ОГЛАВЛЕНИЕ

8

Выяснилось, что Иисус, произносящий слова Нагорной проповеди, считает
Тору исполнимой, исполнимой не только в ее буквальном смысле, но и в
первозамысле ее откровения. Представление об исполнимости Торы в ее
буквальном смысле у Иисуса было общим с фарисейским иудаизмом; в понимании
же исполнимости божественного первозамысла Торы Иисус все снова и снова
пересекался с ним в отдельных моментах. То обстоятельство, что это были
только отдельные точки соприкосновения, которые нельзя соединить в линию,
объясняется тем, что фактическая, так сказать, поверенная опытом
исполнимость Торы в смысле "столь много, сколько ты, истощающий свои силы, в
состоянии сделать здесь и теперь" для фарисеев есть нечто большее, чем
вероучительная позиция, она - их жизненная атмосфера. Для Иисуса quantum
satis(43)* значит: то, что в сердце своем Бог ожидает от человека. Фарисеи
же там, где в учении они достигли своих вершин, учат, исходя из Писания
("изо всех твоих сил"): Бог ожидает от тебя исполнения Торы в соответствии с
твоим бытием и твоими возможностями; Он ожидает в исполнении Торы
"устремленности твоего сердца к Нему", - не меньше, однако и не больше.
Человеку нужно стремиться к любви, тогда всякий день он заново познает в
своем опыте, кого и как он может полюбить прямо сейчас. В противоположность
этому Павел оспаривает - на основании мнимого предписания соблюдать заповеди
"во всем" - исполнимость Торы вообще. То, что тем самым Павел выступает
также и против учения Иисуса, либо не задевает его сознания, либо (что
представляется мне более вероятным) обусловлено (уже недоступным для нас
образом) его решением или необходимостью не знать более "Христа по плоти".
Тогда это могло бы означать: то, чему учил Иисус, годное для того времени,
когда он еще жил, вовсе не обязательно признавать в совершенно другую эпоху,
наставшую после его распятия и воскресения.
Для нашей задачи решающим становится все-таки не то обстоятельство, что
Павел считает Тору неисполнимой, а то, что он думает и говорит, будто Тора
была дана не для исполнения, а для того, чтобы - в силу своей неисполнимости
- выгнать грех наружу, чтобы "возросло прегрешение" (Рим 5:20), чтобы грех,
в силу самого факта существования заповеди, "становился бесконечно греховен"
(7:13) - и чтобы тем самым он проложил путь милости. По мысли Павла, Тора
как воля Бога должна исполняться; однако замысел дарования Торы состоит в
том, чтобы именно в силу этого долженствования привести к крушению человека,
которому она дана, чтобы этот человек предался милости Бога. Итак,
заключается ли для Павла (в соответствии с авторитетными интерпретациями)
грех именно в том, что соблюдающий Закон человек готовит для себя за свою
покорность награду и гарантии, т.е. стремится утвердить свою собственную
справедливость вместо того, чтобы покориться Богу (Рим 10:3)? Или же Павел
(мне кажется, именно это он имел в виду) считает стремление оправдаться
собственными усилиями второстепенным прегрешением, а сутью греха считает
нарушение Закона "в душе" из-за непреодолимого "вожделения" в самом широком
смыслеэтого слова? Кстати, Нагорная проповедь исходит из того, что
"вожделение" можно преодолеть, как о том прежде было заявлено, в более узком
смысле, в последней заповеди Декалога: эта

43 *Столько, сколько нужно (лат.). - Примеч. пер.
--------------------------------------------------------------------------------
заповедь запрещает охочую до чужого зависть, ибо она разрушительна для
общины(44). Как бы то ни было, изложенная Павлом цель божественного
Законодателя сводится к тому, чтобы сделать свой собственный Закон
неисполнимым. Речь идет о скрижалях Союза: им суждено разбиться, и они на
самом деле разобьются в руках тех, для кого они были предназначены.
Это воззрение Павла может претендовать на то, чтобы его рассматривали в
связи с его концепцией (испытавшей многообразные влияния, но оставшейся
единой) теоцентрической истории космоса и человека, которую читатель Павла
вынужден собирать из рассеянных в его посланиях положений, сводя их с
осторожностью вместе, ибо Павел нигде (скорее всего, из благоговейного
страха перед самим предметом своих размышлений) не обобщил свои
представления с полной ясностью. Сам Павел понимал свою концепцию (Кол.
1:26)* как Богом предопределенную, сокрытую от веков тайну, которая
открылась в явлении Воскресшего (ср. Рим. 14:25). А ныне Павел возвещает эту
тайну со страхом и трепетом. Тайна эта была сокрыта в особенности от тех (1
Кор. 2:6 и сл.), кому отведены были в ней главные роли: от духов, которых
Павел называет властями века сего, а вождя их, при случае (2 Кор. 4:4), -
богом века сего, ибо, если бы они узнали эту тайну, "то не распяли бы
Господа славы" (1 Кор. 2:8). И роли, отведенные им в этой тайне, им суждено
было исполнить так, чтобы они помогли ее полному осуществлению и способ
ствовали своему собственному устранению.
Сей век находится в иных руках, не Божьих. Бог передал власть над миром
на время, Им определенное, духам природы - "мировым стихиям" (Гал. 4:2 и
сл.; 9), чтобы они - сами по себе немощные и жалкие - как опекуны и
управители пробудили в творении, "покорном" их "ничтожеству", страстное
желание стать свободными детьми Бога (Рим. 8:19 и сл.). При сотворении
человека Бог вложил ему в "плоть" и "члены" (Рим. 7:18, 21 и сл.) "иной"
закон, идущий наперекор равно божественной воле и человеческому разуму -
явно тождественный ветхозаветному "злому образу человеческого сердца" (Быт.
8:21; ср. 6:5). Человек пал, совращенный Сатаной, представшим в облике
ангела света (2 Кор. 11:14), и теперь Бог позволил человеку предаться
"нечистым желаниям" и "постыдным страстям" (Рим. 1:24, 26). И тогда человек
сам поработил себя тем "силам и властям", от которых он воспринял "дух мира
сего" (1 Кор. 2:12) и "дух рабства" (Рим. 8:15). Важное и даже центральное
место в том процессе, цель которого составляет избавление человека и мира,
занимает дарование Израилю Закона. Но Закон был дан Израилю не
непосредственно Богом, а "установлен" через ангелов (Гал. 3:19). Ангелы
используют этот Закон (который сам по себе "свят" (Рим. 7:12), но "бессилен"
(8:3) преодолеть другой закон) таким образом, чтобы человек добивался
оправдания собственными силами
и тем самым полностью подпал под власть ангелов. Поэтому Закон, вопреки
своему исходному предназначению, объявленному Израилю (ср. Гал. 3:11),
больше не ведет человека к жизни и к оправданию (Гал. 3:21), но влечет его
ко греху и гневу (Рим. 4:15). Запрет на вожделение (Исх. 20:17 и сл.) дает
греху возможность возбуждать порочные желания (Рим. 7:8). Человек теперь сам
не осознает, что он делает (7:15), и оказывается "пленником" (7:23). Однако
своими действиями ангелы лишь осуществляют замысел Бога, который позволил
"прийти Закону", чтобы "возросло прегрешение", а со временем могла
"изобиловать милость" (Рим. 5:20). Так что евреи оказались в заключении "под
стражей Закона", и Закон, которым, по их мнению, они обладают как "образцом
знания и истины" (2:20), бичует их, как суровый воспитатель (Гал. 3:23 и
сл.). Закон ведет "к смерти", а не к жизни, гак как "жало смерти -
преступление, а сила преступления - Закон" (1 Кор. 15:56). Но все это
происходит для того, чтобы подготовить приход Христа (Гал. 3:22). Ибо с
явлением Христа, которого Бог для исполнения своего замысла "выдал" (Рим.
8:32) властителям века сего в неузнаваемом "образе раба" (Флп. 2:7) и
который теперь преодолевает все эти силы и власти (1 Кор. 15:24),
обезоруживает их (Кол. 2:15) и "передает" Богу владычество над миром (1 Кор.
15:24; здесь используется тот же глагол, который применяется для обозначения
"выдачи" человека силам зла, а Христа - "властителям"), освобождающая вера в
него предлагается евреям, чей Закон, "долговое обязательство", был
пригвожден к кресту Иисуса (Кол. 2:14). Разумеется, Иисус принимает только
"остаток", известный пророкам, который "избрала милость" (Рим. 11:5), прочие
же "ожесточились" (11:7), ибо Бог "кого хочет, того ожесточает" (9:18), но
когда эти прочие видят спасение язычников, освобожденных от служения
природным духам ("мировым стихиям"), в них пробуждается ревность (11:11), и
только когда они вновь привьются к своей "хорошей маслине" (11:24), только
тогда в мир придет вся полнота благословения.
Очевиден гностический характер существенных черт этой концепции Павла:
тварные, производные силы, управляющие миром, противодействуют извечным
божественным силам и преследуют человеческую душу; порабощение космоса,
сомнительность Закона, преодоление "властей" и освобождение человека,
- здесь нет нужды пускаться в разъяснения о происхождении подобных
взглядов. Все это относится не к Божеству, но к промежуточной сущности,
поставленной на свое место Божеством или получившей от Него возможность
действовать. Однако за Богом, о котором говорит Павел, неотступно следуют
две загадочные тени, связанные друг с другом, обе - заимствованные из
Ветхого Завета, но сгущенные и превратившиеся в нечто чудовищное: склонность
"ожесточать" и двууровневость в замысле дарования Закона, его двуслойность.
Их-то мы и должны рассмотреть подробнее.

44 См. мою книгу "Moses". S. 157 f; Werke. Bd. 2.
* Современные исследователи в большинстве своем считают, что Послание к
Колоссянам не относятся к подлинным посланиям Павла.
--------------------------------------------------------------------------------
В повествовании о египетских бедствиях всякий раз после того, как
бедствие отступает, фараон обыкновенно "ожесточает" свое сердце, или
"коснеет" в нем, или "скрепляет" его. Но прежде чем является седьмое
бедствие, в действие вступает новый фактор: у склонного теперь искать
примирения египетского царя YHWH раз за разом "ожесточает" или "скрепляет"
сердце, как о том Он уже возвестил Моисею из пылающего терновника, ибо YHWH
желает явить свои знаки (Исх. 10:1) и "показать Свою славу на фараоне"
(14:4, 17): "чтобы узнали Египтяне, что Я - YHWH" (что, в противоположность
их богам, значит: истинно Сущий и Присутствующий; ср. 3:14). Количественное
изобилие повторяющихся бедствий египетских(45), отмеренное редактором книги
Исход, как это часто бывает, указывает на теологическое значение предмета
повествования. Все снова и снова Бог старается привести человека,
противящегося Ему, к прозрению - вплоть до той поворотной точки, когда сам
Бог начинает вооружать сопротивляющееся сердце еще более упрямой силой для
обновленного противостояния, ибо теперь суть дела уже не в преодолении злой
воли человека, но в решенной его погибели: теперь Бог дарует грешнику особую
стойкость закосневать в грехе - и объявляет об этом во всеуслышание, никого
не оставляя в неведении. Очевидно, что речь здесь идет о пограничной
ситуации в самом точном смысле этого слова, где на показательном примере
дается знать, что грех - не какое-нибудь дело, которое человек волен
прекратить, когда оно станет внушать ему опасения, но начатый человеком
процесс, власть над которым в определенный момент у человека отнимается.
После этого развернутого изложения того, как Бог "скрепляет" или
"ожесточает" человеческое сердце, мы встречаем эту тему в Писании еще только
дважды, и оба раза - в Шестикнижии (Втор. 2:30; Ис. Нав. 11:20), Я
сообщениях о войнах за Ханаан: племенам, осужденным на погибель из-за
загадочных "беззаконий Амореев" (Быт. 15:1 б)(46), именно вследствие этого
приговора даруется стойкость вести борьбу до последнего. Нужно ясно отметить
и понять: речь здесь идет о непреодолимой греховности, которая присуща самой
религии этих племен.
Однако в Писании об ожесточении говорится еще один раз, правда, не о
том ожесточении, которое вызвано или должно быть вызвано непосредственно
Богом, но о том, которое как требование предъявлено пророку: на сей раз речь
идет не об ожесточении сердца, а о глухоте ушей, - говорится тем не менее в
связи с "ожирением" (огрублением) сердца; это место мы находим в рассказе
Исаии о его видении в Храме (6:10). Когда мы сопоставляем этот рассказ с
сообщениями о более позднем времени (гл. 8), то оказывается, что Исаии
повелевается посредством возвещения мессианской вести о спасении взрастить в
народе чувство неколебимой уверенности в своем спасении и таким образом
способствовать закоснению народа в грехе. Значит, закоснеть в грехе здесь
должен сам народ, избранный Богом, и как раз потому, что ему дается истинное
Слово Бога. Бог часто посылал народу увещевания, чтобы образумить его и
возвратить к Себе, он поражал его бедами - и все оказалось напрасно. И
теперь Бог, как он уже сообщил молодому Исаии (1:14), устал от невыносимой
ноши. Бог уже не желает возвращения этих людей, он даже хочет ему
воспрепятствовать: обещанием спасения во всех грядущих бедах он стремится
вызвать в народе ложную, встающую на пути возвращения убежденность в
обеспеченности своего спасения. Что значат для Исаии, призванного нести
весть о мессианском спасении, такой замысел и такое унизительное требование,
выражается в его решении (8:16-19) утаить пока от народа весть о спасении и
вверить ее одним только своим "ученикам", чтобы "завязать" и "запечатать"
эту весть в них как "свидетельство" и "наставление" до поры, когда в час
кризиса, "помраченности" (8:22) его призыв "К наставлению! К свидетельству!"
(8:20) станет актуальным, и тогда он сможет распечатать, развязать и открыть
эту весть(47).
И вот с этим ужасающим повелением Бога Своему пророку в дело вступает
Павел. Однако он заставляет волю Бога, направленную на ожесточение Израиля,
начать проявляться уже на самом Синае, т. е. в тот момент, когда этот народ
становится Израилем и народом Бога. Во имя Своего замысла спасения Бог
ожесточает все поколения Израиля - от собравшихся вокруг Синая до
столпившихся на Голгофе, - за исключением своих "избранных" (Рим 11:7).
Павел приводит слова Бога (Рим. 9:17), обращенные к фараону, которого
он ожесточил, предваряя их (9:15) словами, обращенными к Моисею (Исх.
33:19): "Я помилую того, кого помилую, и пожалею того, кого пожалею". Этим
подразумевается, что милость не позволяет указывать ей, кто ее достоин.
Павел, однако, стремится вычитать из этих слов не такой смысл, но: "Итак,
кого хочет, милует; а кого хочет, ожесточает" (Рим 9:18), что значит: как
милосердие, так и ожесточение относятся всецело к сфере Божественной воли;
как ничем не объяснимо для человеческого разума милосердие Бога, так же
необъяснимо для человека и ожесточение, которое Он вызывает; как нет нужды
"вызывать" милость, так же нет нужды "вызывать" и ожесточение. В
ветхозаветном понимании ожесточение вмешивалось в экстремальную жизненную
ситуацию, в ситуацию крайнего, предельного извращения отношений человека и
народа к Богу, и превращало это извращенное отношение к Богу, и без того
ужасающее,

45 Семь раз говорится об "очерствении" сердца фараона, один раз - об
"очерствении" сердец египтян и один раз - об "ожесточении" самого фараона.
46 Ср.: Suber und Rosenzweig. Die Schrift und ihre Verdeutschung. S.
61, где указывается на то, что здесь подразумеваются господствовавшие
сексуальные культы и ритуалы (Werke. Bd. 2).
47 См. также в "Der Glaube der Propheten" главу "Die theopolitische
Stunde" (Werke. Bd. 2).
--------------------------------------------------------------------------------
в неизбежную гибельную участь, а блуждания народа - в безысходное
заблуждение. В понимании же Павла ожесточение вообще никак больше не связано
с интересами людей и поколений, которых оно поражает; ожесточение использует
их в неких высших целях. В отличие от ветхозаветного Бога, Бог Павла и не
взглянет на людей, к которым обращается с речами из облака или, точнее,
когда заставляет говорить Своих ангелов. И все же: в том, что касается
представления о средствах, которыми Бог пользуется, чтобы ожесточать
Израиль, Павел получает решающий стимул от Ветхого Завета.
Иезекииль, пророк безусловной личной ответственности, и тем самым
безусловной реальной свободы человека перед лицом Бога, не знает об
ожесточении, приходящем свыше. Дом Израиля теперь ожесточен (2:4; 3:7), но
раньше он не был ожесточен. Человек и народ, изначально и без исключений
одаренные способностью к принятию нестесненного и совершенно
самостоятельного решения, направляются Богом; направляются, однако, не к
тому, в осуществлении чего Бог участвовал бы, влияя непосредственно (фараон)
или опосредованно (Исаия) на решение человека или народа. Бог освободил
существо, сотворенное Им, и не посягает на его свободу, но тем самым Он и
делает его полностью ответственным перед Собой. Чтобы человек, внимающий
Слову, ясно представлял себе, что это и есть действительность его жизни,
устанавливается содержание предостережения, меняющееся в соответствии с
личностями и обстоятельствами, для выражения которого всякий раз призывается
пророк (3:17 и сл.). Молчаливое невмешательство Бога, делающее возможной
человеческую свободу, нельзя, следовательно, понимать таким образом, будто
бы Бог ввел свободу в мир, не дав наставления о правильном и ошибочном
путях. Да, Бог дает избранному Им народу наставления в форме "уставов и
постановлений" такого рода, чтобы человек, их исполняющий, благодаря им
обретал жизнь (Иез. 20:11; ср. Лев. 18:5). Но народ отказывается идти
указанным ему путем, отвергает наставление Бога и тем самым- жизнь (Иез.
20:13; 21), хотя снова и снова он слышит предостережения. Тогда Бог дает
людям "нехорошие установления и правовые нормы(48) посредством которых они
не получат жизнь", и делает людей нечистыми из-за их даров, "ибо они стали
проводить через огонь всякий первый плод утробы" (Иез. 20:25 и сл.). Так как
в книге Иезекииля незадолго перед тем (16:20) и вскоре после того
(23:37-39)(49) жертвоприношение детей вменяется народу в тягчайшую вину, то,
если бы Иезекииль объявил такую жертву заповеданной Богом, это оказалось бы
в острейшем противоречии с учением пророка об ответственности.
Следовательно, заповедь о принесении Богу "всякого первого плода утробы"
(Исх. 13:12)(50), известная только в период после завоевания страны, может
быть понята как "данная" народу в такой словесной форме потому, что она не
исключает неверного толкования и неверного употребления этой заповеди: в
самой крайней нужде человек, ссылаясь одновременно на заповедь и на обычай,
принятый у соседних народов (2 Цар. 3:27), а к тому же, быть может, и на
традицию, идущую от Авраама, мог полагать, что в состоянии смягчить сердце
Бога, если посредством дозволенной замены - простым освящением и выкупом,
посредством мнимого исполнения заповеданной преданности Богу, посредством
жертвы исполняет заповедь (ср. Мих. 6:7). Под "нехорошим" характером таких
установлении подразумевается, таким образом, их скрытая двусмысленность, а
значит, место, которое они оставляют для ложного истолкования: Бог выдвигает
требование, которое Он сразу же и смягчает, выражая его в символической
форме, однако требование это отлито в слове, и человек волен воображать,
будто для удовлетворения его достаточно предусмотреть замену. Так непокорные
караются возможностью в высшей степени превратной покорности.
Найденное у Иезекииля Павел встроил в свою концепцию мирового процесса,
перенося то, что имело силу в отношении отдельной заповеди, на всю область
Закона. То, что было действительным для нескольких поколений, он
распространил на все поколения, вплоть до своего собственного. И то, что
было справедливо как возможность, он превратил в необходимость, - ведь
Закон, по мнению Павла, неисполним, потому что, как он думает, Закон
стремится быть исполненным в целом ("во всем"), и в этом смысле неизбежное
неисполнение Закона подпадает проклятию. И этот столь преображенный мотив
исполнения Закона переплелся у Павла с преображенным мотивом ожесточения.
Чтобы ожесточить Израиль ради исполнения замысла спасения, - "пока не войдет
полное число язычников" (Рим 11:25),- Бог, о котором Павел говорит как о
Боге Израиля, дал Израилю закон с намерением (в силу его неисполнимости)
ввергнуть Израиль в катастрофу. Поистине всех Бог "заключил в непослушание,
чтобы всех помиловать" (Рим 11:32): как лишенных Закона язычников, так и
обладающих Законом евреев.
Когда я размышляю об этом Боге Павла, я больше не узнаю Бога Иисуса, не
узнаю в этом мире Павла - мира Иисуса(51). Для

48 По смыслу: делающиеся недобрыми.
49 Такого рода повтор нередко встречается в Писании. Я бы
охарактеризовал его как герменевтическое обрамление, назначение которого
состоит в том, чтобы предотвращать ложное истолкование текста или даже прямо
указывать на его правильное толкование. См., например, как Исх. 3:14 и сл.
обрамлен текстами 3:12 и 4:12.
50 Законченный оборот речи (с глаголом "принести") встречается только в
этих двух местах из Писания.
51 Точка зрения Бультмана (Theologie des Neuen Testaments), согласно
которой провозвестие Иисуса входит в контекст апокалиптической надежды, чьей
предпосылкой является "пессимистически-дуалистическое видение сатанинской
раз вращенности всего мироздания", кажется мне недостаточно обоснованной.
Единственные слова Иисуса, приводимые в подтверждение подобного мнения, - "Я
видел Сатану, упавшего с неба, как молния" (Лк. 10:18), - соотносятся с Ис.
14:12, а не с Откр. 12:8 и сл. Здесь перед нами пророческая, а не
апокалиптическая картина мира. Вызывающее разлад и развращенность начало,
изаерженное из круга небесных сил, никогда не доминировало в пророческом
образе мироздания. Подобно пророкам, Иисус взирает на век сей как на век
борьбы властей, а не как на век правления зла. Царство Сатаны существует в
мире (Лк. 11:18), но мир не тождествен этому царству. Именно поэтому тот,
кто призван победить Царство Сатаны (Лк. 11:22; ср. 2 Сам 23:7, речение о
человеке, который должен прикоснуться к нечестивому, белиалу, и для того
"вооружается железом или деревом"), может быть избран из мира людей.
--------------------------------------------------------------------------------
Иисуса, у которого все дело было в отдельной человеческой душе и в
каждой отдельной человеческой душе, Израиль не был отвлеченной сущностью,
обладавшей такой-то и такой-то отведенной ей функцией в мировом плане, но
Израиль не был для Иисуса и всего-навсего простой общностью евреев, живших в
его время и выражавших отношение к его вести: все люди, жившие в период от
Моисея до Иисуса, принадлежали этой общности in concreto(52)*. На взгляд
Иисуса, каждому из них, если они заблуждались, предоставлялась возможность
возвращения, и каждый из них, возвращаясь, становился вернувшимся на родину
блудным сыном. Бог Иисуса все еще был тем самым Богом, который во всех
поколениях, хотя временами и мог "ожесточать" и даже иногда давать
"недобрые" постановления, все же отвечал человеку, вступающемуся за Израиль:
"Прощаю по слову твоему" (Чис. 14:20). В изображении Бога у Павла, где речь
идет о поколениях еврейского народа между Моисеем и Иисусом, эта характерная
особенность вытесняется другой, все изменяющей. Названия ей я дать не
берусь. - В нашу эпоху один философ, Гегель, оторвал концепцию Павла от
корней действительности ее веры и пересадил в свою систему, где теперь бог
философов - "разум" - оказался в состоянии подчинить своей "хитрости" силы,
управляющие историей, чтобы те, сами того не ведая, способствовали ее
завершению.

9

Критическое отношение к "делам Закона" мы обнаружили не только у Павла,
но также у Иисуса и фарисеев. Однако же дела, которые критикуют
соответственно Павел или Иисус или фарисеи, все-таки различны по своему
роду, и различие это существенно. Для фарисеев "дела Закона" - это те дела,
совершая которые их исполнитель не направляет свое сердце к Богу. Иисус
понимает под ними такие дела, которые человек находит как предписание, - и
исполняет их так, как предписано, не распознавая при этом замысла Бога,
укрытого в этом предписании, и не восходя к нему в своем действии. Павел же
"дела Закона" понимает главным образом в том смысле, что, исполняя их,
человек вводит себя в заблуждение, думая, что тем самым сможет добиться
перед Богом какой-то заслуги и стать праведным. И здесь для Павла встает
проблематика Закона как "Закона греха и смерти", которому отныне
противопоставляется освобождающий "Закон духа жизни во Христе Иисусе" (Рим
8:2). Это Закон, открывшийся только теперь, и поэтому Павел отвергает все
дела, всегда совершавшиеся ради исполнения Закона вне веры в Иисуса как в
Христа. И хотя слова "Любящий другого исполнил Закон" и "Любовь есть
исполнение Закона" (Рим. 13:8; ср. Гал. 5:14) сказаны в духе Иисуса, а Иисус
не расходится в этом отношении с учением фарисеев, однако даже и любовь не
имеет силы для Павла как исполнение Закона, но действительна только лишь при
наличии веры в Иисуса как Христа.
Итак, жизненно важный вопрос для человека, происходящего из сферы
"Закона", для фарисеев и для Иисуса звучит так: как от мнимой жизни в
откровении воли Бога прийти к истинной жизни в ней, жизни, которая ведет к
жизни вечной? Но для фарисеев данная "в откровении" воля Бога означает: то,
что вошло через историческое откровение в Слове в предание Израиля и
раскрылось в нем; для Иисуса же: то, что неадекватно воспринято преданием
Израиля из исторического откровения в Слове, но отныне все-таки адекватно
раскрытое в своем смысле и замысле. Напротив, у Павла жизненно важный вопрос
человека, происходящего из сферы "Закона", звучит так: как мне от жизни,
основанной на откровении, данном в Слове, от жизни, которая из-за ее
двойственности и внедренного в меня противозакона с необходимостью
становится ложной, прийти к истинной жизни, где воля Бога обнаруживается для
меня неискаженной?
Характерным ответом на этот вопрос, сложившимся в стане фарисеев, стало
учение о лишмах, теснейшим образом связанное с учением о "направлении
сердца", однако выходящее за его пределы. Уже неоднократно указывалось на
смысл этого учения(53), однако повторение никоим образом не будет излишним.
Лишмах значит: в интересах самого дела, во имя сути дела*. Этим словом
прежде всего выражается необходимость учиться ради самого учения, а не ради
его результатов; необходимость исполнять заповедь ради нее самой, а не ради
благоприятных последствий ее исполнения; все время здесь явственно слышится:
итак, все нужно делать ради Учащего и Заповедующего, как выразительно
сказано в Пиркей Авот: "Все дела твои пусть будут для Бога" (2:12). Важно
только одно: чтобы заповедь выполнялась ради Заповедующего, т. е. из-за
любви к Нему и в любви к Нему. Решающая сила этого "ради Него" достигает
глубин отношения человека к Торе, где она обнаруживает двойственность по
силе напряжения не менее значительную, нежели двойственность, на которой
настаивает Павел, однако при этом не ставится под сомнение, в отличие от
Павла, верность Дающего откровение по отношению к человеческой личности, как
таковой, наоборот:

52 *Конкретно (лат.). - Примеч. пер.
53 Наиболее важные тексты собраны Шехтером в их смысловой
последовательности, которой придерживаюсь и я: Schechter. Some Aspects of
Rabbinic Theology (1909). P. 160 f.
* Буквальное значение оборота "лишмах" - "ради (во имя) нее самой",
т.е., в нашем случае, "ради самой Торы". В Талмуде встречается логия "Для
того, кто изучает Тору ради нее самой (lismah), Тора станет источником
жизни".
--------------------------------------------------------------------------------
действенность Торы находится как раз в руках этой личности. Тора - не
объективированная сущность, независимая от фактического отношения человека к
Богу, которая сама по себе дает человеку, ее принимающему, жизнь; Тора
дарует жизнь только тому, кто принимает ее ради нее же самой в ее живой
реальности, а значит, в единении с ее Подателем и ради Него. Тому же, кто
имеет дело с Торой ради кого-либо или чего-либо иного, "она ломает шею" (ВТ,
Таанит 7а). В Торе нет различных частей, одни из которых оказывают дурное, а
другие хорошее действие: одни и те же слова "оживляют" того, кто исполняет
Тору "ради нее самой", и "умерщвляют" того, кто исполняет ее не "ради нее
самой" (Сифре на Втор 32:2). Если, таким образом, именно здесь и следует
видеть подлинное различие "между испытанным и преступником (кощунствующим)"
(Мал 3:18), как подчеркивается в Мидраш Тхиллим на Пс. 31:9, то одновременно
нужно помнить и о том, что каждому преступнику при "возвращении" дается
возможность достичь той ступени, "на которой не могут стоять и совершенные
праведники" (ВТ, Брахот 346). Только здесь полностью раскрывается
динамический характер учения о лишмах: речь здесь идет не о двух
человеческих типах, друг другу противопоставленных, но о двух человеческих
позициях по отношению к божественным манифестациям. Речь идет о позициях,
различающихся в своей основе, однако так соотносящихся друг с другом, что от
позиции отрицания к позиции принятия может вести одна дорога. Так как не во
власти человека делать во имя Бога то, что он делает, но в его воле изучать
Тору и держаться ее заповедей, - то нужно начинать с того, чтобы изучить
Тору и держаться ее заповедей так, как человеку это возможно, а это значит,
что Тора и исполнение заповедей "ради них самих" дается ему лишь только как
направление, а не как побудительная причина. Если человек серьезно делает
то, что может делать, то он придет от исполнения "Не ради Торы" к исполнению
"ради Торы" (ВТ, Брахот 17а).
На место, которое у фарисеев занимает это учение о лишмах как ответ на
вопрос о смысле жизни, Иисус ставит призыв следовать за ним. Так как Иисус в
споре с преднаходимым преданием Израиля ссылается на неискаженный замысел
Подателя откровения как на замысел, открытый ему ("а я говорю вам..."), то и
ответ Иисуса на вопрос о смысле жизни должен был быть очень личным. Иисус
вышел с провозвестием приблизившегося, почти достигшего пределов видимости
владычества Бога, чтобы призвать к нему народ Израиля, и особенно
"грешников" (Мк. 1:17 пар.), чтобы они, исцеленные Иисусом, "брали силой"
Царство в мощном натиске своего возвращения (Мф. 11:12). В противоположность
фарисейскому учению (известному нам, разумеется, только по позднейшим
высказываниям), согласно которому человеку нельзя "ускорять конец", эти
слова Иисуса возвещают, что милость Царства, только сейчас склонившаяся к
миру людей, ждет от них высочайшего напряжения для того, чтобы они пошли ей
навстречу, вступили в нее и чтобы тем самым милость Царства сделалась земной
реальностью. В средоточии этого усилия должны находиться возвращающиеся
грешники, ибо нет на земле силы, которая бы сравнилась с силой возвращения к
Богу(54). То, что Иисус говорит толпе, обращено к тем, кто все еще скрыт в
ней, кто должен присоединиться к Иисусу. Когда Иисус, вне своей проповеди,
встречает того или другого из них - в одиночку или вдвоем, быть может за
работой, и понимает, что тот принадлежит ему, то он взывает к такому
человеку: "Иди за мной" или "Следуй за мной". И они следуют за ним. Но что
означает это следование, выясняется, когда некий человек (Мк. 10:17 и сл. и
пар.), не грешник, но сознающий, что заповедей он придерживался, однако
доступа к жизни вечной не нашел, - выступает к Иисусу из толпы и спрашивает,
что ему делать, чтобы наследовать жизнь вечную; Иисус отвечает ему, что он
должен все продать и раздать нищим, и тогда: "Приходи и следуй за мной".
Итак, суть дела в том, чтобы сейчас, когда милость Бога совсем близка к
земле, ни за что больше не держаться, дело в том, чтобы ничто больше не
препятствовало идти ей навстречу, - нужно стать свободным для захвата
приступом Царства Бога, как то делает впереди идущий - Иисус, которому
должно следовать. Разумеется, в устах Иисуса, обращающегося к толпе, это
звучит еще радикальнее, когда он подзывает толпу "вместе с учениками " (Мк.
8:34) для того, очевидно, чтобы раз навсегда объяснить как тем из толпы, кто
принадлежит ему, что они должны прийти к нему, так и самим ученикам, что
требуется от следующих за ним: суть дела в том, чтобы "отвергнуть самих
себя", избавиться от самих себя,- "себя" как собирательного понятия всего, к
чему привязан человек. Это подлинное выражение отказа от себя, самоотдачи,
необходимых для того, чтобы освободиться. За пределы этого предварительного
условия следования не ведет больше никакое общее словесное определение пути,
но только лишь сам этот путь. Высшее усилие не может быть описано, его
испытывают лишь в самом следовании. В следовании человек достигает истинной
жизни в воле Бога, данной ему в откровении. Иисус говорит, обладая бытием и
сознанием человека, который "отказался от себя"; поэтому он может дать этот
личностный ответ вместо объективирующего описания.
Пламенное ядро истории христианства - стремление сохранить и после
смерти Иисуса это следование исполненным жизни. Чтобы заполнить брешь,
образовавшуюся между прошлым и настоящим христианства, Павел призывает к
следованию за по

54 А. Швейцер (Schweizer A. Das Abendmahl. II (1901). S. 27) заходит,
пожалуй, слишком далеко, говоря, что под этим подразумевается "как бы
давление", нажим, используемые для того, чтобы "вынудить явиться" Царство
Бога. Здесь мне представляется правильной формулировка Р. Отто (Otto R.
Reich Gottes und Menschensohn. S. 87): "Только с напряжением всех сил, в
величайшей решимости, человек проникает в него".
--------------------------------------------------------------------------------
средниками, предлагая в качестве одного из них самого себя: "Подражайте
мне, как я - Христу" (1 Кор 11:1)(55). Круг учеников евангелиста Иоанна
верит - ибо "наступило последнее время" (1 Ин. 2:18), - что может продолжать
непосредственное следование за Иисусом (2:6): " в нем пребывать", что
значит:
так жить, как он жил; ведь Евангелие Иоанна (13:15), разительно
выходящее за пределы проблематики синоптиков, влагает в уста Иисуса слова:
"Ибо я дал вам пример, чтоб и вы делали то же, что я сделал вам". Этот
пример, этот образчик жизненного поведения, передается главным образом в
живой памяти от поколения к поколению; но и после того, как память
прерывается, поколение за поколением порождают в своей среде образ,
предназначенный для подражания, и всякий раз, когда в позднейшие эпохи
усиливается предчувствие наступления последних времен, сильнее становится и
побуждение следовать выработанному образцу.
Разумеется, в качестве ответа на вопрос человека о смысле жизни не
могло бы быть предложено следование ни Павлу, ни кому бы то ни было еще,
кроме как самому Иисусу. Кто бы ни задавал вопрос о том, "как" следовать, в
ответ Иисус предлагал примкнуть к нему, и, когда его призыв затрагивал душу
вопрошавшего, тот "шел за ним" и жил одной жизнью с Иисусом. Это простое
пред-шествование нельзя было заменить никаким приказом следовать за собой.
Ответом же, который Павел дал на жизненный вопрос человека, происходившего
из среды "Закона" и стремившегося достичь истинной жизни, данной в
откровении воли Бога, ответом, которым Павел предвосхитил этот вопрос, был
призыв верить во Христа. Этим Павел делал как раз то, чего не делал Иисус,
насколько мы в состоянии узнать его из синоптической традиции, и чего он
явно и не собирался делать. Вполне возможно, Иисус мог воззвать в лодке к
своим ученикам, которые испугались бури (Мк. 4:40): " Что вы так боязливы? У
вас все еще нет веры?" Но то, об отсутствии чего Иисус здесь сожалеет, -
если не принимать во внимание рассказ о чуде(56), с которым соединена эта
логия, - это безусловное доверие к милости Бога, с которой даже смерти не
боишься, ибо и смерть относится к милости. Вполне возможно, что дальше Иисус
спрашивает о том, за кого его принимают люди, однако он не желает, чтобы его
принимали за кого бы то ни было, кроме него самого. Для Павла же признание
Иисуса во всем напряжении веры тем, кого Павел возвещает, как раз и есть
врата ко спасению. Ведь это же и есть "слово о вере, которое мы возвещаем",
и в этом смысле толкуется "близкое к тебе слово" Торы (Рим. 10:9): "Ибо если
устами будешь исповедовать Иисуса Господом и сердцем верить, что Бог
воскресил Его из мертвых, то спасешься". Конечно же, для спасения необходимо
гораздо большее, чем это исповедание, но все, даже самое великое и страшное,
что только может совершить человек: "смерть со Христом" в средоточии жизни
(Рим 5:8 и сл.), - все это основывается на вере в его воскресение. И эта
вера в самой своей глубине выражается формулой "верю, что"(57); эта вера
отличается по существу от веры еврея в синайское откровение Бога именно тем,
что подразумевает принятие фактичной реальности события, которое
предопределено (в отличие от синайского откровения) не к утверждению и
укреплению исконной действительности веры воспринимающего ее еврея, но к
тому, чтобы эту действительность веры основополагающим образом переменить.
Если стремиться постичь суть веры, которой требует Павел, то поистине
самым правильным будет исходить из веры в воскресение Иисуса. Ведь концепция
божественного мирового плана полностью держится на воскресении (или
вознесении): не последуй Воскресение за смертью Распятого, смертью, которой
добились злые духи, властители века сего, то они восторжествовали бы над
Богом и расстроили его спасительное деяние. А потому апостол Павел
оказывается весьма последовательным (1 Кор. 15:1 и сл., 11), когда сначала
ясно дает понять коринфянам, что воскресение Христа - средоточие его
проповеди и их веры, а потом (15:14), исполнив свои речи еще более
дерзостной отвагой, заявляет: "А если Христос не воскрес, то напрасны и наше
провозвестие, и ваша вера". Воскресение Иисуса как первенца из умерших (1
Кор 15:20; Кол 1:18) есть начало, обещанное еще в ветхозаветном пророчестве
(Ис. 25:8), победы Бога над "последним врагом" (1 Кор. 15:26), над смертью
как сущностным началом тех сил, в чьи руки предан этот мир; через
воскресение Иисус становится "Сыном Бога в силе" (Рим 1:4). Главные черты
веры в воскресение очевидны. Уже указано было на то(58), что без веры в
воскресение, если бы ученики Иисуса ожидали лишь, что некогда их учитель
воскреснет вместе со всеми мертвыми, могла бы

55 Принятое в теологии различение между "следованием за Христом" и
"подражанием Христу" (imitatio Christi) не затрагивает хода нашей мысли.
56 Я употребляю это понятие в том смысле, который придает ему Бультман
в своей важной статье "Zur Frage des Wunders", согласно которой на сновании
"невозможности думать о происшедшем contra naturam (вопреки природе (лат.).-
Примеч. пер.) событии как реальном" помыслить чудо стало невозможным делом и
саму мысль о нем следует оставить (Bultmmn. Glauben und Verstehen (1933). S.
216; Он же. Neues Testament und Mythologie в сборнике "Kerygma und Mythos"
(1948. S. 18).
57 Висман прав, говоря в своей работе (Wissmann. Das Verhaltnis von
яштк; und Christusfrommigkeit bei Paulus (1926): "Для Павла и его общин
вера, которая составляет смысл христианства, есть прежде всего вера в
положение, признаваемое истинным". (Висман, однако, совершенно не прав,
считая это сутью позднееврейской религии; это неверно и в отношении тех
цитат из литературы эллинистического иудаизма, которые он приводит.)
Бультман (Theologie des Neuen Testaments. S. 310) не смог убедить меня в
том, что Павел понимал пистис изначально как акт покорности. Наоборот,
несомненно, что пистис здесь означает именно "принятие вести".
58 Goguel. Trois etudes sur la pensee religieuse du Christianisme
primitif (1931). P. 37.
--------------------------------------------------------------------------------
произойти реформа иудаизма, но новая религия не возникла бы. Ведь
всякое подлинное преобразование (реформация) на деле стремится именно к
тому, что в словах Иисуса типа "А я говорю вам..." нашло, вероятно, свое
самое сильное выражение. Реформация всегда стремится вернуться к истоку, к
изначальной чисто те откровения.
Есть указания на то(59), что после смерти Иисуса помимо идеи о его
воскресении существовала и идея о его телесном вознесении с креста к Богу.
Можно предположить, что эта идея появилась раньше, чем представление о его
воскресении. Под вознесением имеется в виду образ удаления, взятия с земли,
по аналогии с тем, что в Ветхом Завете рассказывается об удалении Еноха и
Илии, а в более поздней литературе - об удалении Моисея и других. Для
объяснения видений, в которых Возвышенный Иисус являлся ученикам, это
представление могло оказаться более приемлемым, чем идея воскресения.
Возникновению этого представления способствовало и то, что легендарные
предания, в которых избранные слуги Бога в силу Его вмешательства живыми (т.
е. телесно) удалялись с земли (Быт. 5:24; 2 Цар. 2:3, 5, 9 и сл.), были
спиритуализированы в творчестве псалмопевцев, которые надеялись на то, что
Бог "возьмет" их вместо того, чтобы ввергнуть их в преисподнюю (Пс 49:16;
73:24): они понимали это в том смысле, что Бог приблизит к Себе их души
после их смерти. "Если бы такое понимание, - пишет Йоганнес Вайс, мнение
которого кажется мне вполне обоснованным, - стало господствующим, то мы
вообще не услышали бы ни о каком воскресении". Если бы христианская миссия
до Павла опиралась на такое представление, то она без труда могла бы
привлечь на свою сторону евреев: ведь их было бы нетрудно убедить в том, что
к Еноху и Илии, которые живыми были удалены на небо, следует прибавить еще и
третьего - Иисуса. Как бы то ни было, в центре миссионерской деятельности
Павла уже находился образ воскресения (хотя в его текстах можно найти следы
более раннего образа "удаления" или "взятия"). Ведь именно воскресение было
необходимо Павлу для последовательного изложения его учения. Фарисейски
настроенное большинство евреев того времени верило в воскресение мертвых в
конце времен, однако Писание ничего не говорило им о воскресении отдельного
человека посреди истории (легенды о чудесах оживления мертвых не идут в
счет, так как в них отсутствует решающий момент - возвращение к жизни из
плена преисподней). Да и вообще евреи не могли поверить в это: своеобразный
упорный реализм евреев в том, что касается плоти и плотской смерти, мог
нарушаться общеэсхатологическими воззрениями, но противоречащие этому
реализму сообщения об отдельном событии могли вторгаться крайне редко(60).
Напротив, эллинистическому "язычнику" его вера в умирающих и воскресающих
мистериальных богов открывала свободную дорогу; теперь, во время его
собственной жизни, весть о том, что в маленькой стране с диковинными
обычаями один из таких богов жил как человек, как человек умер и воскрес,
поднимала эту веру из мифической дали символов и мистических переживаний - в
плотный, осязаемый мир и придавала тем самым потребности "язычника" в
конкретных отношениях со сферой богов несравненную движущую силу, все
успешнее преодолевавшую рациональные инстанции. Противящиеся коринфяне
отказывались уверовать не в то, что Христос воскрес, но в то, что воскреснут
все мертвые вообще. Возражая коринфянам, Павел выдвигает весьма
неубедительно для них звучащий довод (1 Кор 15:16) - если неистинно одно, то
неистинно и другое: "Если мертвые не воскресают, то и Христос не воскрес".
Воскресение отдельного человека для еврея, как и воскресение массы людей
("воскресение мертвых", Деян. 17:32) для греков, невероятно. Для греков
воскресение приличествует богам мистерий и им подобным. Поэтому нужно было
сделать Христа достоверным для них человекобогом. А эллинистический иудаизм,
умевший искусно лелеять и оберегать друг подле друга греческую спекулятивную
мысль и заданное преданием измерение жизни, по существу дела оказался
недоступен для вести о воскресении Христа. Апостольская миссия, с
необходимостью вытеснявшая идеей воскресения представление об удалении
праведника с земли живым, требовала поэтому от еврея едва ли исполнимого для
него акта веры и решила дело, сама того не желая, в пользу язычников; Теперь
Христос как Воскресший, явленный побежденным силам злых духов, которому они
отныне покорились (Эфес 1:21; 1 Петр 3:22), "возвещается среди язычников" (1
Тим 3:16).