Беккариа Чезаре. О преступлениях и наказаниях

ОГЛАВЛЕНИЕ

§ ХХ НАСИЛИЯ

Одни преступления являются преступлениями против личности, другие — против имущества. Первые подлежат наказаниям телесным: и ни знатный, ни богатый не должны иметь возможности откупиться деньгами за преступления против людей незнатных и бедных. Иначе богатство, которое благодаря защите законов стало наградой за трудолюбие, превратилось бы в питательную среду тирании. Свобода кончается там, где законы допускают, что в ряде случаев человек перестает быть личностью и становится

141

вещью: там оказывается, что влиятельные люди прилагают энергичные усилия, чтобы из всей совокупности гражданских правоотношений приоритет получили те, которые закон регулирует в их интересах. Достичь этого значит приобщиться к чудесному таинству, превращающему гражданина в рабочий скот. А в руках сильного это является цепью, с помощью которой он сковывает действия неосмотрительных и слабых. И по этой причине при некоторых формах правления за фасадом свободы скрывается тирания, или же она прокрадывается неожиданно в какой-нибудь забытый законодателем уголок и там незаметно для всех набирает силу и разрастается. Против тирании, действующей открыто, люди воздвигают обычно мощные преграды. Но они не видят ничтожнейшего насекомого, которое подтачивает эти преграды и прокладывает тем самым полноводному потоку новое русло тем более безопасное, что его невозможно заметить.

142

§ XXI * НАКАЗАНИЯ ДЛЯ ДВОРЯН

Каким же наказаниям следует подвергать дворян за совершенные ими преступления, если учесть, что их привилегии составляют значительную часть законов различных наций? Я не буду здесь заниматься изучением вопроса о том, полезно ли наследственное разделение на дворянство и плебеев при определенном образе правления и необходимо ли оно при монархии. И верно ли, что дворянство составляет промежуточное звено власти, в задачу которого входит удерживать в границах дозволенного чрезмерные пре-

143

тензии крайностей, или оно представляет собой просто сословие, которое, будучи рабом самого себя и других, сосредоточивает в своем узком замкнутом кругу влияние, жизненные блага и надежды, подобно цветущему и плодородному оазису в песках Аравийской пустыни. И если верно даже, что неравенство является неизбежным или полезным для общества, то справедливо ли, чтобы оно выражалось в различии сословий, а не индивидов, чтобы оно сосредоточивалось в одной части политического организма, а не циркулировало бы повсеместно, чтобы оно существовало вечно, а не возникало и исчезало беспрестанно. Я ограничусь лишь вопросом об одних только наказаниях для дворянского сословия, утверждая, что наказания должны быть одинаковы как для первого, так и для последнего из граждан. Всякое различие по сословному признаку или по богатству предполагает для своего узаконения существование предварительного равенства, основанного на законах, одинаковых для всех подданных. Нам следует исходить из предположений, что люди, отрекшись от своего врожденного стремления к единовластию, заявили: "Пусть более трудолюбивый будет пользоваться большими почестями, и его потомки будут купаться в лучах его славы; но более счастливый или более заслуженный и почитаемый, хотя и лелеет надежду на получение большего, должен бояться, как и другие, нарушить те договоры, которое возвысили его над другими". Правда, такого рода решения не исходили от какого-либо законодательного собра-

144

ния всего рода человеческого, но они коренятся в вечной и неизменной природе вещей. Они не отменяют тех выгод, которые, как полагают, явились результатом существования дворянства, и препятствуют проявлению связанных с этим отрицательных явлений. Они заставляют уважать закон, преграждая все пути к безнаказанности. Тому, кто скажет мне, что одно и то же наказание для дворянина и простолюдина в действительности не является таковым, как по причине различий в воспитании, так и в связи с бесчестием, бросающим тень на знатную семью, я отвечу, что не утонченность виновного, а ущерб, нанесенный им обществу, служит критерием для наказания. Причем ущерб, нанесенный обществу, значительнее, если он нанесен лицом более привилегированным. Равенство наказаний может быть чисто внешним, ибо по-разному воспринимается каждым индивидом. Позор знатной семьи может быть смыт вмешательством верховной власти, которая публично проявит знаки внимания незапятнанным членам семьи преступника. И кто же не знает, что внешнее проявление сентиментальности со стороны властей заменяет доверчивому и восторженному народу доводы разума.*

145

§ XXII КРАЖИ

Кражи, совершаемые без применения насилия, должны караться денежным штрафом. Кто хочет обогащаться за счет других, должен отдать часть своего. Но так как кражи обычно являются следствием нищеты и отчаяния, это преступление распространено главным образом среди той несчастной части человечества, которой право собственности (ужасное и, может быть, не необходимое право) не оставило в жизни ничего иного, кроме нищенского существования. *Но подвергнутых денежным штрафам больше

146

действительно виновных в совершении преступлений. И, следовательно, лишаются также куска хлеба и невиновные, чтобы отдать его злоумышленникам.* Поэтому наиболее целесообразным наказанием за кражу был бы тот единственный вид лишения свободы, который можно назвать справедливым, а именно — временное лишение свободы лица, совершившего кражу, и передача как его самого, так и его мускульной силы в распоряжение общества, чтобы вознаградить это последнее полной от него зависимостью за противоправное нарушение в одностороннем порядке общественного договора. Но если кража совершена с применением насилия, то наказание должно быть смешанным и состоять из телесного наказания и лишения свободы. Другие писатели уже раньше меня доказали очевидное несоответствие, порождаемое отсутствием различий между кражей с применением насилия и кражей посредством хитрости, показав, что абсурдно ставить знак равенства между жизнью человека и крупным денежным вознаграждением. Однако никогда нелишне напомнить о требовании, к выполнению которого фактически еще не приступили. Политические машины дольше других сохраняют сообщенную им инерцию и медленнее других принимают новое направление движения. Оба эти преступления различны по своей природе, а в политике также возможно применение математической аксиомы, согласно которой разнородные величины разделяет бесконечность.

147

§ XXIII БЕСЧЕСТЬЕ

Личные обиды и оскорбления чести, то есть той справедливой доли уважения, которую каждый гражданин имеет право требовать от других, должны наказываться бесчестием. Бесчестие является знаком общественного порицания виновного. В результате он лишается уважения общества, доверия своего отечества и отношений братства, которые рождаются благодаря возникновению общества. Бесчестие не является чисто юридическим понятием. Поэтому необходимо, чтобы применение наказания бесчестием по закону

149

вытекало бы из самой природы вещей, отвечало бы общечеловеческим этическим нормам или было бы проявлением национальных особенностей морали данного конкретного общества, народных традиций, почитаемых как закон. В противном случае закон о бесчестии потеряет силу общественного признания, или же перестанут действовать этические нормы, основанные на понятиях нравственной чистоты. И здесь не поможет никакое краснобайство, бессильное, против наглядных примеров. Тот, кто называет бесчестными деяния нейтральные по своей сути, выхолащивает значение действительно бесчестных поступков. Не следует ни слишком часто злоупотреблять применением наказания бесчестием, ни подвергать этому наказанию большое число лиц одновременно. Первое нежелательно, поскольку слишком частое обращение к общественному мнению ослабляет силу его влияния, второе — поскольку объявлять бесчестными многих значит никого не объявлять таковым.

**Наказаниям телесным и причиняющим физические страдания нельзя подвергать за преступления, причиной которых является спесь, поскольку страдания являются питательной средой таких преступлений и окружают совершивших их ореолом славы. Бороться с этими преступлениями целесообразнее всего осмеянием и бесчестием. Эти наказания сбивают спесь с фанатиков, выставляя их на посмешище презрительной толпы. Влияние такого рода наказаний столь значительно, что сама истина медленно и с

149

большим трудом от него освобождается. Так, противопоставляя силу силе, а мнение мнению, мудрый законодатель искореняет в народе восторженное отношение и преклонение перед принципами, нелепое происхождение которых искусно вуалируется путем подмены этих принципов хитроумными выводами, сделанными на их основе.**

Вот способ добиться гармонии между неизменной и вечной природой вещей, находящейся в постоянном движении, а потому и уничтожающей все стесняющие ее ограничения, и преходящими отношениями, которые строятся на ее основе. Не только изобразительное искусство остается верным принципам подражания природе. Сама политика, по крайней мере истинная и обоснованная, подчиняется этому принципу, ибо она есть не что иное, как искусство наилучшим образом управлять неизменными чувствами людей и умиротворять их.

150

§ XXIV ТУНЕЯДЦЫ

Тот, кто нарушает общественное спокойствие, кто не повинуется законам, то есть кто не выполняет условия, обеспечивающие сосуществование и взаимную защиту людей, должен быть изгнан из общества. Вот почему мудрое правление, поощряя труд и полезную деятельность, отвергает тот вид политического тунеядства, который строгие моралисты путают с праздностью, проистекающей от накопленного трудом богатства, праздностью, которая становится все более необходимой и полезной по мере того, как

151

значение гражданского общества возрастает, а государственного управления уменьшается. Я называю политическим тунеядцем того, кто не приносит обществу никакой пользы ни трудом, ни богатством, кто приобретает, никогда не теряя; того, кого простой люд почитает с идиотским восхищением, а мудрый презирает, сочувствуя его жертвам. Это — человек, не имеющий стимула к активной деятельности, которая заключается в удовлетворении потребностей, связанных с необходимостью сохранять и приумножать жизненные блага. Он отдает политическим страстям — не менее сильным, чем другие человеческие страсти, — всю свою энергию. Не является политическим тунеядцем тот, кто наслаждается плодами пороков или добродетелей своих предков и за свои наслаждения расплачивается хлебом насущным с трудолюбивой бедностью, которая ведет мирными средствами молчаливую войну усердия с праздным богатством, вместо сомнительной кровавой войны с властью. Поэтому закон, а не блюстители нравов с их аскетической моралью воздержания должны определять, какое тунеядство подлежит наказанию.

**По-видимому, изгнанию должны подвергаться обвиняемые в тяжком преступлении, причастность которых к этому преступлению весьма вероятна, но не доказана безусловно, чтобы объявить их преступниками. Однако для этого необходим закон, максимально точный и исключающий возможность судейского произвола. Этот закон, осуждая на изгнание

152

того, кто поставил страну перед фатальным выбором — опасаться его или заставить самого испытывать страх, — оставлял бы за ним священное право доказать свою невиновность. Для высылки из страны собственного гражданина должны существовать более веские причины, чем для высылки иностранца, равно как для высылки впервые обвиненного они должны быть более вескими, чем для преступавшего закон неоднократно.**

153

§ XXV ИЗГНАНИЕ И КОНФИСКАЦИЯ

Но следует ли лишать имущества того, кто навсегда изгнан из общества, членом которого он являлся? Этот вопрос допускает различные толкования. Лишение имущества — наказание более суровое, чем изгнание. И, следовательно, необходимо различать случаи, когда в зависимости от тяжести совершенного преступления виновный лишается всего имущества, его части или вообще его не лишается. Полная потеря имущества наступает, когда закон предписывает высылку из страны и прекращение всех отноше-

154

ний между обществом и гражданином, его преступившим. В этом случае наступает гражданская смерть человека, который физически продолжает существовать. Но уважение к политическому организму требует наступления тех же последствий, что и при естественной смерти. Казалось бы поэтому конфискованное имущество преступника должно в этом случае перейти скорее к законным наследникам, чем к государству в лице его главы, ибо для политического организма смерть и подобного рода изгнания идентичны. Но я осмеливаюсь выступить против конфискации имущества не в связи с этой аналогией. Если некоторые утверждали, что конфискация является средством предотвращения личной мести и сдерживания чрезмерного могущества частных лиц, то при этом они забывали, что практическая польза от наказания не всегда является синонимом его справедливости. Чтобы наказание было справедливым, оно должно быть необходимым. Несправедливость во благо не может быть терпима таким законодателем, который хочет наглухо запереть все двери перед недремлющей тиранией, прельщающей сиюминутными выгодами и счастьем немногих избранных, с презрением относящихся к обреченности и слезам бесчисленной серой массы. Конфискация ложится тяжелым бременем на плечи слабых, заставляет невинных страдать от тех наказаний, которым должны подвергаться виновные, и, доводя их до отчаяния, ставит перед страшной необходимостью идти на преступление. Что может быть

155

печальнее зрелища семьи, влачащей жалкое существование и всеми презираемой из-за преступлений главы семьи, которому она вынуждена подчиняться по закону, и в силу этого не имеет права препятствовать ему в совершении преступлений, даже если бы была в состоянии сделать это.

156

§ XXVI О ДУХЕ СЕМЕЙНОМ

Эта гибельная и освященная традицией несправедливость одобрялась даже самыми просвещенными людьми и допускалась в самых свободных республиках, так как общество рассматривалось, скорее, как союз семей, чем союз индивидов. Представим себе сто тысяч свободных личностей или двадцать тысяч семей, состоящих из пяти членов каждая, включая в это число и главу семьи, который ее представляет. Если это союз семейств, то он состоит всего из двадцати тысяч свободных людей и из восьмидесяти тысяч

157

рабов. Если же это союз индивидов, то в нем сто тысяч свободных граждан и ни одного раба. В первом случае — это республика, состоящая из двадцати тысяч небольших монархий, во втором случае — республиканский дух будет не только витать над площадями и народными собраниями, но и над домашними очагами, вокруг которых в основном сосредоточено людское счастье и горе. Поскольку в первом случае законы и нравы являются продуктом образа мыслей и понятий членов республики, то есть глав семейств, то, следовательно, монархический дух проникает мало-помалу в самое сердце республики. Причем его проявления сдерживаются только столкновениями противоположных интересов каждого, но никак не чувством, воспитанным на идеалах свободы и равенства. Для духа семейного характерна мелочность и неспособность подняться над повседневностью. Республиканский же дух, являясь крестным отцом общих принципов, обозревает факты и обобщает их, группируя по основным классам в зависимости от важности их для блага наибольшего числа людей. В республике семей сыновья остаются под властью главы семьи, пока он жив, и вынуждены ждать его смерти, чтобы зависеть только от законов. Исполненные покорности и страха уже в расцвете сил, когда опыт еще не успел умерить пылкость их чувств, смогут ли они, дряхлея и угасая, бороться с пороком, всегда стоящем на пути добродетели, то есть в возрасте, ког-

158

да, отчаявшись увидеть плоды своих трудов, люди уже не стремятся изменить мир?

Но если в республике каждый является гражданином, то отношения в семье строятся не на основе принципа подчинения, а на основе договора. И сыновья, освобождаясь с возрастом от естественной опеки родителей, обусловленной их младенческой слабостью и необходимостью их воспитания и защиты, становятся свободными членами своего полиса. Главе семьи они подчиняются, чтобы пользоваться преимуществами, которые дает семья, подобно свободным гражданам, объединившимся в большое сообщество. В первом случае сыновья, то есть большая и наиболее полезная часть нации, находятся в подчинении у отцов семейств. Во втором, наоборот, не существует никаких других уз, кроме как скрепленных священным и нерушимым долгом оказывать друг другу помощь и чувством благодарности за содеянное добро. И эти узы рвутся не столько из-за бессердечия людского, сколько из-за ложно понятой необходимости подчиняться законам.

Такие противоречия между законами семейного союза и правовой основой государства граждан создают исключительно благоприятную среду для новых противоречий между личной и общественной моралью и порождают в душе человека постоянный конфликт. Первая внушает покорность и страх, вторая — мужество и свободу. Первая учит заботиться об ограниченном числе конкретных лиц, вторая —

159

обо всех людях. Первая требует постоянно приносить себя в жертву тщеславному идолу, именуемому благополучием семьи, которое часто не является таковым для ее членов. Вторая учит заботиться о собственных интересах, не нарушая законов, или же побуждает принести личные интересы в жертву отечеству, награждая тем чувством воодушевления, которое настраивает на совершение этого поступка. Такие противоречия приводят к тому, что добродетель вызывает в людях раздражение. Они находят ее чем-то неопределенным и расплывчатым, как бы расположенным на таком значительном расстоянии, когда предметы материального мира и нравственные понятия теряют свои очертания. Как часто человек, оглядываясь на свое прошлое, с удивлением обнаруживает бессовестность своих поступков! По мере увеличения общества каждый его член становится все меньшей его частью, как целого. Соответственно ослабевает и республиканский дух, если он не находит поддержки в законах. Общество, как и человеческое тело, имеет естественные пределы. Своего рода превышение этих пределов неизбежно нарушает нормальное развитие. Представляется, что размеры государства должны быть обратно пропорциональны восприимчивости тех, кто его населяет. В противном случае, при одновременном увеличении размеров государства и его населения сама эффективность хороших законов станет препятствием при пресечении ими преступлений. Слишком большая республика может из-

160

бежать деспотизма только путем разделения и последующего объединения в союз федеративных республик. Но как достичь этого? Это мог бы сделать диктатор, обладающий мужеством Суллы и гением созидания, равным его разрушительному гению. Такому человеку, будь он честолюбив, была бы уготована вечная слава. Будь он философом, благословение граждан примирило бы его с утратой власти при условии, однако, что их неблагодарность все еще задевает его самолюбие. По мере того, как чувство неразрывного единства с нацией в нас ослабевает, усиливаются наши чувства к окружающим нас предметам. И потому с усилением деспотизма усиливается чувство дружбы. А семейные нравственные ценности, не играющие обычно сколь-нибудь значительной роли, становятся общераспространенными или даже единственными. На основании сказанного каждый может убедиться в том, какая узость взглядов была присуща большинству законодателей.

161

§ XXVII МЯГКОСТЬ НАКАЗАНИЙ

Однако ход моих мыслей отвлек меня от предмета моих исследований, и я спешу к нему вернуться. Не в жестокости, а в неизбежности наказания заключается один из наиболее эффективных способов предупредить преступления. А как следствие этого, и в бдительности властей, и в строгости неумолимых судей, которая, однако, лишь при мягком законодательстве становится полезной добродетелью. Неизбежность наказания, даже умеренного, всегда производит более сильное впечатление, чем страх подвергнуться

162

самому суровому наказанию, если при этом существует надежда на безнаказанность. Даже самые незначительные страдания, если они неизбежны, заставляют трепетать от страха человеческую душу, тогда как надежда, этот дар небес, часто заменяет нам все и всегда отодвигает на задний план мысль о суровости наказания, особенно если корыстолюбие и порочные слабости укрепляют нашу веру в то, что надежда на безнаказанность может сбыться. Жестокость наказания приводит к тому, что желание избежать его усиливается в зависимости от того, сколь велико угрожающее нам страдание. Она чревата также тем, что человек, стремясь избежать наказания за одно преступление, совершает целый ряд других. В тех странах и в те эпохи, где и когда применялись самые жестокие наказания, были совершены и наиболее кровавые и бесчеловечные деяния, ибо тот же самый дух изуверства, который водил рукой законодателя, направлял и руку бандита, и наемного убийцы. С престола этот дух предписывал железные законы жестоким душам покорных рабов. А темные души подданных взывали к уничтожению тиранов, чтобы на их место поставить новых.

По мере ужесточения наказаний еще более черствели души людей, подобные жидкостям, всегда принимающим форму сосуда, который они наполняют. И всегда живая сила страстей приводит к тому, что после ста лет жестоких казней колесование страшит не больше, чем прежде устрашало тюремное заключение.

163

Наказание достигнет своей цели, если страдания, им причиняемые, превысят выгоды от преступления. Причем такой расчет должен включать в себя неизбежность наказания и потерю выгод от совершаемого преступления. Все, что сверх того, — от лукавого и является, следовательно, тираническим. Сдерживающим фактором людских деяний служит постоянно повторяющееся, а потому и известное им зло, а не то, что им неизвестно. Представим себе две страны. В обеих в основу классификации преступлений и наказаний положен принцип соответствия между суровостью наказания и тяжестью преступления. Но в одной из них высшая мера наказания — пожизненная каторга, а в другой — колесование. Я утверждаю, что высшая мера наказания в первой стране будет устрашать столь же сильно, что и высшая мера наказания во второй. Но если бы нашелся повод для введения в первой стране высшей меры наказания второй, то этот же повод послужил бы основанием для ужесточения наказания и в этой последней, и в ней бы неизменно перешли бы от колесования к медленным и более изощренным пыткам и дошли бы в конце концов до применения высших, наиболее утонченных достижений палаческого искусства, слишком хорошо известного тиранам.

Два других гибельных последствия жестокости наказаний противоречат даже самой цели предупреждения преступлений. Первая заключается в том, что становится нелегко соблюсти строгое соответствие меж-

164

ду тяжестью преступления и суровостью наказания, ибо, несмотря на большое разнообразие наказаний, которого можно достичь, все больше изощряясь в жестокости, невозможно перейти высший предел чувствительности человеческого организма. Если достигнут этот предел, для предупреждения преступлений еще более тяжких и жестоких не найдется адекватной высшей меры наказания. Другое отрицательное последствие жесткости наказаний заключается в безнаказанности преступлений, порождаемых жесткостью казни. Людское добро и зло имеют свои пределы. И зрелище, слишком жестокое для человечества, может вызвать лишь сиюминутный восторг по поводу свершившегося преступления, но никак не стать постоянной системой, каковой надлежит быть закону. Если законы действительно жестоки, то они или изменяются или неизбежно порождают безнаказанность.

Кто, читая историю, не содрогнется от ужаса тех варварских и ненужных истязаний, хладнокровно изобретенных и применяемых людьми, которые почитали себя мудрецами? Кто не будет возмущен до глубины души при виде тысяч несчастных, которых бедствия заставляют возвращаться в первобытное состояние, поскольку законы, всегда служившие интересам меньшинства в ущерб большинству, сознательно способствуют такому положению или допускают его? Кто же не будет также возмущен предъявлением нелепых обвинений, измышленных трусливым невежеством, или обвинений в неизменной верности своим

165

убеждениям равно как и тем, что люди, наделенные одними и теми же чувствами, а потому и теми же страстями, на потеху фанатичной толпы подвергают себе подобных изощренным пыткам с соблюдением всех продуманных до мелочей формальностей?

166

§ XXVIII О СМЕРТНОЙ КАЗНИ

Это злоупотребление смертными приговорами, которое никогда не делало людей лучше, побудило меня исследовать вопрос о том: действительно ли смертная казнь полезна и оправдана при хорошо устроенном правлении? Что это за право, присвоенное людьми, зверски убивать себе подобных? Несомненно, его происхождение иное, чем у верховной власти и законов. Эти последние не что иное, как сумма частиц личной свободы каждого. Они являются выражением общей воли, которая, в свою очередь, — со-

167

вокупносгь воль частных. Но кто же захочет предоставить право другим произвольно распоряжаться своей жизнью? Каким образом малая толика собственной свободы, отданная каждым ради общего блага, сделала возможной жертву величайшего из всех человеческих благ — жизнь? Но как в таком случае примирить этот принцип с другим, запрещающим человеку лишать себя жизни, в то время, как он должен был бы иметь право на самоубийство, если мог уступить его другому лицу или целому обществу?

Следовательно, как я показал, смертная казнь не является правом и не может быть таковым. Это — война государства с гражданином в тех случаях, когда оно считает полезным и необходимым лишить его жизни. Но если я докажу, что смертная казнь ни полезна, ни необходима, я выиграю дело человечества.

Смерть человека может считаться необходимой только по двум причинам. Первая заключается в том, что гражданин, несмотря на лишение свободы, продолжает оставаться влиятельным и могущественным, угрожая безопасности государства, ибо уже сам факт его существования несет в себе угрозу для правящего режима. Смерть гражданина делается, следовательно, необходимой, когда государство борется за то, чтобы вернуть или не потерять свою свободу, или когда беспорядок заменяет законы в эпоху анархий. Но во время спокойного господства законов, когда существующий образ правления поддерживается всеми гражданами, опирается вовне и внутри на силу и

168

общественное мнение, — более, может быть, значимое, чем сила, — и когда верховная власть является истинным представителем народа, а богатство покупает лишь удовольствия, но не власть, я не вижу необходимости в лишении гражданина жизни, за исключением случая, когда его смерть является единственным средством удержать других от совершения преступлений. Это и есть вторая причина, согласно которой смертная казнь может считаться оправданной и необходимой. Если опыт всех веков, в течение которых смертная казнь никогда не удерживала людей, решившихся посягнуть на общественный порядок, если примеры римлян и императрицы Московии Елизаветы 1, преподавшей отцам народов своим двадцатилетним правлением блистательный урок, по крайней мере не уступающий по силе своего воздействия множеству завоеваний, купленных ценой крови сынов отечества, не убеждают людей, для которых язык разума всегда подозрителен и которым лишь язык власти всегда понятен, то достаточно обратиться

1 Елизавета Петровна (1709-1761 гг.) - русская императрица, дочь Петра I. Взошла на престол в результате государственного переворота 25 ноября 1741 г. Перед вступлением на престол она обещала никого не казнить в период своего царствования и отменила смертную казнь указами 1753 и 1754 гг. (Смертная казнь, действительно, не исполнялась в царствование Елизаветы Петровны. Однако формально она не была отменена окончательно. Стараниями императрицы лишь наметилась положительная тенденция развития российского уголовного законодательства в этом направлении - Ред.)

169

к природе человека, чтобы убедиться в справедливости моих слов.

Не суровость наказания, а продолжительность его морального воздействия — вот что производит наибольшее влияние на душу человека, потому что наши чувства легче и надолго воспринимают слабое, но повторяющееся впечатление, чем сильное, но быстро проходящее потрясение. Сила привычки — явление общее для всех чувствующих существ. Человек при ее помощи выучивается говорить, ходить, удовлетворять свои потребности. И соответственно нравственные понятия запечатлеваются в человеческом сознании только посредством продолжительного и повторяющегося воздействия. Не страшное, но мимолетное зрелище смертной казни злостных рецидивистов представляется наиболее действенным средством удержания людей от преступлений, а постоянный и исполненный тяжких страданий пример, когда человек, лишенный свободы и превращенный в подобие рабочего скота, возмещает своим каторжным трудом ущерб, нанесенный им обществу. Воздействие этого постоянно повторяющегося, а потому и наиболее эффективного напоминания самим себе: "Я буду низведен до такого же жалкого состояния, если совершу аналогичное преступление", гораздо сильнее, чем мысль о смерти, которую люди всегда представляют себе в туманной дали.

Впечатление от смертной казни при всей силе его эмоционального воздействия быстро забывается. Это

170

заложено в природе человека и касается даже самых важных предметов. Процесс забывания усиливается под воздействием страстей. Общее правило: сильные страсти овладевают людьми лишь на непродолжительное время. При этом они способны превратить обыкновенных людей в персов или спартанцев. Но при свободном и спокойном образе правления впечатления должны быть скорее часто повторяющимися, нежели сильными.

Смертная казнь является для большинства людей зрелищем. И лишь у немногих она вызывает сострадание, смешанное с негодованием. Оба эти чувства охватывают души зрителей в большей мере, чем страх, призванный, как на то рассчитывал законодатель, вводя смертную казнь, эти души спасти. Но при умеренных и длящихся продолжительное время наказаниях страх доминирует, поскольку он остается единственным. Суровость наказания должна быть, по-видимому, ограничена тем пределом, за которым сострадание начинает превалировать над другими чувствами людей, наблюдающих за казнью, ибо она совершается скорее для них, чем для преступника.

*Чтобы быть справедливым, наказание должно быть строгим в той мере, поскольку это способствует удержанию людей от совершения преступлений. Нет человека, который, взвесив все и зная о грозящем пожизненном лишении свободы, прельстился бы призрачными выгодами задуманного им преступления. Таким образом, пожизненная каторга, заменив

171

смертную казнь, станет суровым наказанием, чтобы удержать даже самую отчаянную душу от совершения преступления. Добавлю, более чем достаточно: ведь очень многие смотрят в лицо смерти спокойно и твердо, кто из фанатизма, кто из тщеславия, сопровождающего почти всегда человека до могилы, а кто и предпринимая последнюю отчаянную попытку покончить счеты с жизнью или вырваться из тисков своего бедственного положения. Но ни фанатизм, ни тщеславие не выдержат кандалов или цепей, ударов палкой, ярма, тюремной решетки. И это будет означать для отчаявшегося не конец его страданий, а лишь начало. Наш дух более способен противиться насилию и самым страшным, но непродолжительным болям, чем времени и постоянной тоске, ибо он может сконцентрироваться, так сказать, на мгновение, чтобы выдержать сиюминутную боль, но не обладает достаточной силой натяжения, чтобы сопротивляться продолжительному и повторяющемуся воздействию страданий второго рода. Смертная казнь, как назидательный пример для народа, каждый раз требует нового преступления. При замене ее пожизненной каторгой одно и то же преступление дает многочисленные и длящиеся продолжительное время примеры. И если важно продемонстрировать людям могущество законов, смертные казни в качестве наказания не должны совершаться с большим промежутком одна от другой. А это предполагает, что и преступления должны совершаться часто. И следователь-

172

но, чтобы смертная казнь была полезной, необходимо, чтобы она не производила на людей того впечатления, которое она должна была бы производить, то есть чтобы она была в одно и то же время и полезной и бесполезной. Тому, кто скажет мне, что пожизненная каторга столь же ужасна, как и смертная казнь, а потому и столь же жестока, я отвечу, что если суммировать все самые несчастные моменты рабской жизни на каторге, то это может быть превзойдет по своей жестокости смертную казнь, ибо эти моменты сопровождают человека всю его оставшуюся жизнь, в то время как смертная казнь реализует свою силу в один миг. И в этом преимущество наказания пожизненной каторгой. Оно устрашает более того, кто наблюдает, чем того, кто от нее страдает, ибо первый представляет себе всю совокупность несчастливых мгновений рабства, а второго переживаемое им в данный момент несчастье отвлекает от будущих страданий. Все старания представляются нам в нашем воображении преувеличенными. Тот же, кто переживает эти страдания, находит в них утешения, неизвестные и непонятные зрителям со стороны, ибо они наделяют чувствительностью своей души очерствелую душу несчастного каторжника.*

Вот приблизительно как рассуждает разбойник или убийца, которых ничто, кроме виселицы или колеса, не сможет удержать от нарушения законов. Я знаю: утонченность души достигается только воспитанием чувств. Но если разбойник не способен правильно

173

выразить свои принципы, это не значит, что от этого они становятся для него менее действенными: "Почему я должен уважать законы, которые проводят между мною и богатым такое резкое различие? Он отказывает мне в гроше, который я у него прошу, оправдывая это тем, что дает мне работу, хотя не имеет о ней никакого понятия. Кто написал эти законы? - богатые и могущественнее. Они ни разу не удостоили своим посещением хижины бедняка. И им никогда не приходилось делить кусок заплесневелого хлеба под крики невинных и голодных детей и слезы жены. Порвем эти цепи, гибельные для большинства и выгодные только кучке праздных тиранов. Уничтожим несправедливость в зародыше. И тогда я вновь обрету свою естественную независимость, заживу привольно и счастливо, добывая на хлеб насущный своей удалью и ловкостью. Может быть, и придет день раскаяния и скорби, но это будет лишь миг. За столь долгие годы свободы и удовольствий лишь один день мук расплаты. Во главе горстки людей, я исправлю ошибки судьбы и увижу этих тиранов бледными и дрожащими от страха перед тем, кого они с оскорбительным высокомерием считали ничтожнее своих лошадей и собак". Тут злодей, для которого нет ничего святого, вспомнит о религии, и она придет ему на помощь, предоставив возможность легкого покаяния и почти несомненное вечное блаженство, что сильно ослабит ужас последней трагедии.

Но тот, перед чьим мысленным взором пройдет длинная череда лет или даже вся жизнь, загубленная

174

на каторге, на виду у сограждан, среди которых он жил свободным и полноправным, тот, кто представит себя узником тех законов, которые его защищали, тот с пользой для себя сравнит это с неясным исходом своих преступлений, с краткостью мига, в течение которого он мог бы воспользоваться их плодами. Продолжительность несчастий, которую являет пример людей, сделавшихся жертвой своих необдуманных поступков, произведет на него гораздо более сильное впечатление, чем зрелище смертной казни, которое скорее ожесточит, чем исправит его.

Смертная казнь бесполезна и потому, что дает людям пример жестокости. Если страсти и жажда войн научили проливать человеческую кровь, то законы, создаваемые, между прочим, для смягчения нравов, не должны множить примеры зверства, что особенно гибельно, ибо смерть в силу закона свершается методически и с соблюдением правовых формальностей. Мне кажется абсурдом, когда законы, представляющие собой выражение воли всего общества, законы, которые порицают убийства и карают за него, сами совершают то же самое. И для того, чтобы удержать граждан от убийства, предписывают властям убивать. Какие законы истинны и наиболее полезны? Это те договоры и те условия, которые все готовы были бы соблюдать и предлагать, пока молчит всевластный голос частного интереса, или когда он совпадает с интересом общественным. Какие чувства возбуждает в

175

каждом смертная казнь? Мы узнаем эти чувства в негодовании и презрении, с которым каждый смотрит на палача, хотя тот лишь невинный исполнитель воли общества. Он — добрый гражданин, служащий общественному благу, необходимое орудие внутренней безопасности государства. Такой же, как доблестные воины, охраняющие его внешние рубежи. Отчего же происходит это противоречие? И почему это чувство, к стыду разума, неискоренимо? Потому что люди в глубине души, которая более чем что-либо продолжает оставаться сколком первозданной природы, всегда верили, что их жизнь не подвластна никому, кроме необходимости, которая твердой рукой правит миром.

Что скажут люди о мудрых властях и чопорных жрецах правосудия, посылающих с невозмутимым спокойствием преступника на смерть, обрамленную торжественными формальностями, о судье, который с бесчувственной холодностью, а может быть, и с затаенным самодовольством от осознания собственного всесилия отправляется наслаждаться радостями жизни, в то время как обреченный судорожно вздрагивает в предсмертной тоске, ожидая рокового удара? "А, — скажут они, — эти законы - не что иное, как ширма, скрывающая насилие и продуманные и жестокие формальности правосудия; они не что иное, как условный язык, применяемый для большей безопасности при уничтожении нас, как жертв, приносимых на заклание ненасытному Молоху деспотизма".

176

Убийство нам преподносили как ужасное злодеяние, но мы видим, что оно совершается без малейших колебаний и без отвращения. Воспользуемся следующим примером: насильственная смерть по описанию очевидцев представляется нам ужасной, но мы видим, что это — минутное, дело. Насколько же легче будет перенести ее, если не будет томительного ожидания и почти всего того, что есть в ней мучительного! Таковы пагубные и ложные умозаключения, к которым всегда, правда, не вполне осознанно, приходят люди, предрасположенные к преувеличениям, люди, которые, как мы видели, предпочитают скорее нарушать религиозные заповеди, чем следовать им.

Если мне попытаются возразить с помощью примеров, доказывающих, что во все времена и у всех народов существовала смертная казнь за некоторые виды преступлений, я отвечу: эти примеры ничего не значат перед лицом истины, не подвластной никаким срокам давности, ибо история человечества представляет собой необозримое море заблуждений, на поверхности которого на большом расстоянии друг от друга едва угадываются смутные очертания весьма редких истин. Человеческие жертвоприношения богам были присущи почти всем народам. Но кто осмелится оправдать их? И то, что лишь немногие сообщества людей и только на короткое время воздерживались от применения смертной казни, скорее свидетельствует в мою пользу, ибо это подтверждает судьбу великих истин, которые подобны мгновенной

177

вспышке молнии по сравнению с длинной непроглядной ночью, поглотившей человечество. Еще не пришло время той счастливой эпохи, когда истина, как до сих пор заблуждение, станет принадлежать большинству. Из этого общего правила делались лишь редкие исключения в пользу тех истин, которые Бесконечная Божественная Мудрость решила выделить среди других, открыв ее людям.

Голос философа, слишком слабый, потонет в шуме и гвалте многих, которые идут на поводу у слепой привычки. Но голос мой найдет отклик в сердцах немногих мудрецов, рассеянных по лику земли. И если бы истине, несмотря на бесконечные препятствия, мешающие ей приблизиться к монарху, удалось, даже вопреки его воле, достичь его трона, то пусть он знает, что она явилась, чтобы поведать о потаенных чаяниях всего народа. Пусть также знает, что перед лицом ее меркнет кровавая слава завоевателей, и что справедливое потомство отведет ей первое место среди мирных трофеев Титов, Антонинов и Траянов.

Счастливо было бы человечество, если бы лишь теперь для него издавались впервые законы, ибо именно сейчас мы видим восседающими на престолах Европы благодетельных монархов, отцов своих народов, венценосных граждан, покровительствующих мирным добродетелям, наукам и искусствам. Усиление их власти составляет счастье подданных, так как тем самым устраняется насилие, стоящее между наро-

178

дом и престолом. И оно тем более жестоко, чем слабее монарх, и удушает всегда искренние голоса народа, которые становятся плодотворными, если будут услышаны на престоле! Я утверждаю, что если эти монархи и оставляют действующими устаревшие законы, то причиной этого являются неимоверные трудности, с которыми приходится сталкиваться при удалении многовековой, а потому и почитаемой ржавчины веков. Вот почему просвещенные граждане должны с еще большим рвением желать постоянного усиления их власти.

179

§ ХХIХ О ВЗЯТИИ ПОД СТРАЖУ

Существует довольно распространенное заблуждение, которое заключается в том, что решение вопросов тюремного заключения граждан, лишения свободы под любым предлогом своих противников и безнаказанности своих друзей, несмотря на явные доказательства вины последних, следует оставлять на усмотрение судьи, который является лишь исполнителем законов. Это противоречит самой цели общества — обеспечивать личную безопасность граждан. Взятие под стражу в отличие от всех других наказа-

180

ний должно в силу необходимости предшествовать предъявлению обвинения. Но эта отличительная черта не лишает данный вид наказания других важных признаков, а именно: только закон устанавливает случаи, в которых человек заслуживает наказания. Таким образом, в законе должны быть указаны те самые признаки преступления, на основании которых лицо, его совершившее, заслуживает содержания под стражей, подлежит допросу и наказанию. Будоражащие общественность слухи, побег, внесудебное признание самого обвиняемого или его сообщника, угрозы и постоянная вражда с потерпевшим, состав преступления и другие улики — все это является достаточным основанием для личного задержания гражданина. Однако данные основания должны быть зафиксированы в законе, а не определяться судьями, решения которых всегда ущемляют гражданские свободы, за исключением случаев, когда они прямо вытекают из общих принципов действующего законодательства. По мере смягчения суровости наказания, исчезновения голода и других мерзостей в тюрьмах, а также по мере проникновения за их запертые двери и в души неумолимых и черствых служителей правосудия чувства сострадания и гуманного отношения к заключенным законы смогут смягчить требования, служащие основанием для личного задержания. Обвиняемый, подвергшийся заключению и впоследствии оправданный, не должен поэтому носить бремя бесчестия. Сколько римлян, обвиненных в тягчайших преступлениях, но

181

признанных невиновными, приобрело впоследствии уважение народа и удостоено почетных должностей! Но почему же иная судьба ожидает признанного невиновным в наше время? Да потому что в нынешней уголовной системе идея насилия и власти, по общему мнению, превалирует, по-видимому, над идеей справедливости, потому что в одну и ту же камеру сажают без разбора и обвиняемых и осужденных, потому что содержание подсудимого в тюрьме стало скорее наказанием, чем предварительным заключением. **И потому еще что силы внутренней безопасности, охраняющей законы, отделены от сил внешней обороны, стоящих на страже престола и отечества, в то время как они должны быть объединены. Тогда бы законы, служа общей опорой для сил внутренней безопасности и судебной власти, соединяли бы их, не ставя первые в прямую зависимость от последних. А слава, сопровождающая пышность и блеск военного сословия, смыла бы позор бесчестия, который подвергается нападкам скорее с точки зрения формы своего проявления, чем своей сути, как и все наиболее распространенные человеческие чувства. Доказано, что в глазах общественного мнения пребывание в военных тюрьмах не столь позорно, как в гражданских.** Живы еще в народе, в обычаях и законах варварские инстинкты и дикие идеи наших предков, северных охотников, отбрасывающие на столетия назад современную просвещенную нацию.

182

Некоторые придерживаются точки зрения, что преступление, то есть противоправное деяние, может быть наказуемо независимо от места его совершения, как если бы подданство имело свойство клейма, то есть было бы синонимом рабства и даже хуже рабства; как если бы человек мог быть подданным одного государства, а жить в другом, и при этом его деяния подчинялись бы суверенитету обоих государств, не вызывая конфликта между ними, а также их законодательствам, часто противоречащим друг другу. Точно так же некоторые полагают, что преступление, совершенное, например, в Константинополе, может быть наказано в Париже на том абстрактном основании, что оскорбивший человечество заслуживает ненависти всего человечества и всеобщего проклятия. Как будто судьи являются мстителями за оскорбление человеческих чувств, а не за попрание в первую очередь того договора, который связывает людей между собой. Местом наказания является место преступления, ибо там и только там, а не в каком-либо другом месте люди вынуждены оскорбить индивида, чтобы предупредить оскорбление всего общества. Злодей, не нарушивший договора того общества, членом которого он не является, может внушать страх, а потому может быть изгнан и исключен из этого общества высшими государственными властями, но не наказан в соответствии с законами, карающими за нарушение договора, а не за скрытую злонамеренность, присущую его деяниям.

183

Виновных в незначительных преступлениях обычно наказывают тюремным заключением или ссылкой на каторжные работы в отдаленные места. Это последнее выглядит практически бесполезной мерой, поскольку делается в назидание народу, которому не было нанесено оскорбление. Если у людей нет склонности опрометчиво совершать наиболее тяжкие преступления, публичное наказание за существенное правонарушение будет рассматриваться большинством как нечто необычное, что никогда с ними не может произойти. Но публичное наказание незначительных преступлений, к которым более расположены человеческие души, произведет впечатление, не только удерживающее от этих преступлений, но и от более тяжких. Наказания должны быть соизмеримы между собой и с преступлениями не только в отношении своей строгости, но и в отношении способов выполнения. Некоторые освобождают от наказания за незначительные преступления, когда потерпевший прощает ответчика. Это отвечает принципам милосердия и человеколюбия, но противоречит интересам общественного блага, подобно тому, как отказ одного от возмещения нанесенного ему ущерба не может служить основанием для отмены наказания за данное преступление всем остальным. Право наказывать не является правом одного. Это право всех граждан в совокупности, или верховной власти. Каждый гражданин может отказаться лишь от своей части права, но не может лишать других принадлежащих им частей.

154