразии народа
национальная культура отнюдь не ограничивается, как можно было бы
предполагать, рамками соответствующей народности. Она чувствует себя
призванной овладеть также другими народами и тем самым осчастливить их.
Современные народы ищут рынков сбыта для своей культуры так же, как и для
изделий своей промышленности или сельского хозяйства.

Следовательно, национальная культура стала орудием пропаганды и статьей
экспорта. Поэтому не случайно проявляется поистине трогательная забота о
рекламе. Необходимые фразы можно получить уже в готовом виде, остается
только комбинировать их... Так мир становится ареной конкуренции
национальных культур, пагубно сказывающейся на собственно культуре.

Мы уже больше не верим, что пароды, которые в качестве наследников
греко-римского мира вместе вступили в средневековье и затем в условиях
интенсивнейшего взаимного обмена идеями на собственном опыте познали
Ренессанс, Просвещение и мышление нового времени, составляют вместе со
своими ответвлениями в новых частях света монолитное культурное целое. Но
если различия в их духовной жизни проявлялись в новейшее время все сильнее,
то причина здесь прежде всего в неуклонном упадке культуры. Так при отливе
обнажаются разделяющие водную стихию мели, которые во время прилива скрыты
под водой.

Насколько тесно и сейчас еще связаны между собой духовными нитями
народы, которые составляют исторически сложившееся культурное человечество,
видно из того, что все они вместе обречены на одинаковое вырождение.

С нашим чувством реальности связано, далее, наше ошибочно доверчивое
отношение к фактам. Мы живем в атмосфере оптимизма, уверенные в том, что
существующие в мире противоречия сами по себе разрешатся в духе
целесообразного прогресса и сольются в синтезе, в котором соединятся ценное
в тезисе и ценное в антитезисе.

Говоря об этом оптимизме, обычно с основанием и без оного ссылаются на
Гегеля. То, что он является духовным отцом нашего чувства реальности,
неоспоримо. Гегель - первый мыслитель, пытавшийся совладать с существующим.
Он научил нас представлять себе прогресс в тезисах, антитезисах и синтезах,
как они выступают в процессе развития. Но его оптимизм не был простой верой
в разумность и полезность всего фактического, подобно нашему. Так как
Гегель, живя еще в духовном мире рационализма, верит в силу основанных на
разуме этических идеалов, он верит также в непрерывный духовный прогресс. И
поскольку последний для него несомненен, он взялся показать его в
последовательных фазах протекающего события и одновременно представить, как
он реализуется в последовательности внешних фактов. Подчеркивая, однако,
имманентную целесообразность в событии с такой силой, что в результате
забываются духовно-этические предпосылки его веры в прогресс, Гегель
закладывает фундамент выхолощенного оптимизма в отношении действительности,
который уже в течение многих десятилетий не выпускает нас из плена ложных
представлений.

Между самими фактами есть только бесконечно длящиеся противоречия.
Образовать третий, средний факт, в котором они сглаживались бы в духе
прогресса, сами по себе они не в состоянии. Дабы такой новый факт возник,
противоречия должны преодолеваться в рамках склада мышления, в котором
налицо основанные на разуме этические идеалы того, что надлежит реализовать.
Эти идеалы и являются предпосылкой рождения нового, стремящегося возникнуть
из противоречивого. Только в соответствующем разуму этическом складе
мышления противоречия перестают быть слепыми.

Предполагая в фактах имманентные принципы прогресса, мы рассматривали
поступательное течение истории, в которой подготовлялась наша судьба, как
прогресс культуры, хотя действительная эволюция общества говорила отнюдь не
в пользу такого оптимизма. Даже теперь, когда нашему взору предстают факты
поистине ужасающие, мы не согласны отказаться от нашего кредо. Оно для нас,
правда, уже не столь убедительно, как прежде. Но другое, которое основывает
оптимизм на вере в этический дух, означает такую революцию в нашем образе
мыслей, что нам трудно принять его.

С нашим доверием к фактам связано и доверие к организациям. Подобно
некой идее фикс, через все деяния и помыслы нашего времени красной нитью
проходит убеждение, что, если бы нам удалось в том или ином смысле
усовершенствовать или преобразовать институты своей государственной и
общественной жизни, желанный прогресс культуры наступил бы сам собой. И тем
не менее мы очень далеки от единого плана реформирования наших общественных
установлений. Одни набрасывают его в антидемократическом духе. Другие
усматривают ошибку в том, что демократические принципы еще недостаточно
последовательно воплощаются в жизнь. Третьи считают панацеей
социалистическую или коммунистическую организацию общества. Но все согласны
друг с другом в том, что состояние бескультурья, в котором мы живем,
предопределено несостоятельностью общественных институтов, и ждут расцвета
культуры от реорганизации общества. Все единодушно считают, что новые
общественные институты породят и новый дух общества.

В плену этой невероятной путаницы находятся не только те, кто
неспособен самостоятельно думать, но и многие из очень серьезно мыслящих
среди нас. Материализм нашего времени переворачивает с ног на голову
отношение между духовным и сущим. Он считает, что нечто духовно ценное может
родиться только как результат действия фактического. Даже от войны ждали,
что она обновит нас духовно! В действительности же характер взаимоотношений
диаметрально противоположен. Имеющиеся духовные ценности могут целесообразно
воздействовать на формирование действительности и таким образом порождать
факты, способные подкреплять ценное в духовной жизни. Все институты и
организации имеют лишь относительное значение. Располагая самыми различными
общественными и политическими учреждениями, различные культурные народы
пришли - все без исключения - к одинаковому состоянию бескультурья. Все, что
мы пережили и еще сейчас переживаем, должно дать нам убеждение, что духовное
- это все, а институты общества значат немногое. Наши институты обнаруживают
несостоятельность, так как в них действует дух бескультурья. Самые
целесообразные организационные усовершенствования нашего общества к которым
мы должны стремиться, могут оказаться нам в чем-то полезными лишь в том
случае, если мы способны также вдохнуть в наше время новый дух.

Даже те сложные проблемы, которые целиком относятся к
материально-экономической сфере, в конечном счете могут быть решены только
путем этизации убеждений. Самая целесообразная реорганизация устоев жизни
общества способна лишь в какой-то мере продвинуть вперед, но не обеспечить
полностью их решение. Единственный реальный путь для нас - прежде всего в
старых условиях стать новыми людьми и, превратившись в общество с
обновленным складом мышления, настолько сгладить противоречия между народами
и внутри народов, чтобы вновь оказалась возможной жизнь в условиях культуры.
Другого способа действительного обновления нашего мира нет. Любые попытки
означают более или менее впустую затраченные усилия, так как упор в них
делается не на дух, а на внешние факторы.

В сфере событийного, которое предопределяет судьбу человечества,
реальность заключается в убеждениях людей, а не в существующих внешних
фактах. Твердая почва под ногами дана нам в основанных на разуме этических
идеалах. Хотим ли мы, чтобы дух сделал нас способными создать новые условия
бытия и вновь вернуться к культуре, или же нас устраивает перспектива
по-прежнему черпать духовное из конкретной действительности и в результате
неудержимо катиться навстречу гибели? Таков роковой вопрос, перед которым мы
поставлены волею судеб.

Подлинное чувство реальности заключается в осознании той непреложной
истины, что мы лишь через основанные на разуме этические идеалы можем прийти
к нормальным взаимоотношениям с действительностью. Только благодаря им
человек и общество обретут такую власть над происходящими событиями, какою
вообще могут обладать. Без них нам - что бы мы ни делали - никогда не
вырваться из-под всесильной власти событий.

То, что происходит ныне в отношениях между народами и внутри каждого
народа, - яркая иллюстрация этой истины. На истории нашего времени лежит
печать никогда ранее не виданной бессмыслицы. Будущие историки, как всегда,
до мельчайших подробностей проанализируют ее, разложив все по полочкам и
продемонстрировав при этом свою ученость и беспристрастность. Но как сейчас,
так и во все последующие времена объяснить превратности нашей нынешней
судьбы можно только тем, что мы пытались удовлетвориться культурой,
оторванной от этики.

IV. ПУТЬ К ВОЗРОЖДЕНИЮ КУЛЬТУРЫ

Итак, этическое понятие культуры единственно правомочно.

Но где тот путь, избрав который мы смогли бы вернуться из нынешнего
состояния бескультурья к состоянию, характеризующемуся расцветом ее? И
существует ли вообще такой путь?

Неэтическая концепция культуры отрицает его. Для нее любые проявления
упадка культуры - сугубо возрастные явления. Культура, подобно всякому
естественному процессу, в своем развитии через какое-то время с
необходимостью должна прийти к своему концу. Следовательно, нам остается
только признавать естественными причины умирания культуры... и заставлять
себя находить по крайней мере интересными безрадостные симптомы того, как
она все больше утрачивает этический характер.

В мышлении, строящем все на фундаменте действительности, оптимизм и
пессимизм переплетаются. Если оптимистический подход к действительности,
предполагающий постоянное осуществление прогресса культуры в фактах, как
таковых, обнаружил свою несостоятельность, то независимо анализирующий дух
без глубоких эмоций возвращается к мягко пессимистическому предположению о
наступлении бабьего лета культуры.

Этический дух не может участвовать в этой игре между оптимизмом и
пессимизмом. Он видит в проявлениях упадка культуры то, что они
действительно собой представляют, - нечто страшное. С ужасом спрашивает он
себя, что произойдет с миром, если это умирание культуры действительно будет
неудержимо продолжаться. Он болеет за культуру. Она для него не предмет
интересных аналитических упражнений, а надежда, с которой этический дух
связывает дальнейшее существование человечества. Вера в возможность
обновления культуры является частью его жизни. Поэтому этический дух никогда
не сможет довольствоваться тем, на чем остановилось
оптимистически-пессимистическое чувство реальности.

Те, кто воспринимает нынешний упадок культуры как нечто естественное,
утешают себя мыслью, что на распад обречена какая-то одна культура, а не
культура вообще и что взамен на новом историческом этапе расцветет новая
культура новой расы. Такая точка зрения ошибочна. На земном шаре уже не
осталось в резерве девственных и потенциально одаренных народов, которые
когда-нибудь в будущем смогли бы прийти нам на смену в качестве лидеров
духовной жизни. Нам известны все народы, живущие на земле. Среди них нет ни
одного, который уже не был бы причастен к нашей культуре в том смысле, что
его судьба не определялась бы нашей. Все они - способные и неспособные,
далекие и близкие - испытывают на себе влияние действующих в нашей культуре
сил бескультурья. Все они больны нашей болезнью и только вместе с нами могут
выздороветь.

Не культура одной расы, а культура всего человечества, нынешнего и
будущего, будет обречена на гибель, если иссякнет вера в возрождение наших
творческих сил.

Но она не должна иссякнуть. Если этическое является конституирующим
элементом культуры, то закат превратится в восход, как только вновь
пробудится этическая энергия в нашем образе мыслей и в идеях, с помощью
которых мы пытаемся воздействовать на действительность. Такой эксперимент в
мировом масштабе заслуживает того, чтобы его предпринять.

Разумеется, трудности, с которыми придется иметь дело при реализации
подобного предприятия, настолько велики, что нужно обладать поистине
гигантской верой в силу этического духа.

Первая трудность состоит в отсутствии у нашего поколения понимания
того, что есть и что должно быть. Люди Ренессанса и эпохи Просвещения
черпали смелость для своих дерзновенных попыток обновления мира с помощью
идей из убеждения в абсолютной несостоятельности внешних и духовных условий,
в которых они жили. Пока многие и многие наши современники не проделают
нечто подобное, мы не в состоянии будем продолжать дело, завещанное нам теми
поколениями. Увы, люди нашего времени решительно не хотят видеть вещи
такими, каковы они есть, и всеми силами стараются придерживаться максимально
оптимистического взгляда на них. Но в этой способности смотреть на
действительность, становящуюся все более неудовлетворительной, сквозь призму
все более понижающихся идеалов проявляется также и воздействие пессимизма.
Наше поколение, которое гордится многими своими достижениями, не верит
больше в достижение, составляющее основу основ, - в духовный прогресс
человечества.

Отрешившись от этой высшей надежды, мы подчинились власти нашего
времени - мы стали меньше духовно страдать под его игом, и порожденная в нас
таким страданием боль уже не пробуждает жажды иного, нового времени. Каких
усилий нам будет стоить разорвать союз бездумного оптимизма и бездумного
пессимизма, в плену которых мы находимся, чтобы таким путем подготовить
возрождение культуры!

Другая трудность предстоящей нам работы заключается в ее
восстановительном характере. Культурные идеалы, в которых нуждается наше
время, для него не новы. Раньше они уже были достоянием человечества и дошли
до нас во множестве формулировок, утративших ныне силу своего воздействия. И
нам, в сущности, предстоит предпринять не что иное, как возрождение былого
авторитета этих формулировок, чтобы со всей серьезностью использовать их для
воздействия на современную нам действительность.

Использованное превратить в неиспользованное... Существует ли более
трудная задача? Она нереальна, говорит история. Никогда не было так, чтобы
ранее использованные идеи вновь становились движущей силой развития тех
народов, которые их некогда уже использовали. Отмирание идеалов всегда было
окончательным и бесповоротным. Несомненно. История культуры озаряет то, что
нам предстоит предпринять, мрачным светом бесперспективности и уныния. Кто
добивается от нее оптимистического звучания, тот заставляет говорить ее на
несвойственном ей языке.

Но история прошлых времен позволяет судить лишь о том, что было, а не о
том, что будет. Если она доказывает, что никогда одни и те же народы не
переживали заката культуры и затем возрождения ее, то мы наряду с этим
знаем, что то, чего еще никогда не случалось, должно произойти у нас.
Поэтому мы не можем довольствоваться констатацией исторической
"изнашиваемости" разумных этических идеалов, на которых зиждется культура, и
успокаивать себя при этом аналогией с развитием природы. Мы должны понять,
почему до сих пор их участь была такова, и объяснить это законами духовной
жизни, а не аналогиями. Мы хотим добыть ключ от тайны, дабы открыть им дверь
в новое время - время, когда использованное опять станет неиспользованным и
когда духовно-этическое уже не сможет больше "изнашиваться". Мы не можем
подходить к истории культуры с критериями, которыми оперировали прежние
поколения. Нам должен быть присущ новый подход. В противном случае наша
участь будет решена.

Почему идея культуры не сохраняет своей первоначальной силы убеждения,
соответствующей степени ее истинности, а теряет свою нравственную и разумную
очевидность? Почему завещанные нам предыдущими поколениями истины перестают
быть подлинными истинами и превращаются лишь в ходячие фразы?

Что же это - неотвратимая судьба? Или родник иссяк потому, что наше
мышление не проникло в глубинные слои, постоянно несущие грунтовые воды?

И дело вовсе не в том, что прошедшее продолжает существовать среди нас
лишь как нечто утратившее всякую ценность. Такой зловещей тенью оно может
стать. Есть мысли, которые мы сами никогда непосредственно не вынашиваем,
так как находим их в истории уже сформулированными. Идеи, которые мы
наследуем, бессильны возродить содержащиеся в них истины, поскольку
олицетворяют собой истины уже умершие. То, что из декадентствующего старого
мира переходит в новую эпоху, часто похоже на остаточные продукты обмена
веществ, действующие, как яды.

Если верно, что германские народы в эпоху Ренессанса получили решающие
стимулы к развитию культуры в результате обращения к идеям греко-римских
мыслителей, то не менее верно и то, что они на протяжении столетий
удерживались греко-римской культурой в состоянии духовной
несамостоятельности, противоречившей всему их существу. Все то упадочное,
что германские народы восприняли от греко-римской культуры, долго еще мешало
их нормальной духовной жизни. Этим объясняется странная смесь здорового и
больного, составляющая сущность средних веков. Опасные отголоски ушедшей в
прошлое греко-римской культуры и поныне дают себя знать в нашей духовной
жизни. Из-за того, что в нашем сознании сохранились отжившие представления
восточного и греческого мира, мы поистине истекаем кровью, пытаясь разрешить
проблемы, которых в противном случае вообще не существовало бы для нас.
Достаточно уже того, что наши религиозные идеи с древнейших времен и по сей
день еще находятся под наследственным чужеземным владычеством иудейской
трансцендентности и греческой метафизики! Вместо того чтобы найти себе
естественное выражение, они претерпевают муки и искажения.

Так как идеи одной эпохи подвержены "износу" и в этом состоянии
тормозят развитие мышления новых поколений, духовный прогресс человечества
не отличается постоянством, ему присущи лишь хаотично сочетающиеся взлеты и
падения. Нити рвутся, их концы волочатся, теряются или беспорядочно вновь
соединяются. До сих пор считалось правомочным оптимистическое толкование
этих взлетов и падений, поскольку имелась возможность постоянно ссылаться на
замену греко-римской культуры культурой Ренессанса и Просвещения и, выводя
из этого в качестве непреложного результата факт рождения новых культур на
месте старых, дряхлеющих, считать подобный процесс прогрессом. Но обобщающий
вывод из этого наблюдения страдает существенными недостатками. Истолкование
последовательных взлетов и падений в духе неуклонного подъема возможно
только потому, что в данном случае принимаются во внимание новые народы,
испытавшие лишь поверхностное влияние упадочной культуры и сказавшие затем
свое собственное веское слово. На деле же наша культура родилась не как
органическое продолжение греко-римской культуры, хотя и делала первые шаги
на костылях, унаследованных от последней, а как реакция здорового духа на
воспринятые от предшественницы использованные идеи. Сущность процесса
составляли сочетание и взаимодействие "изношенных" идей с "неизношенными"
идеями "неизношенных" народов.

Ныне же любое мышление в мире истощает себя в использованных идеях
нашей отжившей культуры или - как у индийцев и китайцев - нашей и других
отживших культур. И, следовательно, взлеты и падения будут оставаться
звеньями не неуклонного прогресса, а неудержимого регресса... если не
удастся использованные идеи вновь сделать неиспользованными.

Еще одна большая трудность на пути возрождения культуры состоит в том,
что этому возрождению суждено найти выражение только во внутренних событиях,
а не во внутренних и внешних одновременно. Тем самым отпадает способствующее
успеху взаимодействие между материальным и духовным. Начиная с эпохи
Ренессанса до середины XIX столетия люди, возводившие здание культуры, ждали
прогресса в духовной сфере от достижений в совершенствовании общественных и
государственных институтов. Требования обоих видов фигурировали на равных в
их программе и являлись одинаково важными объектами их деятельности. Работая
над преобразованием институтов общественной жизни, люди того времени были
убеждены, что создадут условия для расцвета духовной жизни на новой основе.
Успехи в одной из двух сфер укрепляли надежды на прогресс в другой и
удваивали энергию людей. Над неуклонной демократизацией государственных
устоев они трудились с мыслью, что тем самым им удастся распространить
господство справедливости и мира на весь мир.

Мы, живые свидетели духовного банкротства всех созданных ими
институтов, не можем уже по примеру своих предшественников одновременно
работать над преобразованием общественных институтов и обновлением духовной
жизни. Для нас такое облегчающее задачу сочетание неприемлемо. Мы не можем
даже рассчитывать на старое взаимодействие науки и мышления. В прежние
времена наука и мышление действовали в тесном союзе друг с другом. Мышление,
отстаивая свою свободу, прокладывало путь практическому познанию. В свою
очередь все достижения науки шли на пользу духовной жизни общества,
поскольку все более точное установление закономерностей развития природы
способствовало ликвидации господства предрассудков и, кроме того, укрепляло
людей в мысли, что бытие человечества должно строиться на фундаменте
духовных законов. Так наука и мышление сообща поднимали авторитет разума и
основанных на разуме убеждений.

Ныне мышление ничего не получает от науки, так как последняя стала по
отношению к нему независимой и индифферентной. Прогрессирующая наука
сочетается теперь с предельно бездумным мировоззрением. Она утверждает, что
ее дело - заниматься разработкой конкретной проблематики и констатированием
частных результатов исследований, так как только в этом случае будет
гарантирована деловая, трезвая научность. Обобщение научных фактов и
распространение полученных выводов на мировоззрение не входит-де в ее
задачу. Раньше каждый человек науки был одновременно и мыслителем, вносившим
свою лепту в общую духовную жизнь своего поколения. Наше же время обрело
способность воздвигать стену между наукой и мышлением. Поэтому у нас есть
еще, пожалуй, свобода науки, но почти нет уже мыслящей науки.

В итоге практиковавшиеся ранее естественные, внешние меры оказались
непригодными. От нас требуется единственное в своем роде, не похожее на
прежние деяние. Работая, мы должны уподобиться людям, обновляющим фундамент
собора под давлением огромной тяжести его массивных стен. Гигантская
революция должна свершиться без революционных действий.

Помимо указанных факторов, обновление культуры затрудняется еще и тем,
что носителями движения могут стать исключительно личности, наделенные
индивидуальностью.

Возрождение культуры не имеет ничего общего с движениями, которые носят
на себе печать массового переживания. Такие движения всегда являются лишь
реакциями на внешние события. Культура же может возродиться только тогда,
когда все большее число индивидов - независимо от господствующего в данное
время склада мышления общества и в противовес ему - выработает у себя новую
систему взглядов, которая постепенно начнет оказывать влияние на склад
мышления общества и в конечном счете определять его. Только этическое
движение может вывести нас из состояния бескультурья. Этическое же начало
способно зародиться лишь в индивиде.

Последнее слово в вопросе о будущем того или иного общества не за
большим или меньшим совершенством его организации, а за большей или меньшей
внутренней активностью составляющих его индивидов. Самыми важными и наименее
исследованными в истории являются незначительные общие изменения в
индивидуальном бытии многих людей. Они и выступают в качестве предпосылки
всех событий. Поэтому-то так трудно по-настоящему понять людей и события
минувших времен. Об индивидуальных качествах, которыми обладал каждый из
наших предшественников, и о том, как он в соответствии с ними строил свои
отношения с обществом, испытывал его влияние и оказывал на него ответное
воздействие, мы можем только высказывать предположения.

Ясно одно: когда общество воздействует на индивида сильнее, чем индивид
на общество, начинается деградация культуры, ибо в этом случае с
необходимостью умаляется решающая величина - духовные и нравственные задатки
человека. Происходит деморализация общества, и оно становится неспособным
понимать и решать возникающие перед ним проблемы. В итоге рано или поздно
наступает катастрофа.

Поскольку мы находимся именно в таком положении, каждый человек должен
в наших условиях проявить большую, чем до сих пор, личную решимость и взять
на себя доступную только индивиду функцию выдвижения духовно-этических идей.
Ничто другое, кроме такого поворота в сознании множества людей, не в
состоянии спасти нас.

Негласно должно сложиться новое общественное мнение. Нынешнее
поддерживается прессой, пропагандой, организациями, а также имеющимися
финансовыми и другими средствами подкупа и нажима. Этому
противоестественному распространению идей следует противопоставить
естественное, идущее от человека к человеку и принимающее в расчет только
правду мысли и восприимчивость к правде. Невооруженное, опирающееся только
на примитивную тактику борьбы, оно должно выступить против ныне
господствующего общественного мнения, которое противостоит ему, как Голиаф
Давиду, во всем великолепии своих доспехов.

В борьбе, которой предстоит развернуться, мы не сможем опереться ни на
какие исторические аналогии. Конечно, и прошлое знало примеры борьбы
мыслящего индивидуального духа против господствующего общего духа времени.
Но никогда проблема эта не выступала так, как сегодня, потому что общий дух
нашего времени, воплощенный в современных организациях, современном бездумье
и современных народных страстях, представляет собою единственное в своем
роде явление.

Достаточно ли окажется у современного человека сил, чтобы осуществить
то, что требует от него дух и что хочет сделать для него невозможным время?

Ему предстоит в рамках сверхорганизованного общества, которое тысячью
способов подчиняет его своей власти, вновь стать независимой личностью и
оказать обратное воздействие на само общество. С помощью всех своих
институтов общество будет прилагать усилия к тому, чтобы по-прежнему держать
человека в выгодном для себя состоянии безликости. Оно боится человеческой
личности, ибо в ней обретают голос дух и правда, которым оно предпочло бы
никогда не давать слова. Но его власть так же велика, как и его страх.

С регламентированием общественной жизни роковым образом связаны
экономические условия, которые с невероятной жестокостью превращают
современного человека в несвободное, несамостоятельное, бездумное, лишенное
чувства гуманности существо. Они - последнее, что мы можем изменить. Даже
если в результате наших усилий дух начнет свою работу, мы все равно сможем
лишь медленно и далеко не в полной мере обрести власть над ними. Итак, от
людей требуется то, что отрицают жизненные условия, в которые они
поставлены.

А как велики задачи, за решение которых предстоит взяться духу! Он
должен возродить понимание подлинной правды в условиях, когда признаются
лишь пропагандистские истины. Он должен отвергнуть неблагородный патриотизм
и возвести на престол благородный, согласующийся с целями человечества, в
условиях, когда безрадостные минувшие и нынешние политические события
поддерживают национальные страсти даже среди тех, кто внутренне им
противится. Он должен вновь подвести людей к пониманию того, что культура
есть дело каждого человека и всего человечества, дело всех народов, в
условиях, когда национальная культура почитается как идол, а от понятия
культурного человечества почти ничего не осталось. Он должен поддержать нашу
веру в культурное государство в условиях, когда современные государства,
духовно и экономически деградировавшие в результате войны, не могут даже
думать о культурных задачах, а озабочены единственно тем, как бы с помощью
всех мыслимых средств, в том числе и таких, которые профанируют понятие
права, пополнить казну, дабы существовать.

Дух должен сплотить нас, провозгласив идеал культурного человечества в
условиях), когда один народ отнял у другого веру в человечность, идеал,
справедливость, здравый смысл и искренность и каждый народ оказался во
власти сил, которые заводят нас все дальше в беспросветную глушь
бескультурья. Он должен привлечь внимание к культуре в условиях, когда
растущие трудности добывания средств к существованию возлагают на людей все
большее бремя материальных забот и все остальное делают в их глазах
призрачным. Он должен дать нам веру в возможность прогресса в условиях,
когда обратное воздействие экономической жизни на духовную с каждым днем
становится все более роковым и стимулирует неуклонно усиливающуюся
деморализацию общества. Дух должен одарить нас способностью надеяться в
условиях, когда не только светские и религиозные институты и корпорации, но
и люди, считающиеся авторитетами, неизменно оказываются не на высоте, когда
ученые и деятели искусства выделяются лишь на фоне бескультурья, а
знаменитости, которые слывут мыслителями и таковыми рисуются в глазах
публики, в решающих вопросах предстают пред нами только как заурядные
писатели и члены академий.

Все это противостоит воле к культуре. На каждом шагу нас подстерегает
глухое отчаяние. Как понятно нам положение людей эпохи греко-римского
декаданса, которые оказались безоружными перед миром событий и, предоставляя
мир его судьбе, замкнулись в самих себе! Как и они, мы оглушены тем, что
переживаем! Как и они, мы слышим искушающие голоса, которые говорят нам, что
бездумное существование - единственное, что еще делает жизнь сносной.
Отречься от желания думать о чем-либо, кроме своей судьбы, и надеяться на
что-либо, кроме собственного благополучия... В разочарованности искать
покоя...

Сознание того, что культура зиждется на мировоззрении и может
возродиться только в результате духовного пробуждения и этических
устремлений людей, понуждает нас осязаемо представить себе все трудности
возрождения культуры, которые при обычном рассмотрении ускользнули бы от
нашего взгляда. Но одновременно оно ставит нас выше всех соображений
относительно возможности или невозможности возрождения. Если этический дух -
достаточный стимул в области событийного для реализации культуры, то мы
вновь окажемся в царстве культуры, как только придем к культуротворческому
мировоззрению и вытекающим отсюда культуротворческим убеждениям.

История нашего упадка с горечью и безотрадностью проповедует истину,
что дух является решающей инстанцией. В будущем истина эта должна возвышающе
воздействовать на нас.