Кареев Н. И. Общий ход всемирной истории

ОГЛАВЛЕНИЕ

Очерк шестой

Переход от средних веков к новому времени

 

Отношение нового времени к средним векам

Новое время находится в ином отношении к средним векам, чем средние века к античному миру. Во-первых, в противность тому, что было в начале средних веков, когда общее русло мировой цивилизации разделилось на три рукава, в начале нового времени совершается не обособление, а, наоборот, объединение истории — и притом на более широкой арене. В древности главным культурным морем было Средиземное, в средние века к нему прибавились еще два новых, тоже «средиземных» моря — Немецкое и Балтий­ское, но как древность, так и средние века одинаково находятся еще в морском периоде всемирной истории. С открытием в 1492 г. Америки, а в 1498 г. морского пути в Индию начинается океанический период всемирной истории, и он-то именно составляет новое время, т. е. последние четыре столетия, XVI—XIX века. Во-вторых, средние века являются началом истории новых европейских народов, которым суждено было потом играть главную роль в всемир­ной истории. Они пришли, так сказать, на смену грекам и римлянам, история которых кончилась, а с ними кончилась и целая цивилизация, кончился античный мир: переход от античного мира к средним векам есть в известном смысле перерыв всемирной истории, такой же перерыв, какой существует при переходе от Востока к Греции и Риму. Только в этом последнем случае мы переходим из одной части света в другую, а в первом — лишь от одних народов к другим. Напротив, средние века и новое время — это глав­ным образом история одних и тех же народов, одного и того же культурно-исторического типа, одного и того же, а не разных миров. Здесь, другими словами, не было никакого перерыва, ни конца одного развития, ни начала другого, что наблюдается при переходе от античного мира к средним векам. Напротив, это лишь два периода в одном и том же развитии. В-третьих, если даже и принять, что перерыв истории при переходе от античности к средневековью имеет лишь условный и относительный смысл, и что, в конце концов, средние века все-таки вышли из античного мира, то и здесь большая разница между обеими рассматриваемыми переходными эпохами. Мы видели, что в общем переход классической древности в католико-феодальное средне­вековье было регрессом, т. е. упадком и в экономическом, и в культурном, и в политическом отношении. Совсем не то приходится сказать об отношении перехода от средних веков к новому времени. Здесь мы имеем дело, наоборот, с исто­рическим развитием прогрессивного характера. То, что было уже один раз совершено античным миром, в особенности Грецией, опять повторилось в истории Западной Европы как в области экономического, так и в областях культурного и политического развития и именно в новое время. Разумеется, в новой истории все это получило и более широкие размеры, и более глубокое значение, но суть дела заключается в одном и том же, т. е. в развитии промышленности и торговли, в развитии чисто светской культуры и в развитии общественной самодеятельности.

Отмечая, в чем заключается разница в отношениях, какие можно установить, во-первых, между древностью и средне­вековьем, а во-вторых, между этим последним и новым временем, я особенно хочу здесь отметить, что в новое время история получает действительно всемирный характер в бук­вальном смысле и что вместе с этим та цивилизация, которая

 

 

имеет право рассчитывать на универсальное значение, делается все более и более светской. В обоих отношениях на новые пути двинута была история Западной Европой, которая в одну и ту же эпоху вышла из своей средневековой обособленности и стала отрешаться от своих средневековых католико-феодальных форм, положила начало океани­ческому периоду всемирной истории открытием Америки и морского пути в Индии и возобновила культурное разви­тие чисто светского характера.

Вступление всемирной истории в океанический период

В настоящее время не подлежит сомнению важное для истории разных сторон жизни значение развития торговых сношений между отдельными странами и открытия новых для них путей. Многие важные перемены экономического характера в истории отдельных стран и целых культурных миров и сопряженные с экономическими изменениями перемены культурные и политические часто находят свое объяснение в замене одних коммерческих путей другими. В древности громадное значение имело, как мы не раз уже упоминали. Средиземное море, и именно южные страны Европы, прилегающие к этому морю, подобно западным берегам Малой Азии и Сирии и северным Африки, были втянуты в тот торговый обмен, которым занимались на этом море сначала финикийцы, потом греки. Не даром здесь же образовалась и Римская империя. В средние века к этому великому Средиземному морю на юге Европы, как тоже у нас уже упоминалось, прибавились два меньших «средиземных» же моря на севере: Немецкое между берегами Британии, Священной Римской империи и Скандинавии и Балтийское между теми же Германией и Скандинавией, с одной сторо­ны, и польскими, орденскими и русскими владениями, с другой. Торговое значение сохранили не только те страны, которые лежали у Средиземного моря, но приобрели его также и те, которые примыкали к морям Немецкому и Бал­тийскому. Мало того: торговля выдвинула в Европе и разные

 

материковые местности, лежавшие на удобных путях от этих северных морей к южным. Таков, напр., был в Восточной Европе великий водный путь «из варяг в греки», из Бал­тийского моря по Неве, Ладожскому озеру, Волхову, озеру Ильменю, Ловати, верхнему течению Западной Двины к Днепру и Черному морю до самого Царьграда. Известно, какую роль этот торговый путь сыграл в основании Русского государства. Подобные же пути существовали и в Западной Европе, где аналогичную роль играли Сена и Рона, Рейн и Дунай. В Германии в средине века торговля обогатила целый ряд городов, лежавших по Рейну и по Дунаю и по­средничавших между Севером и Югом. К этой же эпохе относится процветание на севере Ганзейского союза, на юге — развитие морского значения Венеции и Генуи, позволившего им играть видную роль и в политике. Так было во второй половине средних веков. Открытие Америки и морского пути в Индию в конце XV в. и завоевание турками Египта в на­чале XVI в., затруднившее торговые сношения Европы с Востоком, перевернули все прежние отношения. Старые моря утратили свое былое первенствующее значение, и при этом одни страны с перемещением путей выиграли, другие проиграли. Первенство от Венеции, Генуи, ганзейских городов и городов по Роне, Рейну и верхнему Дунаю пере­шло к странам, имевшим свободный выход в Атлантический океан, сначала к Португалии и Испании, потом к Голландии и Англии, не говоря уже о важных внутренних изменениях, произведенных в Европе расширением торговых сношений. Нации, которые в средние века играли более крупную политическую роль, должны были уступить место другим, значение которых, наоборот, раньше было второстепенным. Но особенно важно было то, что океанические пути, во-первых, сблизили Европу с такими странами, сношения с которыми раньше были крайне затруднительны, а во-вторых, открыли для колонизации и торговли европейских народов целые новые материки.

В первом отношении особенную важность имело открытие водного пути в Индию вокруг Африки. Еще в глубокой древности установилось несколько торговых путей между

 

странами, окружавшими Средиземное море, с одной сто­роны, и Индией, с другой, а именно морем из Персидского залива к западному ее берегу, для караванов от Черного и Каспийского морей в бассейны Окса и Яксарта и верхнего Инда. Открытие морского пути облегчило сношения с Ин­дией западноевропейских народов, которые и стали в ней заводить в XVI в. свои фактории и колонии. В середине УУТТТ в., в эпоху распадения образовавшейся здесь в XVI в. мусульманской империи Великих Моголов, Индия сделалась легкою добычею для завоевания, к которому стали одина­ково стремиться и французы, и англичане. Победа, в конце концов, осталась на стороне англичан, и в XIX в. уже вся Индия вошла в состав Британской колониальной империи *.

За Индией очередь пришла и для Китая, вообще стояв­шего особенно далеко от главного всемирно-исторического процесса, потому что и с ним в XVI в. европейцы стали завязывать торговые сношения. Морской путь в Индию (и Ки­тай) сделался одним из проводников европейского влияния в разных отношениях на Дальний Восток.

С другой стороны, благодаря путешествию Колумба на запад через Атлантический океан (в поисках все того же морского пути в Индию) открыт был целый материк Нового Света, а позднее еще один материк, Австралия. Оба они с многочисленными островами на всех океанах сделались собственностью европейских народов, которые заселяли здесь целые обширные страны, основав целый ряд колоний, превратившихся впоследствии в самостоятельные государ­ства европейского же, конечно, типа.

Все это действительно знаменовало выход Западной Европы на широкую мировую сцену из прежней средневеко­вой замкнутости и обособленности. Испанцы и португальцы, после них голландцы, англичане и французы в XVI и ХУЛ вв. положили начало колониальной политике, которая пре­взошла размерами и значением колониальную политику

* Таким образом Индия трижды входила в единение с остальным миром:

в персидско-греческую эпоху в древности, в мусульманско-монгольскую эпоху в средние века и л эпоху западноевропейской колониальной политики в новое время.

 

финикийцев и греков в древности. В этом новом повторении того, что уже раз было сделано в древнем мире, место небольших государств-городов заняли крупные государства-нации, место Средиземного моря — три громадных океана, Атлантический, Индийский и Великий, место прилегавших к Средиземному морю стран — целые материки. Цивилиза­торская и колонизаторская роль, какую на Средиземном море играли греки, теперь выпала на долю европейских народов. Достаточно вспомнить в первом отношении очень прочное подчинение европейской культуре, какому во второй поло­вине XIX в. подверглась Япония, а во втором — образование в Америке такого культурного государства европейского типа, каким являются Соединенные Штаты.

Новое экономическое развитие Европы

Не менее отразилось развитие торговых сношений и на внутреннем экономическом развитии самой Европы. Мы уже касались формулы Бюхера*, по которой вся древность и почти все средние века были временем господства нату­рального хозяйства, когда в пределах одного домового хозяйства или в пределах одной феодальной сеньерии изготовлялись предметы, необходимые для собственного потребления. Вернее, как мы видели, та мысль, что процесс экономического развития дважды начинался в странах, окружающих Средиземное море, и что натуральное хозяйство начала средних веков было как бы возвращением назад от более уже подвинувшегося вперед внедрения денежного хозяйства в экономическую жизнь древнего мира, т. е. в римскую эпоху уже была достигнута несколько более высокая ступень, чем та, на которую спустились средние века. Более решительным, однако, образом стало развиваться в Европе денежное хозяйство лишь при переходе от средних веков к новому времени, хотя в помещичьих усадьбах и в кре­стьянских дворах оно продолжало господствовать вплоть до XIX в., в котором быстрый рост обрабатывающей

См. выше, стр. 144—145.

 

промышленности и удешевление ее продуктов стали и в деревнях вытеснять старые хозяйственные формы. Характерная осо­бенность денежного хозяйства — изготовление продуктов не для непосредственного потребления, а для продажи. Впервые в Финикии стала систематически заводиться разно­образная промышленность для вывоза, а потом промыш­ленность для вывоза товаров в более отсталые страны развилась и в греческих городах, особенно в Милете, в Афи­нах, в Сиракузах и т. д., где она находилась в руках отдель­ных ремесленников или более крупных предпринимателей, имевших целые заведения с рабами и рабынями, как подне­вольной рабочей силой. В общем в эпоху Римской империи, как мы отметили в своем месте, восточные ее провинции в отношении развития промышленности и торговли стояли гораздо выше Италии и вообще западных частей империи, где все еще занимались преимущественно земледелием и скотоводством. Рим, сделавшись владыкой мира, развил у себя только две формы оборотов с деньгами — откуп налогов в провинциях и отдачу денег в рост, но ни та, ни другая форма не служила целям промышленного развития, так как, получая все нужное за деньги, добытые войной, римляне не имели надобности развивать собственную про­мышленность. Сравнительно слабое развитие самостоятель­ной промышленности на Западе дало возможность, в эпоху экономического истощения империи, снова, как было уже сказано раньше, возобладать натуральному хозяйству. Мы это видели по отношению к бывшим римским провинциям, где и в феодальную эпоху именно господствовало натуральное хозяйство с закрепощением крестьянства и упадком городов. На новой исторической почве, в тех местах, на которые не распространялась власть империи или где она была слаба, в Англии и в Германии, у народов славянских и в Скан­динавии только и могло существовать в то время нату­ральное хозяйство.

Произведениями промышленности средневековую Европу снабжал Восток, но больше всего изготовлялось необхо­димых предметов самими же их потребителями и их домо­чадцами. Потребности крестьянина удовлетворялись вполне

 

его собственными руками, на богатого землевладельца работали его домашние слуги, городское же ремесло было в упадке. То развитие, которое промышленность и денежное хозяйство начали было получать в городах в римскую эпоху, не только остановилось, но и вообще не удержалось, задав­ленное восстановлением в прежней силе натурального хозяйства. Оживление промышленности в западноевро­пейских городах началось только около времени крестовых походов. Господствующею ее формою было мелкое произ­водство на ближайший и притом ограниченный рынок, а не для вывоза в далекие страны. Правда, хозяева мастер­ских, изготовлявших те или другие товары, соединялись в цехи, регулировавшие производство, но последнее остава­лось мелким, т. е. больших заводов и фабрик не сущест­вовало. Мастера работали не только на местный рынок, т. е. на сбыт товаров в своем городе и его ближайшем округе, но первоначально большею частью непосредственно на заказ­чиков, так что между производителями и потребителями не стояли еще посредники в лице оптовых скупщиков и крупных или мелких продавцов. До возникновения разви­той ремесленной промышленности потребность владель­ческих классов (феодального дворянства и духовенства) в разного рода предметах удовлетворялась работой подне­вольных слуг, обученных всевозможным ремеслам и часто кормившихся с участков земли, которые им для этой цели давались. В городах занятие ремеслом мало-помалу отдели­лось от земледелия и стало делом людей, пользовавшихся уже полною гражданскою свободою. В новое время эта мелкая ремесленная промышленность стала переходить в крупную, когда развитие торговли создало класс предпри­нимателей, которые, скупая продукты городского ремесла для перепродажи или заказывая для той же цели большое количество товаров, все более и более подчиняли себе прежде бывших вполне самостоятельными мастеров. Мелкие мастерские во многих производствах стали заменяться крупными мануфактурами, где уже большое количество ремесленников работало за счет одного предпринимателя. Развитие промышленности и торговли везде и всегда

 

создавало особый имущий класс, сила которого заключалась не в недвижимой собственности, а в обладании движимым имуществом, капиталом, деньгами. Феодальный строй — и это также мы уже видели — был политическим резуль­татом (в связи, конечно, с другими причинами) господства натурального хозяйства, и, наоборот, возникновение про­мышленности и торговли, денежного хозяйства и городской жизни заключало в себе будущую гибель феодализма. Во второй половине средних веков на Западе повторилось то, что в меньших только размерах уже было один раз в истории в греческую эпоху,— именно образование целого ряда госу­дарств-городов с республиканским устройством, которые на севере Франции назывались коммунами, а в Германии — имперскими городами, из которых три таких государства-города (Гамбург, Любек и Бремен) существуют и до сих пор. Особенно много аналогий с древнегреческим развитием представляет история итальянских средневековых городских республик, некоторые из которых (Венеция и Генуя) даже вели подобие колониальной политики на доступных им морях. Италия вообще, благодаря своему положению на Средиземном море, стала ранее других стран Западной Европы в средние века освобождаться от экономических форм средневековья.

Общее значение ренессанса и гуманизма

Где раньше и сильнее развился городской быт, там и прежде, чем в других местах, и в более значительных размерах стала вырабатываться светская умственная культура. В средние века общий тон жизни задавали, как мы видели, обитатели замков и монастырей, рыцари и монахи, предста­вители феодализма и католицизма. Первые из них мало были склонны к какой бы то ни было умственной культуре, у вторых она могла иметь только теологический и аскети­ческий характер. В городах народился новый класс людей с умственными запросами, которых уже не удовлетворяла средневековая духовная пища схоластических трактатов и агиологических легенд, и среди которых впервые после

 

падения античной цивилизации развились в значительной мере чисто мирские умственные интересы. Опять и здесь повторилось то, что уже один раз произошло — за тысячу лет перед тем — в торгово-промышленных городах древней Греции, где за V в. до Р. X. зародилось философствование, основанное на свободной деятельности разума. У нас уже шла речь о чисто теологическом характере всей средневе­ковой духовной культуры: впервые в XIV—XV вв. после падения античной культуры возникла в городах Италии чисто светская интеллигенция. Это явление заслуживает более пристального внимания.

Умственное движение конца средних веков и начала нового времени обозначается обыкновенно двумя терминами. Один из них — «возрождение» или во французской форме «ренессанс», второй — гуманизм. Нередко к слову «возрож­дение» прибавляется и пояснение: это «возрождение наук и искусств», «возрождение классической древности» или просто «классическое возрождение», так как вся суть этого явления большею частью усматривалась в том, что после полного почти в течение средних веков забвения науки и искусства классического мира как бы возродились к новой жизни, и явились люди, которые начали изучать античную литературу, подражать ей, усваивать идеи древней филосо­фии и т. п. Сами эти люди, однако, называли себя гуманис­тами, откуда и происходит обозначение всего движения именем гуманизма. В чем заключается смысл этого названия, это мы рассмотрим несколько ниже, здесь же остановимся пока лишь на отношении умственного движения, отделя­ющего новое время от средних веков, к начавшемуся в XTV в. изучению античной литературы.

Судьба классической литературы в средние века

В средние века совсем почти пало изучение античной литературы на Западе, где притом прекратилось и изучение греческого языка. Древнюю греческую литературу еще все-таки изучали в Византии, но при господстве схоластики, мистики и аскетизма всего менее могли там надлежащим

 

образом понимать самый дух этой литературы. На Западе и римская литература, доступная ему по языку, оставшемуся языком церкви и школы, пришла уже в совершенное почти забвение, а между тем только она могла быть источником светского образования. Одни видели в знакомстве с этою литературою прямую опасность для спасения души, потому что литература эта была создана язычниками; других она не могла интересовать потому, что слишком много говорила о земном, когда их собственные помыслы были заняты небес­ным; третьи в занятиях произведениями древней литературы видели лишь средство научиться языку или усвоить внеш­ние литературные формы, а для этого достаточно было очень немногого. Если же, с другой стороны, заинтересовывались и содержанием римской литературы, то плохо или даже совсем неверно его понимали. Известно, напр., что Виргилий слыл в средние века на Западе не то как чародей, не то как языческий пророк, предсказавший пришествие Христа и давший в своей «Энеиде» аллегорическое изображение странствований души, временно заключенной в теле и обре­ченной томиться в земной юдоли заблуждений и соблазнов, испытаний и опасностей. Совсем иное отношение возникает к античной литературе у гуманистов, которые притом мало-помалу отворачиваются от средневековой схоластики и ас­кетизма, чтобы все более и более искать в произведениях древних мыслителей и поэтов ответов на все важные вопросы мысли и жизни. Сначала западные гуманисты при полном падении изучения греческого языка и за совершенным отсутствием на этом языке в обиходе книг довольствовались одною римскою литературою, но потом они обратились и к греческой литературе. Ознакомление с нею было значи­тельно облегчено тем обстоятельством, что в Италию нахлы­нула, в эпоху завоевания турками Византийской империи, масса греков, которые спасали с собою от азиатского варвар­ства и сокровища античной литературы на древнегреческом языке. Вековой период оторванности Запада от классических традиций вообще и в частности от эллинистического эле­мента античной культуры кончился. Византия как бы сыграла уже свою средневековую роль хранительницы

 

античного умственного наследия, и вместе с учеными гре­ками, искавшими спасения в Италии, и с привезенными ими туда сокровищами древней литературы на Запад пере­шло и это культурное наследие.

Действительно ли завоевание Константинополя турками было причиною возрождения классической древности на Западе?

Долгое время в исторической литературе из одной книги переходило в другую мнение, ставившее классический ренессанс в прямую зависимость от завоевания турками византийской империи. Говорили именно, что нападение турок на Константинополь заставило множество ученых греков бежать в Италию, где они и явились распростра­нителями древнегреческой литературы. Выходило так, что на классическое возрождение в Италии следует смотреть как на явление заносное: не сделай турки нападения на Кон­стантинополь, не понадобись грекам искать помощи на Западе, — с каковою целью многие греки поехали на флорен­тийский собор, занимавшийся вопросом о соединении церк­вей,— и не обратись в прямое бегство византийские ученые, не было бы, пожалуй, и самого ренессанса. Это мнение после новейших исследований относительно происхождения ре­нессанса приходится оставить. Для настоящего понимания роли Византии и Италии этой эпохи в истории нового европейского образования нужно особенно внимательно отнестись к этому вопросу. Старое мнение слишком преуве­личивало роль пришлых византийских греков и, наоборот, умаляло значение самих итальянских ученых, т. е. при­писывало слишком много внешнему влиянию на счет действия внутренних причин. Теоретически рассуждая, нужно всегда искать объяснения исторических явлений из внутренних причин предпочтительно перед внешними влияниями. В данном случае у нас есть и фактические основания для решения вопроса не в пользу старого мнения. Прежде всего, против старого мнения — хронология: эпоха

 

бегства византийских ученых в Италию — середина XV в., тогда как начало гуманистического движения в Италии относится к середине XTV столетия. Далее, изучение гречес­кого языка итальянскими гуманистами началось в Италии еще задолго до бегства греков, и поэтому можно сказать, что, переселяясь в Италию, византийские ученые удовлетворяли своим прибытием в качестве наставников в греческом языке уже назревшую и осознанную в Италии потребность, а не соз­дали новой. Притом тот новый дух, в каком в Италии начали изучать античную культуру, проявился уже раньше прибы­тия ученых византийцев в Италию, и тамошним классикам оставалось учиться у пришлых знатоков греческого языка именно только языку и историко-литературным фактам, так как в понимании классической древности учителя сами стояли на средневековой, схоластической точке зрения, той самой, которую в Италии уже сознательно покинули раньше непосредственного знакомства с византийцами. Если даже в середине XV в. греческие эмигранты и внесли в историю итальянского гуманизма нечто такое, что без их влияния само в Италии не могло бы возникнуть, то это нисколько не характеризует самого начала движения, его источника. Итальянские ученые заинтересовались античной культурой самостоятельно, исключительно на основании знакомства с литературой на латинском языке: только узнав от римских писателей, что настоящая красота и мудрость — в греческой литературе, они стали стремиться к изучению и греческого языка, который, однако, конечно, не мог и потом играть такой же роли, как латинский.

Другое неверное мнение о ренессансе, которое необходимо устранить для понимания его истинной природы, заклю­чается в том, будто отношение гуманистов к древности было слепым ею увлечением, стремлением к подражанию ей во всем, желанием восстановить античные формы жизни. Это мнение образовалось путем обобщения некоторых только фактов, но не тех, в которых был весь смысл движения. Слепое увлечение, простое подражание и т. п. уже потому не могли иметь места, как общее правило, что древность была слишком противоречива для того, чтобы можно было

 

увлекаться всем античным без разбора, всему без всякого выбора подражать. Возрождение классической древности было воскрешением в ней того, что соответствовало стремле­ниям образованных людей того времени, что удовлетворяло их духовные потребности. Весь вопрос в том, какой же умственный интерес влек итальянских ученых и писателей к изучению древних? Ответ на этот именно вопрос и заклю­чает в себе настоящее объяснение факта.

Значение классического элемента в истории нового умственного движения

В настоящее время термин ренессанс, возрождение (или классический ренессанс, возрождение наук и искусств) все более и более заменяется другим — гуманизм. В средние века главные умственные интересы сосредоточивались на занятиях божественным (divina studia), а светская лите­ратура, т. е. человеческое слово находилось в пренебрежении. Люди нового образования именно и предались занятиям этим самым словом человеческим и вообще человеческими вещами и делами (humana studia), откуда и пошло название этих людей гуманистами. Интерес ко всему человеческому и есть основная черта гуманизма. Это было освобождением таких проявлений умственной деятельности, как философия, наука и литература, от исключительно церковного характера, какой они имели в средние века, было, что называется, их секуляризацией, — слово, которое первоначально обозначало переход лиц или земель из духовного или церковного состояния в светское, а теперь имеет и более широкий смысл. Именно секуляризацией вообще мы называем теперь осво­бождение чего бы то ни было от чисто церковного характера. Переход от средневековой, преимущественно религиозной культуры к культуре нового времени, преимущественно светской и есть именно секуляризация, которая началась как раз в гуманизме. Понятно, что люди, которые были деяте­лями этого культурного перелома на рубеже средних веков и нового времени, должны были искать опору в чисто светской, совершенно человеческой литературе древних.

 

Гуманисты даже совсем отвернулись от схоластики с ее католическими авторитетами, чтобы искать ответов на свои вопросы у древних мыслителей и поэтов.

Такое, совсем новое для средних веков умственное настро­ение было результатом совершившегося развития личности, начавшей выбиваться из средневековых католико-феодальных рамок. Подобная же секуляризация культуры в древней Греции, главным образом в V в., была тоже результатом развития индивидуализма в торгово-промышленных, преи­мущественно демократических городах.

Развитие индивидуализма и секуляризационных стремлений

В настоящее время лучшие историки гуманизма стоят на той точке зрения, что это движение имело свой источник именно в индивидуализме, а что касается до классической древности, то в ней гуманисты только искали, на что им можно было бы опереться в своих новых стремлениях, откуда можно было бы заимствовать аргументы против всего, что стесняло свободное проявление склонностей и способностей, сил и инстинктов человеческой личности. Средневековое миросозерцание уделяло слишком мало внимания человеку и всему человеческому. Для него человек был, прежде всего, существом, природа которого была испорчена первородным грехом: это был сосуд страстей и похотей, которые должны были быть подавлены, и если с какой-либо стороны человек при таком на него взгляде мог быть предметом внимания, то лишь в качестве объекта великого акта спасения, совер­шенного крестною смертью и воскресением вочеловечившегося Сына Божия. Гуманизм был защитой инстинктов человеческой природы, защитой прирожденных прав лич­ности, притом защитой в обоих случаях чисто принципи­альной. «Гуманистический индивидуализм,— читаем мы у од­ного из лучших знатоков этой эпохи*, — гуманистический индивидуализм характеризуется, во-первых, интересом

 

В книге «Ранний итальянский гуманизм» проф. М. С. Корелина.

 

человека к самому себе, к своему внутреннему миру; во-вторых, интересом во внешнем мире преимущественно к другому человеку; в-третьих, убеждением в высоком досто­инстве человеческой природы вообще и в неотъемлемом праве человека развивать свои способности и удовлетворять своим потребностям; в-четвертых, интересом к окружающей действительности, поскольку она имеет влияние на чело­века». Такое понимание своей личности и такое отношение ко всякой чужой личности предполагает высокий уровень личного развития, и потому нельзя не видеть в гуманизме одно из следствий совершившегося к этой эпохе развития личности. «Под влиянием исторических условий, — говорит еще автор приведенных слов,— личность доросла до созна­ния своего права на всестороннее развитие: отсюда отрицание церковной опеки и требование свободы и самостоятельности для творческой деятельности человеческого духа и прежде всего для науки. Только с этой точки зрения идеи гума­нистов находят объяснение и могут быть приведены в ясную и определенную систему». В другом своем сочинении тот же исследователь еще следующими чертами характеризует этот индивидуализм гуманистов. «Культурная работа лич­ности всегда преследовала и будет преследовать две цели: во-первых, подчинить себе природу, заставить служить своим интересам стихийные силы и, во-вторых, добиться наилуч­шего положения в обществе, доставить себе возможность наиболее широкого развития лучших свойств своей природы, наиболее полного удовлетворения своих законных потреб­ностей, насколько позволяет это справедливость, т. е. на­сколько личное стремление не мешает таковым же стремле­ниям других лиц... В основе гуманистических стремлений лежало глубокое убеждение в высоком достоинстве челове­ческой природы и в признании за отдельною личностью полного права на всестороннее развитие всех свойств, данных ей природою, и на широкое удовлетворение всех ее потреб­ностей. Отсюда вытекало требование, во-первых, не только духовного, но и физического развития в школе; во-вторых, безграничной свободы и полной независимости в интеллек­туальной деятельности человека, т. е. в науке, в искусстве,

 

в литературе, в философии; в-третьих, права на высокое место в обществе для умственно-развитой личности незави­симо от происхождения, состояния и других случайностей».

Благодаря особенно развитию личного начала, новая история Западной Европы получила характер сознательной постановки и принципиального решения общественных вопросов с точки зрения права личности на возможно полное удовлетворение ее духовных стремлений и материальных потребностей. Историческая жизнь постоянно ставит для практического разрешения все новые и новые вопросы, порождаемые или местными и временными условиями самой жизни, или один из другого вытекающие во всемир­ном и вечном, в пределах человеческого мира, процессе самоутверждения личности. Каждое государство, как единое коллективное целое, отстаивающее себя в международной борьбе, имеет свои исторические задачи, преследует свои политические цели, разрешает свои культурные и социаль­ные вопросы, очень нередко, а скорее даже слишком часто игнорируя отдельные личности, подавляя их духовные стремления, жертвуя их интересами, но во всех подобных случаях исторические задачи, политические цели и культур­но-социальные вопросы имеют чисто местное и временное значение. Какие бы, однако, задачи ни ставило себе государ­ство и как бы оно их ни исполняло, какие бы цели ни преследовала его политика и внешняя, и внутренняя, какие бы вопросы местного и временного характера в нем ни возникали и в какую сторону ни совершалось бы их реше­ние, — все это никогда не бывает лишено принципиального значения с общечеловеческой и всемирно-исторической точки зрения: всякое решение нарождающихся каким бы то ни было путем общественных вопросов, имея то или другое значение в истории данного государства, как социального целого с особыми традициями, стремлениями, нуждами и интересами, неизбежно получает также то или другое значение для духовного развития и материального благопо­лучия отдельных личностей и целых общественных классов, живущих в данном государстве, а при существовании исто­рической преемственности народов и их культурном

 

взаимо­действии оказывает равным образом то или другое, т. е. благотворное или вредное действие и на весь всемирно-исторический прогресс. С другой стороны, разрешение ставимых внутреннею жизнью каждого государства общест­венных вопросов, — будет ли оно выгодным или невыгодным для личного развития и благополучия, прогрессивным или регрессивным,— может быть или только чисто практи­ческим, не вытекающим из общих понятий и не вносящим новых принципов в общее сознание, или, наоборот, принци­пиальным, сопровождающимся теоретическою, идейною постановкою общих положений. Западноевропейские госу­дарства нового времени, как и все вообще государства в истории, конечно, имели свои особые исторические задачи традиционного свойства, приводившие их во враждебные столкновения или создававшие между ними союзы, ставили себе политические цели, для осуществления которых требо­валось принесение в жертву отдельными личностями их жизни, здоровья, независимости, достояния и труда, и пони­мали и разрешали назревавшие культурные и социальные вопросы в смысле национальных традиций и политических интересов, нередко не имевших ничего общего со стремле­ниями и внутренними потребностями отдельных личностей, часто даже оказывавшихся лишь традициями и интересами правителя или правящего класса и не находящихся ни в каком принципиальном отношении к вопросам духовного и общественного прогресса. Развитие личности в новое время сделало невозможным, чтобы решение общественных вопро­сов на Западе происходило только таким образом. Нацио­нально-политическим традициям и интересам, требовавшим 1з каждом отдельном случае разрешения внутренних вопро­сов в известном смысле, личность стала противопоставлять свои стремления и потребности, раз только замечала, что государственные требования идут вразрез с тем, что она считала своим неотъемлемым правом по божескому и естест­венному закону, выдвигая на свою защиту аргументы принципиального свойства и тем самым заставляя искать высшего теоретического оправдания и для пределов власти государства. С другой стороны, она подвергала критике

 

традиции и интересы, во имя которых у нее требовались жертвы, и если обнаруживала, что, в сущности, это суть традиции и интересы властвующего меньшинства, а не всей совокупности людей, культурно и социально объединенных в одно целое, то отказывала этим принципам в праве быть положенными в основу решения ставимым жизнью вопро­сам, требуя, наоборот, их решения в смысле действительно народного и общественного блага, не мыслимого без духов­ного развития и материального благосостояния всех. Вслед­ствие этого и государство в своих мероприятиях, направ­ленных к собственному самосохранению, все более и более было вынуждаемо в новое время считаться с потребностями и желаниями общества, которое для лучшего обеспечения прав за отдельными своими членами стало стремиться к политическому самоуправлению, т. е. к участию во власти, ища оправдания и этому стремлению в идее человеческой свободы. Вместе с тем и правящим классам нужно было начать отучаться от отождествления государственных задач и целей с одними своими культурными стремлениями и социальными интересами, так как в общее сознание все более и более стал проникать тот принцип, что раз во имя общего блага существует государство, требующее от своих членов подчинения известному общему закону, то выгодами этого соединения должны пользоваться все, и все в одной мере должны подчиняться вытекающим отсюда обязан­ностям. Конечно, все это происходило очень медленно и с задержками, но общее направление западноевропейской жизни было именно таким.

Начало новой науки и философии

Секуляризационные стремления гуманистической эпохи вытекали из того же индивидуалистического источника. Это было освобождением всей умственной культуры от церков­ной опеки, наложенной на всю духовную культуру средне­вековым католицизмом. Светский характер новой европей­ской цивилизации ведет свое начало из гуманистической эпохи с ее интересом ко внешнему миру и к человеку. Мы

 

видели, чем была средневековая схоластика, которая нашла в гуманистах непримиримых своих врагов. Вырабатывая новое миросозерцание, они обращались к философии сто­иков и эпикурейцев или Платона и Аристотеля, пока, как результат, умственного движения гуманистической эпохи, в XVII в. не возникла самостоятельная философия новой Европы. В общем гуманистическое движение, действи­тельно, было возрождением наук и искусств на Западе в то самое время, когда Восток томился под властью азиатских варваров и коснел в совершенном невежестве. Умственная деятельность, философские и научные занятия сосредо­точиваются на Западе, который возобновляет прерванную традицию греческой образованности в эпоху независимости Эллады и в александрийский период и образованности арабской, которая в сущности была продолжением греческой. Великие географические открытия конца XV и начала XVI вв., кроме важных последствий экономического и политического свойства, не могли не отразиться и на умственной культуре, на расширении духовного кругозора, на лучшем знании и понимании природы, на падении многих старых предрас­судков. Открытие Америки и морского пути в Индию, а также первое кругосветное путешествие Магеллана (в 1520 г.) убедили людей окончательно в шарообразности Земли, а в середине XVI в. Коперник определил и место Земли в мировом пространстве, доказав, вопреки господствовавшей целые века системе александрийского ученого Птолемея, что не Солнце вращается вокруг Земли, а Земля вокруг Солнца. Хотя сами гуманисты мало интересовались изучением природы, но именно от них ведут свое начало общий дух и основные приемы научного исследования. Главными пред­метами их анализа и критики были личная и общественная жизнь человека, т. е. вопросы нравственности и воспитания, общежития и истории, а также литературы и языка. Они были поэтому родоначальниками философии, историо­графии, политики и педагогики нового времени, т. е. вообще наук гуманитарных, но с XVI и XVII вв. началось и развитие нового естествознания. В XVI в. Везалий первый стал анато­мировать трупы, Парацельс положил начало химии, Сервет

 

подготовил открытие кровообращения, совершенное в XVH в. Гарвеем и т. п. В XVII же столетии Кеплер, Галилей и Нью­тон открыли законы движения небесных тел (первые двое) и всемирное тяготение (третий из них). Тогда же начинается развитие математических знаний, благодаря трудам Декарта, Лейбница и Ньютона. Необходимость обосновывать свои представления о природе на опыте и наблюдении уже в XVII в. возводил в принцип Бэкон, родоначальник эмпири­ческого направления новой философии, а Ньютон в конце того же столетия самым решительным образом формули­ровал закономерность явлений природы, открываемую опять-таки из данных наблюдения. Рядом с этим в философии Декарта в том же XVII в. возникает другое, умозрительное направление новой философии, видевшее источник знания в человеческом разуме. Одним словом, это был великий умственный переворот в истории Западной Европы, имею­щий по своим культурным следствиям великое значение для всего мира. Интересовались ли умственные вожди общества человеком или природою, искали ли они источник истины в разуме или в опыте, все они, т. е. и гуманисты, и натура­листы, и рационалисты, и эмпирицисты, одинаково занима­лись реальными явлениями и полагались на источники чисто человеческого происхождения. Считался ли опыт или разум источником знания, и тот,. и другой были опытом и разумом человеческим, что кладет резкую границу между общим духом средневековой и новой умственной культуры. Найти естественное объяснение явлениям природы и жизни человека и разумное основание для правил нравственности и общежития,— вот две задачи, которые стали себе ставить наука и философия нового времени. В XVII же столетии возродилась в политической философии античная идея естественного права, особенно в трудах Гуго Гроция, Гоббса и Локка,— идея, в которой ссылка на авторитет религиозный заменялась ссылкой на закон природы, являвшийся в пред­ставлении этих философов вместе с тем и законом разума.

Одним словом, под влиянием гуманистов XIV—XV вв. и натуралистов XVI—XVII столетий умственная культура нового времени приняла существенным образом светский

 

характер, что отличает ее от умственной культуры средних веков с ее существенно религиозным характером. Но прежде чем это течение одержало в XVIII и XIX вв. окончательную победу, Западной Европе пришлось пережить длинный период религиозных смут, вызванных разложением в кон­це средних веков тогдашнего католицизма и появлением новых религиозных учений, которые получили названия протестантизма и мистического или рационалистического сектантства.

Упадок средневекового католицизма и «порча церкви»

Средневековой католицизм при переходе в новые века находился в совершенном упадке. В то самое время, как в отдельных народах зарождается вместе с литературами на народных языках национальное самосознание, начинающее тяготиться космополитизмом католической церкви; в то самое время, как государи усиливают свою власть за счет феодального мира и все более и более заявляют притязание на независимость от папской курии; в то самое время, как и светские сословия все менее и менее обнаруживают охоты находиться под опекою духовенства; в то время, наконец, когда в гуманизме зарождается новое светское направление, враждебное схоластическому и аскетическому католицизму средних веков, — словом, в то время, когда вырастают силы, враждебные средневековой католической системе, в XIV и XV вв., сама эта система находится в упадке, и это явление на языке эпохи получает характерное название «порчи церкви в главе и членах».

Влияние религиозной реформации на гуманизм и возрождение последнего в «просвещении» XVIII в.

Не станем рассматривать здесь, в чем собственно состояло это явление. Сущность дела заключалась в том, что католи­ческая церковь чересчур уже была в ту эпоху «царством от мира сего» и стремилась лишь к политическому господству,

 

между тем как в нравственном и умственном отношениях клир все более и более падал, навлекая на себя справедливые нарекания со стороны светского общества. Ввиду этой порчи, конечно, должна была явиться и мысль об исправлении, о реформе, вопрос о которой и делается очередным в созна­нии западноевропейского общества в конце средних веков и начале нового времени. В XVI в. он получил такое значение в жизни, что стал первенствующим культурным вопросом эпохи, и это очень невыгодно отразилось на чисто светском направлении, какое имел гуманизм к концу XV века. При оценке общего значения религиозной реформации мы еще остановимся на этом явлении, т. е. на ослаблении светского направления новой духовной культуры, здесь же напомним только, что ослабление было только временным, и что так называемое «просвещение», или умственное движение ХУШ в., из которого вытекала и вся философия, наука и литература XIX столетия, опять имело светский характер. Собственно говоря, в «просвещении», бывшем второй секуляризацией умственной деятельности после богословских споров и рели­гиозных распрь эпохи реформации и католической реакции, произошло возрождение гуманизма, но только, как мы увидим, осложненное новыми чертами, без чего, впрочем, и не было бы возможности видеть в новой истории какой-либо прогресс.

Состояние политического мира в конце средних веков и в начале нового времени

Закончим этот общий обзор перехода от средних веков к новому времени рассмотрением политического состояния Европы в эту эпоху. В начале XVI в. центральную Европу занимают три большие политические тела: 1) Священная Римская империя немецкой нации, включающая в себя, кроме Германии, и Чехию, и Швейцарию (номинально), и Нидерланды, и восточные окраины Франции, и часть Ита­лии, но раздробленная на массу владений; 2) Польша, господствующая «от моря до моря», и 3) Турция, занявшая грозную позицию в Венгрии. На западе от этого комплекса

 

земель находились Англия (с Ирландией) и Шотландия, Франция, Испания, только что слившаяся из Арагона и Кастилии, и Португалия, к северу — три скандинавских королевства, соединившиеся по кальмарской унии в одно под гегемонией Дании, и сильно ослабленный Польшею Немецкий орден (Пруссия и Ливония), к югу — раздроб­ленная на мелкие владения Италия, к востоку — «Московия» и Крымское ханство, за которыми лежали татарские царства Казанское и Астраханское.

В новое время Западная Европа переходит уже в виде целой системы больших государств с противоположными национальными задачами и противоречивыми экономи­ческими интересами, и в самом конце XV и первых годах XVI в. началась новая эпоха в истории ее международных отношений. В средние века отдельные государства, раздроб­ленные на феодальные владения, сравнительно редко вели войны друг с другом, так что больших общеевропейских войн, какие происходили в новое время, в средние века не было и не могло быть. Международные столкновения, начавшие захватывать сразу несколько государств, сделались возможными лишь после того, как произошло политическое объединение отдельных стран под властью национальных королей. Европейские государи, которые раньше боролись главным образом с непокорными вассалами, теперь стали обращать свое внимание преимущественно на то, чтобы не дать кому-либо из соседей усилиться и сделаться опас­ным их интересам. Заботясь об этом, они начали вступать между собою в союзы с той целью, чтобы общими силами препятствовать опасному возвышению одного какого-нибудь государства. Из такого положения дел мало-помалу возникла сознательная идея «политического равновесия», которую пытались даже положить в основу правильной системы международных отношений. С другой стороны, такое поло­жение дел требовало более частых и даже постоянных сношений между отдельными государствами; каждое от­дельное правительство должно было зорко следить за тем, что делалось у соседей, и иметь при иностранных дворах постоянных представителей, которые отстаивали бы

 

интересы своих государей. Благодаря всему этому международные сношения начали даже получать правильную организацию, и возникла так называемая дипломатия.

Родиной идеи политического равновесия и диплома­тического искусства была Италия. Не составляя никогда единого национального королевства, эта страна разделялась на множество совершенно отдельных государств, которые находились в постоянном соперничестве между собою и обе­регали свою самостоятельность друг от друга, что и повело за собою внесение известной систематичности в их взаимные отношения. Итальянские государи и республики с особою охотою поручали дело охранения и защиты своих интересов ученым гуманистам, которые, с своей стороны, возвели порученное им дело на степень настоящего искусства и этим, собственно говоря, положили начало дипломатии нового времени. Эта же политическая раздробленность Италии в то самое время, как в остальной Европе образовались крупные национальные монархии, делала из Апеннинского полу­острова легкую добычу для иностранного завоевания. Новая эпоха в истории международных отношений начинается как раз с так называемых итальянских войн, ознаменовавших конец XV и начало XVI в. И в средние века в Италию постоянно предпринимались походы немецкими королями, носившими корону Священной Римской империи, но это не тревожило других государей. В XIV и XV вв. такие «римские походы», как известно, прекратились, и когда в конце XV в. завоевание Италии было предпринято францу­зами, это вызвало уже целый ряд международных столкно­вений общеевропейского характера. В войнах, вызванных желанием французов, около 1500 г., завладеть Италией, участвовали и императоры Священной Римской империи, и Испания, и Англия, и Швейцария, и мелкие итальянские государства. Соединение при Карле V под одною властью, в начале XVI в., Испании (с Неаполем, Сицилией и Сарди­нией) и Священной Римской империи, нарушавшее полити­ческое равновесие Западной Европы, тоже вызвало ряд войн со стороны Франции, в которых то на одной стороне, то на другой принимали еще участие папа, как светский государь,

 

Англия, Венеция и Швейцария, а также и турки — в союзе с Францией. Это было только началом векового соперни­чества Франции с династией Габсбургов, царствовавших в XVI и XVII вв. в Австрии и в Испании.

Испанию в это время возвысило стечение благоприятных обстоятельств. Только что объединившись вследствие сли­яния Кастилии и Арагона и покорив последнее владение мусульман в Европе (Гренаду), Испания, благодаря откры­тию Америки, приобрела за океаном новые земли, откуда стала вывозить массу драгоценных металлов. По династи­ческим связям в начале XVI в. королю Испании достались богатые Нидерланды, и кроме того он возложил на свою голову корону Священной Римской империи, как потомок уже раньше царствовавшей там династии Габсбургов. В тече­ние всего XVI в. Испания сохраняла это первенствующее положение, но обессиленная дурным управлением, хищни­ческим хозяйством и войнами, в XVII в. она опять превра­тилась во второстепенное государство.

Более прочное значение в ту же эпоху приобрела в поли­тическом мире Европы другая габсбургская держава, Авст­рия. Одной из княжеских династий Германии, из которой в конце средних веков стали выбирать глав Священной Римской империи, удалось путем войн, но особенно при помощи брачных союзов соединить под своею властью Австрию, Штирию, Каринтию, Крайну, Тироль, а также короны св. Вячеслава (Чехию) и св. Стефана (Венгрию),— обширный сплошной комплекс разноплеменных земель на ю.-з. и с.-в. от среднего течения Дуная. Входя западными своими частями в состав Германии, восточными областями Австрия соприкасалась с Польшею и с Турцией, которая у нее даже временно отнимала Венгрию. Защищая цент­ральную Европу от турок, Австрия в то же время играла роль передового германизаторского поста, выдвинувшегося далеко на восток в иноплеменные страны. Ее государи, не имевшие общего титула до самого начала XIX в., избирались в императоры Священной Римской империи немецкой нации, что ставило Австрию во главе всего германского мира.

 

Взаимные отношения западноевропейских государств в XVI в. осложнились еще религиозным расколом, вызванным в католическом мире реформацией XVI в. и сопровождавшимся рядом междоусобий и международных войн с середины XVI до середины XVII в., в которых одни государства выступали в качестве сторонников Рима, другие — в роли защитников протестантизма, о чем у нас будет еще идти речь. Здесь мы только должны обратить внимание лишь на это общее услож­нение международных отношений в рассматриваемую эпоху.

Напор мусульманства

В эту же эпоху весьма грозною и опасною политическою силою сделались для Европы турки. Если на самых западных и самых восточных границах христианского мира, в Испании и на Руси, в конце XV в. была одержана окончательная победа над бывшими магометанскими завоевателями этих стран, маврами и татарами, то с юга, наоборот, на централь­ную Европу двигалась грозная неопасная сила турок, тем более, что европейские государи начали их самих вмешивать в свои войны. Утвердившись на Балканском полуострове, турки совершили еще ряд завоеваний и в Азии, и в Африке (Египет), и в Европе, создав таким образом громадную державу, которая стала представлять серьезную опасность для соседних наций. Современник Карла V, султан Сулейман, захватил Белград и, разбив (при Могаче) чешско-венгерское войско, занял Венгрию, после чего ему уже ничего не стоило сделать нападение на самую Вену. Правда, попыт­ка турок владеть этим городом окончилась для них неудачею (1529), но они все-таки остались в Венгрии и оттуда посто­янно грозили австрийским наследственным владениям, а с ними и всей Германии. Опасность со стороны мусульман существовала и для других владений Карла V. На севере Африки утвердились морские разбойники, которые не толь­ко грабили корабли христиан на Средиземном море, но и нападали на испанские и итальянские берега с целью грабежа и увода мирных жителей для продажи в рабство. Держава Карла V должна была напрягать все свои силы

 

в этой борьбе с мусульманским миром. Для враждовавшей с Карлом V Франции затруднения, возникавшие на востоке и юге его империи, были весьма выгодны; Франция даже воспользовалась этими обстоятельствами для нового завоева­ния Италии уже в прямом союзе с Турцией.

Образование национальных государств на Западе

Что касается до внутреннего политического строя европей­ских наций, то в эту переходную от средних веков в новое время эпоху он характеризуется падением феодализма и усилением государственного начала. Сущность этого про­цесса заключалась в объединении мелких политических организмов в более крупные, в превращении феодальных сеньеров из помещиков-государей лишь в привилегирован­ное сословие подданных короля и в замене именно отноше­ниями подданства прежних отношений феодальной иерар­хии сеньеров и вассалов. Стоит только припомнить, чем был феодализм*, для того чтобы представить себе и сущность процесса политической дефеодализации, начавшейся в кон­це средних веков.

Сословная монархия и начало абсолютизма

Западноевропейское государство переходит из средних веков в новое время в форме сословной монархии: период растворения государства в обществе (феодальная эпоха) уже был пережит, период поглощения общества государством (эпоха королевского абсолютизма) был еще впереди. Время сословной монархии — это XIV и XV вв.; в XVII и XVIII столетиях уже торжествует королевский абсолютизм; XVI век является переходным от одной системы к другой. Перед этими пятью столетиями формируется, торжествует и падает политический феодализм, разделивший верховную власть между аристократическими элементами общества; конец же XVIII века знаменуется переворотом, открывающим эпоху

 

* См. выше, стр. 163.

 

участия бессословного общества в верховной власти. Из главных стран Европы одна Англия не знала ни феодаль­ного раздробления с расхищением верховной власти сеньерами, ни королевского абсолютизма с устранением общест­венных сил от участия в государственных делах. В Англии средневековая сословная монархия постепенно перешла в новую монархию конституционную, сделавшуюся образ­цом, которому стали подражать континентальные страны Запада после французской революции. И здесь, как и везде, обе формы общественного участия в государственной власти не только гарантировали участвующим элементам известную независимость в тех или других делах от какой бы то ни было неограниченной воли, но и давали им возможность осуществлять при помощи государственного принуждения социальные стремления отдельных сословий и классов. В но­вейшее время стали требовать подобной же гарантии и подоб­ной же возможности и чисто демократические стремления.

Сословно-представительные учреждения возникли во всех западноевропейских государствах. Характерными их чертами являются при всех различиях между ними: участие общества через своих представителей в государственных сеймах, куда раньше являлись лишь по личному праву, разделение этих сеймов на сословные палаты, издание законов и установле­ние налогов не иначе, как с согласия представителей сосло­вий. Из этих черт представительная система и законода­тельная власть с правом вотирования налогов перешли и в конституционную монархию новейшего времени, как основные условия политической свободы, но сословный характер старых государственных сеймов уступил место в новых конституциях иному началу. Везде, далее, право участия в собраниях государственных чинов принадлежало не всем сословиям, а главным образом лишь духовенству, дворянству и горожанам, в лучшем же случае, — как это было в Англии, где рано стало падать сословное начало, — только известному общественному классу, обладавшему определенным имущественным цензом. Сословность госу­дарственных сеймов с устранением из них народной массы делала из них орудие, с помощью которого высшие классы

 

общества могли осуществлять свои социальные стремления часто в ущерб народным интересам. Стоит, напр., отметить, что ухудшение быта крестьян и даже прямое их закрепо­щение в Германии, в Венгрии, в Польше, в Дании было делом местных сословных сеймов, или что английский парламент принимал деятельное участие в обезземелении крестьян. Поэтому собрания государственных чинов не поль­зовались доверием и поддержкою народных масс, и это было одною из причин их бессилия в борьбе с королевскою властью. Другим условием их бессилия в этой борьбе был междусословный антагонизм: существуя в самой социальной жизни, он переносился и в собрания сословных предста­вителей. Каждый «чин» отстаивал только свои интересы, игнорируя интересы других «чинов», и в этом отношении особенную роль играло своекорыстное и высокомерное поведение дворянства, которое не хотело ничем жертвовать для государства и смотрело с презрением на третье сословие, т. е. на горожан. Главное исключение из общего правила составляет и тут английский парламент, в нижней палате которого слились воедино разные социальные элементы, в общем весьма солидарно отстаивавшие свои права и инте­ресы. Всем этим учреждениям приходилось выдерживать борьбу с королями на почве вопроса о взаимном разделе между ними власти, и борьба эта имела различный исход. В некоторых случаях сеймы добивались полного перевеса над короной, превращавшейся тогда в своего рода высшую магистратуру аристократических республик (в Польше, одно время в Дании и Швеции), и поддерживали принципы избирательной монархии (что наблюдается еще в Чехии и Венгрии). Но это были исключения, да и из них одна только Польша удержалась до конца в положении аристо­кратической республики с пожизненным королем во главе. В других странах собрания государственных чинов позднее или совсем прекратились, как то было во Франции, в Испа­нии, в Дании и в одной части немецких княжеств, или продолжали существовать (в габсбургских землях, в другой части немецких княжеств, в Швеции) без действительного значения в государстве.

 

Падение сословно-представительных учреждений, вырос­ших на почве католико-феодального и муниципального быта средних веков, знаменует собою, конечно, и упадок взростившего их быта, равно как нарождение новой силы, нашедшей опору в объединении сословий под общим знаменем национальности. Переход от средней истории к новой отмечен еще, как уже было упомянуто, образованием больших наций под главенством королей. В феодальную эпоху король был вершиною феодальной лестницы сеньеров, «первым между равными», а его власть опиралась на фео­дальную присягу вассалов и на крупное землевладение (на домены): так, по крайней мере, смотрели на короля феодалы. В народе сохранялось, однако, иное понимание монархи­ческой власти, представлялась ли она как продолжение власти абсолютных римских цезарей, что было, напр., во Франции, или как наследие, оставленное прежними герман­скими королями, вождями народа, что и на самом деле имело место в Англии. К этому присоединялся еще взгляд церкви на божественное помазанничество государей. Сами короли, наконец, не хотели мириться с тем положением в государстве, какое стремились создать для них феодальные элементы общества. Борясь за свое право, монархия опиралась на юристов, которые очень рано (в XII—ХШ вв.) извлекли из римского права учение об абсолютизме королевской власти: «что благоугодно государю, то имеет силу закона». В конце средних веков итальянские князья подали на деле пример европейским королям, чем они впредь должны были быть. Действительно, итальянский князь конца средних веков и начала нового времени был не феодальный сеньер, т. е. не государь-помещик, и не феодальный король, т. е. не все­общий сюзерен, и лишь «первый между равными». В город­ских общинах Италии, как, впрочем, и вообще в городских общинах, сбросивших с себя феодальное иго и устроивших у себя республиканское правление, впервые появилась верховная власть без земельной основы, и она-то мало-помалу перешла к князьям, когда в итальянских городах повторилась история античной тирании на почве борьбы знати и простого народа. Итальянский принципат,

 

опирав­шийся на народное признание и на вооруженную силу, переносил на себя неограниченную верховную власть город­ской республики, не нуждаясь ни в крупном землевладении, ни в вассалах, а Маккиавелли в начале XVI в. в своем трактате «Государь», — столь популярном у королей эпохи, — создал и теоретическое обоснование этой власти. Короли заимствовали у итальянских князей практику абсолютизма и усвоили его теорию, которую в иной только форме пов­торил в конце того же века Боден, приглашавший монархов стать выше сословий и партий в качестве представителей государственного единства. Идея абсолютизма была приме­нена к сословно-представительным учреждениям, и им предстояло либо исчезнуть, либо сохраниться только под условием отказа от своих традиций, прав и притязаний. Местные и временные условия решили судьбу этих учреж­дений в разных случаях различным образом, но в общем победа осталась за королевскою властью, которая сделалась в первой половине нового времени абсолютною.

Абсолютизм был формою, в которую именно в первые два века новой западноевропейской истории вылилось государ­ственное начало, одержавшее победу над средневековыми силами католицизма и феодализма. На всю новую историю мы поэтому имеем право смотреть, как на эпоху постепенного разрушения католико-феодальных культурных и общест­венных отношений силами, искавшими выхода из узких и тесных рамок средневекового быта, и этими силами оказа­лись наиболее отрицавшиеся феодализмом и католицизмом начала, во-первых, принцип государства, как общественного установления, существующего для общего блага и пользую­щегося независимою верховною властью, во-вторых, прин­цип личности, как существа, имеющего право на внешнюю и внутреннюю свободу. Феодализм разлагал государство на частные владения, в которых верховная власть была лишь своего рода придатком землевладения, и превращал народ­ную массу в прикрепленных к земле оброчников землевла­дельца, а католицизм посягал на независимость государства, взяв, вместе с тем, под свою безусловную опеку и духовную сторону личной жизни. Государство нового времени выросло

в борьбе с враждебными ему силами феодализма и католи­цизма, частью одержав над ними победу и перенесши на себя отнятые у них права, т. е. ставши на их место, частью вступив с ними в компромисс и оставив за ними их привилегии, другими словами, само признавши некоторые их принципы. В этой своей борьбе государственная власть опиралась на индивидуальные и массовые силы общества, имевшие также свои причины желать поражения аристокра­тии и клира, как двух главных социальных классов феодаль­но-католического строя, и имевшие свои побуждения помогать государственной власти в ее борьбе с этими классами. Из двух союзников, боровшихся с феодально-католическим строем, первые и самые богатые результаты победы выпали, однако, лишь на долю государства, личность же иногда оставалась прямо в проигрыше. Государство, отнявши у феодальной аристократии и у католической церкви те приви­легии, которые были стеснительными для него самого, унаследовало от прежнего строя многие старые права над личностью, прибавив к ним еще новые права, и оставило за названными классами те их привилегии, которые, не стесняя его самого, лежали тяжелым бременем на остальной массе. Все более и более расширяя свою деятельность, оно сдела­лось всепоглощающим политическим организмом, перед которым личность была бессильна, и реальным фактам этого рода соответствовали тогдашние теории абсолютной государ­ственности. Личному развитию, встречавшему помеху в сред­невековых культурно-социальных формах феодализма и ка­толицизма, в новое время пришлось встретиться и с рядом препятствий со стороны государства, не хотевшего знать никакого иного права, кроме своего права. Личность и тут вступала в борьбу за свои права, имея нередко против себя соединенные силы государственной власти, церковной организации и господствующих классов обществ. В истории этой борьбы времена успеха новых культурных и социальных стремлений личности сменялись временами реакции, когда старые, казавшиеся уже побежденными силы снова поднимали голову и начинали попятное движение.