Беккариа Чезаре. О преступлениях и наказаниях

ОГЛАВЛЕНИЕ

ПРИЛОЖЕНИЯ

В приложении издательство сочло целесообразным поместить ряд материалов, свидетельствующих о значении книги Беккариа для нашей страны. В этой связи был выбран отрывок из знаменитой "Литературной переписки" М. Гримма, посвященный Беккариа и его книге.

Сам М. Гримм, "летописец" эпохи просвещения, был тесно связан с Россией. Он формально числился на русской государственной службе, был избран членом Российской академии наук, состоял в интенсив-

248

ной переписке с Екатериной II в качестве ее политического советника.

Приводимый отрывок представляет интерес для современного читателя не только потому, что в нем дается исчерпывающая характеристика Беккариа, как мыслителя европейского масштаба, которому удалось благодаря своей афористично написанной книге во многом способствовать практической реализации гуманистических идей просветителей и стать фактически одним из первых реформаторов уголовного права в Европе.

Наряду с этим он набрасывает довольно выразительную картину состояния законодательства и нравов того времени Европы и высказывает ряд соображений о роли права в вопросах гуманизации современного ему общества и ответственности правителей за судьбы народов и каждого гражданина в отдельности.

Эти соображения остаются и по сей день актуальными для нашей страны, которая переживает период безвременья и мучительно ищет методом проб и ошибок свое место в современном мире.

В приложение включены также два письма А.Нарышкина к Ч. Беккариа с целью показать читателю, какое сильное влияние не только книга, но и сама личность итальянского мыслителя оказывала на представителей высшего света России того времени.

Приводятся и два небольших отрывка из переписки Екатерины II, свидетельствующих об исключи-

249

тельном интересе российской императрицы к идеям Беккариа и о стремлении привлечь его для работы в России.

В качестве непосредственного влияния книги "О преступлениях и наказаниях" на русское уголовное законодательство, одним из источников которого она признавалась, публикуется текст главы X "Об обряде криминального суда" "Наказа" Екатерины II 1767 года. По поводу этой главы "Наказа" имеется собственноручная запись императрицы о том, что она есть не что иное, как перевод из книги Ч. Беккариа, сделанный по ее указанию одним из лучших переводчиков того времени Г.Козицким. Сама Екатерина II писала о "Наказе" госпоже М.-Т. Жоффрен, хозяйке одного из самых блестящих литературных салонов Парижа эпохи просвещения: "... Вы увидите, как я на пользу моей империи обобрала президента Монтескье. Надеюсь, что если бы он с того света увидел меня работающей, то простил бы эту литературную кражу во благо 20-ти миллионов людей, которое из того последует. Он слишком любил человечество, чтобы обидеться тем. Его книга служит для меня молитвенником". Эти же слова можно с полным основанием отнести и к Ч. Беккариа. Из общего числа 526-ти статей "Наказа" 227, то есть половина, посвящены уголовному праву. А из них 114 принадлежат Ч. Беккариа. И хотя положения "Наказа" не были реализованы на практике, именно его глава X, фактически полностью заимствованная у Ч. Беккариа, отчасти получила силу

250

закона, так как при составлении Свода законов Российской империи в период царствования Александра II была включена в число источников главы III "Законов о судопроизводстве по делам о преступлениях и проступках".

Причем, публикуя главу X "Наказа", издательство сочло возможным сохранить ее стиль, чтобы подчеркнуть "вечный разрыв", существующий в нашей стране между провозглашаемыми гуманными и прогрессивными принципами, которые были сформулированы более двухсот лет назад под влиянием идей западноевропейских просветителей и которыми надлежало руководствоваться законодателю и судьям в области уголовного права, и нашей реальностью, как отдаленного, так и совсем недавнего прошлого. Это становится особенно очевидным в условиях чудовищно выросшей в последние годы преступности, что настоятельно ставит вопрос о реформе российского уголовного законодательства.

Приводится также мнение русского юриста второй половины XIX века А. Городисского, исследовавшего творчество Ч.Беккариа, о влиянии его идей на российское уголовное законодательство, а также оценка французским юристом Фаустеном-Эли непреходящего значения гуманистических идей Ч.Беккариа для грядущих поколений.

Перевод с французского языка публикуемых в "Приложении" отрывка из "Литературной переписки" М. Гримма, а также писем Екатерины II и А.Нарыш-

251

кина сделан с текстов, помещенных в C.Beccaria. Dei Delitti e delle Penl. Giulio Einandi editore S.p.A, Torino, 1965.

Тексты главы Х "Наказа" Екатерины II от 30 июля 1767 г. и высказываний А. Городисского и Фаустена-Эли о Ч.Беккариа перепечатываются из книги известного русского государственного деятеля и юриста времен Александра II С.И. Зарудного. — Беккариа "О преступлениях и наказаниях" и русское законодательство". С.-Петербург. 1879.

МЕЛЬХИОР ГРИММ.

"ЛИТЕРАТУРНАЯ ПЕРЕПИСКА"

(запись от 1.08.1765 г.)

Небольшая книжечка "О преступлениях и наказаниях", которую аббат Морелли намеревается перевести на французский язык, наделала много шума в Италии. Ее автор — г-н Беккариа, миланский дворянин, которого одни называют священником, другие — ученым юристом и который по моему глубокому убеждению является в настоящее время одним из самых выдающихся умов современной Европы. Философское брожение умов происходит уже и по другую сторону Альп и приближается к самому очагу религиозных суеверий. Всемогущество абсурда представляет собой повсеместную угрозу. Но если бы даже разуму и удалось, наконец, занять его место, то миру пришлось бы, видимо, сожалеть о преждевре-

252

менности подобной метаморфозы. Просвещенные наблюдатели уверяли меня, что прогресс, проделанный Италией за последние 30 лет, — поразителен. Революционный процесс начался с перевода "Персидских писем". Он нашел живой отклик в Тоскане даже среди простого народа. Сочинения современных французских философов проникли в этот край и способствовали просвещению его обитателей. Они были в числе первых, предпринявших новое издание "Исповеди савойского викария" под названием "Катехизис флорентийских дам". Интересно наблюдать, как в последнее время философия пересекает Ла-Манш и Рейн и одновременно получает все большее распространение во Франции, — несмотря на все потуги суеверий помешать этому, — и оттуда уже шествует по всей Европе.

Не менее примечателен и тот факт, что самый безгласный и робкий язык, который из всех живых европейских языков вне всякого сомнения обладает наименьшей самобытностью, превратился вдруг в язык универсальный. На нем говорит уже весь мир, и он семимильными шагами устремляется к единовластию. Мало того, что он становится повсеместно распространенным, что представители высшего света и писатели щеголяют им по всякому поводу, что его всюду изучают, на нем говорят, им владеют, его коверкают. Он также оказывает воздействие и на другие языки, и мы уже читаем только во французском стиле, написанное по-английски, немецки или итальян-

253

ски. Другими словами, каждый язык нынче потерял свою самобытность и приспособился к строю и оборотам французского языка. Г-н Юм показал пример этого своим соплеменникам; правда, они не признают за ним талантов хорошего писателя.

В Германии эта мода также начинает завоевывать повсеместно поклонников. По той же причине все наши французы заверят вас, что сочинение г-на Беккариа написано превосходно, и я не удивлюсь, если мне скажут, что итальянцы откажут ему в умении писать на собственном языке. Его стиль уже не имеет ничего общего со стилем писателей XVI—XVII вв. Г-н Беккариа пишет по-французски итальянскими словами, подчиняя отточенность фразы ясности изложения. Длинные фразы, унаследованные итальянским языком от латинского, округлость и красота которых были предметом пристального изучения известных писателей двух предыдущих веков, начинают постепенно исчезать из сочинений современных авторов, чтобы уступить место монотонности и коротким фразам французского языка. Так вводя в собственный язык обороты другого языка, пытаются, естественно, придать им и значение этого другого языка, хотя они в собственном языке могут пониматься иначе. И потому, когда г-н Беккариа в ряде мест своей книги пытается употреблять слово "дух" в том смысле, как оно понимается у Монтескье, не следует забывать, что итальянское слово "дух" в родном языке не адекватно по значению своему французскому

254

аналогу. Такая манера письма по крайней мере удобна для французских читателей. Они смогут, ознакомившись лишь поверхностно с иностранным языком, читать на нем, или, вернее, они будут читать нечто французское на языке, полном изящества и благозвучия. Но, отдавая г-на Беккариа на суд его сограждан в том, что касается стиля его сочинения, нельзя не принять его идей, направленных на просвещение и счастье человеческого рода.

Его книга заслуживает быть переведенной на все языки мира. Его принципы должны стать предметом размышлений как правителей, так и философов.

Совсем не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы убедиться, что одним из наиболее очевидных доказательств нашего варварского происхождения является состояние нашего уголовного права. За исключением Англии почти повсеместно в Европе царит жестокость. Во всем наука проповедует хладнокровную и бессмысленную бесчеловечность, что противоречит самому назначению законодательства. Признавая, что Англия в этом отношении опередила континентальную Европу, я не собираюсь утверждать, что ей нечего позаимствовать из книги "О преступлениях и наказаниях". В Англии не применяются пытки к уголовным преступникам. Каждый гражданин имеет право быть осужденным в судебном порядке. Помимо предоставления права обвиняемому на судебную защиту его судит суд присяжных. Им зачитывается закон, а затем факты, касающиеся обвиняемого, с

255

доказательствами его виновности или невиновности. После этого каждый присяжный заседатель объявляет под присягой и с полным беспристрастием, считает ли он обвиняемого виновным или невиновным. Другими словами, он решает, подпадает ли данный случай под действие закона или нет, и соответственно, обвиняемый немедленно заключается под стражу или признается невиновным. Так как дело рассматривается в течение одного судебного заседания, необходимо, чтобы присяжные или судьи собрались вместе для принятия решения. В этот период им не разрешается уединяться, есть и пить до тех пор, пока они не вынесут окончательного вердикта. Это один из самых прекрасных законов из ныне действующих, который обеспечивает каждому гражданину право на рассмотрение его дела в суде. Если и существует механизм, позволяющий предотвращать несправедливость и пристрастность судебных решений, если и есть средство, делающее людей внимательными, справедливыми, милосердными, так это — равенство в положении и условиях между судьями и осужденными, что заставляет судей постоянно взвешивать каждое свое слово и не забывать о превратностях человеческих судеб, о правах гражданина в процессе, которыми он наделяется по закону. Я удивлен, почему г-н Беккариа не упомянул об этой прекрасной стороне британского правосудия в своей книге. Обвиняемый вынужден в одиночку защищаться против всех остальных граждан. Это — существо, лишенное силы в мо-

256

мент борьбы. И потому обвиняемый нуждается в самой широкой защите. И было бы верхом варварства отказать ему в ней; как было бы столь же бесчеловечно не предложить ему защиту. Причем судья должен быть самым рьяным защитником обвиняемого вплоть до того момента, пока не вынесен приговор. Цель любого уголовного судопроизводства заключается в том, чтобы выявлять невиновных, так как иначе всегда были бы лишь виновные, которые не могли бы избежать строгости закона. Я убежден, что нет ни одного вновь назначенного королевского судьи по уголовным делам, который был бы настолько черств, чтобы первые вынесенные им смертные приговоры не вызвали у него сильного эмоционального потрясения. Но в то же время я опасаюсь, что он может и не подходить для своей профессии, и по истечении 6-ти месяцев подпишет смертный приговор, испытывая меньше эмоций, чем банкир, подписывающий вексель. Наука управления состоит не только в том, чтобы воспитывать хорошие нравы, искоренять или ослаблять дурные, но и прежде всего в том, чтобы эффективно и искусно предотвращать апатию населения, которая является следствием этих нравов, хороших или плохих.

Г-н Беккариа ограничивает свое понимание уголовного судопроизводства небольшим числом принципов, наиболее простых и очевидных, которые являются источником всех его идей. Быстрота наказания, невозможность его избежать, закон, общий для

257

всех — вот что гарантирует всегда и везде безопасность любого общества от злодеяний и уголовных преступлений. Суровость наказания по крайней мере бесполезна, если не вредна. Постоянные наблюдения свидетельствуют о том, что чем суровее наказания, тем более жестокими становятся преступления. Г-н Беккариа постулирует принцип, который я уже долгое время вынашивал в своей душе: если общество считает себя вправе лишать жизни одного из своих членов, оно по крайней мере не вправе заставить его страдать от пыток, независимо от совершенного преступления, или вернее общество вправе лишать жизни человека в одном-единственном случае, когда жизнь этого человека представляет опасность для самого существования общества. Во всех остальных случаях смертная казнь в соответствии с буквой закона, есть не что иное, как завуалированное правовыми формальностями убийство. Но существует ли другое право среди людей, кроме права сильнейшего? Следовало бы по крайней мере уяснить себе, что все подобные убийства вредны для общества, так как смерть одного человека всегда наносит обществу ущерб. К тому же подобные убийства неэффективны, поскольку не препятствуют совершению преступлений, и число злодеяний остается почти все время одним и тем же. Все это заставляет констатировать в очередной раз, что нищенская и рабская жизнь, которую труд мог бы обратить на пользу общества, вызывает у людей не больше страха, чем идея смерти. Следовало

258

бы также выяснить, не является ли присущая человеческой природе тайная страсть к совершению безрассудных поступков с риском для жизни причиной того, что казни представляются менее устрашающим средством, чем осознание безысходной перспективы влачить жалкую жизнь, полную тягот и забот. Необходимо также понять, что наказание должно быть адекватным преступлению. Ведь отсутствие дифференцированности наказаний по степени строгости стимулирует несчастных, решившихся на преступления, наносить обществу максимальный вред, несмотря на то, что для достижения своих злонамеренных целей они могли бы вполне ограничиться нанесением гораздо меньшего ущерба. Я отдаю себе отчет в том, что более просвещенное уголовное судопроизводство не в состоянии избавить человеческое общество от преступлений. Мне совершенно ясно и то, что несчастный, повешенный или колесованный за свершенные злодеяния, сможет, вероятно, без особого труда доказать нам, что, принимая во внимание все объективные обстоятельства, природу и взаимосвязь событий с момента его рождения до казни, ему не оставалось ничего лучшего, чем закончить свои дни на виселице, или быть колесованным. Но такая печальная защитительная речь лишь подтверждает ту истину, к сожалению, бесспорную, что человеческой мудрости не дано предупредить неизбежности свершения зла. Эта речь показала бы также, что искусство избегать преступлений и уменьшать число преступников зави-

259

сит от великой науки направлять деятельность людей на благие дела» а также от тех принципов, которыми руководствуется просвещенное и эффективное управляющее правительство. Но как бы то ни было, остается только пожелать, чтобы все законодатели Европы использовали идеи г-на Беккариа для искоренения варварства, царящего в наших судах. Хотелось бы также верить, что если бы судьи парижского парламента и посвятили бы несколько своих заседаний реформе уголовной юстиции королевства в соответствии с принципами нашего миланского философа, то заслужили бы самую большую похвалу всей нации, а королю показали бы больше рвения и преданности, чем заботясь о спасении души урсулинской монахини из Сен-Клу и упрекая всех и вся в том, о чем сами судьи никогда не имели ясного представления.

Г-н Л'Аверди, ныне государственный министр и генеральный контролер, в бытность советником парламента, сочинил труд по уголовному праву, который небезынтересно сравнить с книгой г-на Беккариа, чтобы выявить различия между ними. Например, в книге французского юриста вы найдете длинную главу о преступлении, о котором миланский философ просто-напросто забыл: речь идет о магии. И это не потому, что он ничем не обязан Франции. Наоборот, без "Духа законов" книга г-на Беккариа никогда бы не появилась. И читая ее, вы сможете убедиться, что семена великого творения упали на благодатную по-

260

чву. Вы не найдете у миланского философа масштабности и проявлений гениальности г-на Монтескье. Но вы найдете у него ум просвещенный, глубокий, точный и проникновенный. Вы убедитесь в исключительной утонченности его души, столь нежной и столь чувствительной, столь сильно стремящейся сделать людей счастливыми, что вас невольно охватят те же сильные чувства, которые вдохновили автора на написание этой книги. К тому же она относится к числу тех немногочисленных ценных творений, которые заставляют думать. В ней нет ни одного вопроса, представляющего интерес, который не вызвал бы у вас желания поразмышлять. И конечно, все то, о чем в ней говорится, кажется столь верным, столь соответствующим здравому смыслу и разуму, что вы верите, будто читаете собственные мысли и собранные воедино общепризнанные истины. И прочитав книгу, уже начинаете размышлять, а не удивляться тому, насколько судебная практика далека от принципов правосудия.

К несчастью, взгляды миланского философа все еще в новинку для большинства людей. И начиная с палача, сформулировавшего уголовные законы непобедимого Карла V, и вплоть до секретаря турнелльской судебной палаты, подписывающего приговоры, ни один служитель правосудия не обладал душой Беккариа. И даже новые, довольно примечательные обвинения в неуважительном отношении к законодательству не смогут помешать этой небольшой непоч-

261

тительной книжице иметь успех и по праву приобрести в скором времени очень большую известность.

Книга уже была переиздана несколько раз. Перелистывая одно из этих изданий, я увидел, что автор добавил несколько новых и превосходных глав. Он подверг свое сочинение тщательной переработке и сделал несколько удачных изменений. В одном из добавлений к главе о несостоятельных должниках он упрекает себя в слишком суровом отношении к ним в предыдущих изданиях. Он пишет "Я всегда уважал религию, а меня называли безбожником, я всегда защищал право, а меня обвиняли в неуважении к закону, я имел несчастье в этом месте оскорбить человечество, но никто не упрекнул меня за это". Пусть вам служит утешением, г-н Беккариа, что везде все одинаково, и у вас и у нас. Примите, как должное, что люди похожи друг на друга. И где вы видели, чтобы кого-то интересовала судьба человечества?

ПИСЬМО ЕКАТЕРИНЫ II

И.П. ЕЛАГИНУ (1766 г.)1

Речь идет об авторе одной итальянской книги: "Трактат о преступлениях и наказаниях". Она переведена почти на все языки. Он — священник, а может

1 Елагин Иван Перфильевич (1725–1794) - сенатор, гофмейстер, управляющий театрами. Состоял в "кабинете при собственных Ее Величества делах у принятия челобитен".

262

быть и не священник, по имени Беккариа. Проживает во Флоренции. Говорят, он работает на графа Фирмиана 1. Его книга вышла в 1765 г. и 6 месяцев спустя в Италии появилось уже три ее издания. Во Франции его книга запрещена за неуважение к законодательству. Это новый вид преступления. Но было бы желательно познакомиться с принципами г-на Беккариа, который не решился поставить свое имя на титуле своего произведения.

ПИСЬМО ЕКАТЕРИНЫ II

И.П. ЕЛАГИНУ (1766 г.)

...Что касается маркиза Беккариа, я хотела бы, чтобы ему выделили необходимую сумму для путешествия, и если тысячи дукатов окажется недостаточно, то сверх того на расходы по его содержанию. После того, как он прибудет сюда, можно с ним встретиться, и, разумеется, он не должен испытывать никаких затруднений. Он будет заниматься тем, что уже сам выбрал, опубликовав свой труд, и будет полагаться только на меня и то лицо, к которому я буду обращаться с поручениями для него.

1 Фирмиан Карл Иосиф (1716–1782) – граф, австрийский посланник в Неаполе, с 1756 г. - министр в Ломбардии. Поборник просвещения и покровитель искусств. Оставил библиотеку в 40 тыс. томов.

263

ПИСЬМО АЛЕКСЕЯ НАРЫШКИНА1

К Ч.БЕККАРИА

Флоренция, 12.03.1771

Месье,

Я надеюсь, что не оскорблю Вашего достоинства, если сообщу Вам, что я польщен знакомством с Вами. Благодаря чистоте Ваших высоких помыслов, Вам без сомнения принадлежат сердца тех, кто по достоинству оценил Ваши принципы. И самое важное из того, что я вынес во время своего путешествия по Италии, стало знакомство с Вами. И мне приятно сообщить Вам об этом лично по возвращении во Флоренцию. А пока я, как житель северной страны, про которую говорят, что там с человека необходимо содрать кожу, чтобы исторгнуть из него проявление чувств, прошу Вас разрешить мне иметь Ваш портрет. Правда, на такую просьбу можно было бы возразить: а если у художника нет портрета, чтобы сделать копию для просителя? Неужели в этом случае проситель хочет, чтобы тот, кто работает на благо своей страны, на благо всего человечества, тратил свое драгоценное время на позирование, чтобы доставить удовольствие тому, кто едва лишь знаком с ним? И даже то уважение, которое просящий испытывает к Вам, не сможет отвести упрек, который ему

1 Нарышкин Алексей Васильевич (1742–1800) – сенатор, член российской Академии наук. Участвовал в переводах из "Энциклопедии" Дидро и Д'Аламбера.

264

в этой связи мог бы быть брошен, ибо если все, кто относится к Вам с благоговением, и те, кто должны относиться к Вам с благоговением, попросят о том же самом, у Вас не будет другого занятия, кроме как позировать для портретов. Но я надеюсь, что друг человечества захочет проявить к своим почитателям снисхождение, пропорциональное расстоянию, которое его отделяет от стран их проживания.

И еще чуть больше снисхождения для жителя страны, где возводят в принцип законы, которые Вам продиктовала любовь к человеческому роду.

С глубочайшим уважением,

Ваш покорнейший слуга,

Алексей Нарышкин

ПИСЬМО АЛЕКСЕЯ НАРЫШКИНА

К Ч. БЕККАРИА

Э ля Шапель, 2.05.1773

Глубокоуважаемый маркиз,

Если Вы еще не забыли, что однажды некий Нарышкин имел счастье познакомиться с Вами, то Вы без сомнения помните, что это знакомство произвело на него неизгладимое впечатление. Ваши сочинения и гуманизм вызвали во мне глубочайшие чувства, которые навсегда запечатлелись в моем сердце. Я бесконечно счастлив лицезреть и знать человека своей мечты. И единственная уважительная причина, поче-

265

му я столь долго не беспокоил Вас своими каракулями, заключается в уважении к Вашему времени и занятиям и в убежденности, что не следует досаждать тому, кого уважаешь. Кроме того, бесконечно путешествуя из страны в страну, я понимал, что не смогу Вам быть чем-то полезным, и не имел, что интересного Вам сообщить. Повсюду, где бы я ни был, я видел больше проявлений чувств и воображения, нежели ума и здравого смысла, глупости больше, чем мудрости, лжи больше, чем правды. И тем не менее зла меньше, чем добра, и если я ошибаюсь в этой оценке человеческой расы, мне все равно нравится эта идея, как и та, что люди могут стать лучше благодаря хорошим законам, и однажды они станут такими, и я Вам признаюсь в этих идеях. Но свет Ваших идей гораздо ярче и проникает гораздо глубже, чем мои. Я вновь повторяю, дорогой маркиз, что во время моих бесконечных скитаний мне нечего Вам сказать без опасения Вам наскучить. Я не имею права и еще меньше причин досаждать Вам по пустякам. Но когда я вернусь домой и буду вести более оседлый образ жизни, чем за границей, моей родине могут потребоваться мои услуги. И в этом случае я осмелюсь, может быть, время от времени беспокоить Вас, так как мне кажется, я буду иметь на это какое-то право. Это право Вы мне отчасти предоставили благодаря своей дружбе, которую Вы пожелали мне засвидетельствовать. С другой стороны, этим правом меня наделяет собственное сердце, которое отдано

266

Вам, навечно. И переписка с Вами доставит мне пользу и удовольствие. А пока я буду Вам бесконечно признателен, если Вы захотите мне сообщить то, что вышло из-под Вашего пера с момента нашего расставания. Написали ли Вы вторую часть своего труда о стиле? Для передачи мне Ваших творений можно использовать короткий и простой путь. Если Вы пожелаете, Вы можете их отправить в Ливорно, г-ну Рутерфорду, агенту русского двора, или г-ну Дику, английскому консулу. И тот, и другой доставят мне все, что Вы направите в мой адрес. Я останусь здесь еще 6 недель и 20-го июня покину эту страну, чтобы вернуться домой. Будьте всегда счастливы и вспоминайте иногда, г-н маркиз, Вашего искреннего и покорнейшего слугу.

Алексей Нарышкин

ГЛАВА X "НАКАЗА" ЕКАТЕРИНЫ II

30 ИЮЛЯ 1767 г.,

ДАННОГО КОМИССИИ О СОЧИНЕНИИ

ПРОЕКТА НОВОГО УЛОЖЕНИЯ

(Поли. собр. зак. Рос. Имп. № 12949)

143. Мы здесь не намерены вступать в пространное исследование преступлений, и в подробное разделение каждого из них на разные роды, и какое наказание со всяким из сих сопряжено. Мы их выше сего разделили на четыре рода: в противном случае мно-

267

жество и различие сих предметов, также разные обстоятельства времени и места ввели бы нас в подробности бесконечные. Довольно будет здесь показать: 1) начальные правила самые общие и 2) погрешности самые вреднейшие.

144. Вопрос I. Откуда имеют свое начало наказания и на каком основании утверждается право наказывать людей.

145. Законы можно назвать способами, коими люди соединяются и сохраняются в обществе и без которых бы общество разрушилось.

146. Но не довольно было установить сии способы, кои сделались залогом; надлежало и предохранить оный: наказания установлены на нарушителей.

147. Всякое наказание несправедливо, как скоро оно не надобное для сохранения в целости сего залога.

148. Первое следствие из сих начальных правил есть сие, что не принадлежит никому кроме одних законов определять наказание преступлениям; и что право давать законы о наказаниях имеет только один законодатель, как представляющий во своей особе все общество соединенное, и содержащий всю власть во своих руках. Отсюда еще следует, что судьи и правительства, будучи сами частию только общества, не могут по справедливости, ниже под видом общего блага, на другого какого-нибудь члена общества наложить наказания законами точно не определенного.

149. Другое следствие есть, что Самодержец, представляющий и имеющий во своих руках всю

268

власть, обороняющую все общество, может один издать общий о наказании закон, которому все члены общества подвержены; однако он должен воздержаться, как выше сего в 99-ом отделении сказано, чтобы самому не судить: по чему и надлежит ему иметь других особ, которые бы судили по законам.

150. Третье следствие: когда бы жестокость наказаний не была уже опровергнута добродетелями, человечество милующими, то бы к отриновению оной довольно было и сего, что она бесполезна и сие служит к показанию, что она несправедлива.

151. Четвертое следствие: судьи, судящие о преступлениях потому только, что они не законодавцы, не могут иметь права толковать законы о наказаниях, так кто же будет законный оных толкователь? Ответствую на сие: Самодержец, а не судья; ибо должность судьи в том едином состоит, чтоб исследовать: такой-то человек сделал ли или не сделал действия противного закону?

152. Судья, судящий о каком бы то ни было преступлении, должен один только силлогизм или сорассуждение сделать, в котором первое предложение, или посылка первая, есть общий закон: второе предложение, или посылка вторая, изъявляет действие, о котором дело идет, сходное оное с законами или противное им? заключение содержит оправдание или наказание обвиняемого. Ежели судья сам собою, или убежденный темностью законов, делает больше одно-

269

го силлогизма в деле криминальном, тогда уже все будет неизвестно и темно.

153. Нет ничего опаснее, как общее сие изречение: надлежит в рассуждении брати смысл или разум закона, а не слова.

Сие не что иное значит, как сломить преграду, противящуюся стремительному людских мнений течению.

Сие есть самая непреоборимая истина, хотя оно и кажется странно уму людей, сильно поражаемых малым таким настоящим непорядком, нежели следствиями, далече еще отстоящими, но чрезмерно больше пагубными, которые влечет за собою одно ложное правило, каким народом принятое.

Всякий человек имеет свой собственный ото всех отличный способ смотреть на вещи, его мыслям представляющиеся. Мы бы увидели судьбу гражданина, применяемую переносом дела его из одного Правительства в другое, и жизнь его и вольность на удачу зависящую от ложного какого рассуждения или от дурного расположения его судьи. Мы бы увидели те же преступления, наказуемые различно в разные времена тем же Правительством, если захотят слушаться не гласа непременяемого законов неподвижных, но обманчивого непостоянства самопроизвольных толкований.

154. Не можно сравнить с сими непорядками тех погрешностей, которые могут произойти от строгого и точных слов придержащегося изъяснения законов

270

о наказаниях. Сии скоро преходящие погрешности обязуют законодавца сделать иногда в словах закона, двоякому смыслу подверженных, легкие и нужные поправки, но по крайней мере тогда еще есть узда, воспрещающая своевольство толковать и мудрствовать, могущее учиниться пагубным всякому гражданину.

155. Если законы не точно и твердо определены и не от слова в слово разумеются; если не та единственная должность судии, чтоб разобрать и положить, которое действие противно предписанным законам или сходно с оными, если правило справедливости и несправедливости, долженствующее управлять равно действия невежи, как и учением просвещенного человека, не будет для судии простой вопрос о учиненном поступке: то состояние гражданина странным приключениям будет подвержено.

156. Имея законы о наказаниях, всегда от слова в слово разумеемые, всяк может верно выложить и знать точно непристойности худого действия, что весьма полезно для отвращения людей от оного; и люди наслаждаются безопасностью, как до их особы, так и до имения их принадлежащею; чему так и быть надобно, для того, что сие есть намерение и предмет, без которого общество рушилось бы.

157. Ежели право толковать законы есть зло, то также есть зло и неясность оных, налагающая нужду толкования. Сие неустройство тем больше еще, когда

271

они написаны языком народу неизвестным, или выражениями незнаемыми.

158. Законы должны быть писаны простым языком, и уложение, все законы содержащие, должно быть книгою весьма употребительною, и которую за малую цену достать можно было на подобие букваря. В противном случае, когда гражданин не может сам собой узнать следствий, сопряженных с собственными своими делами и касающихся до его особы и вольности, то будет он зависеть от некоторого числа людей, взявших к себе в хранение законы и толкующих оные.

Преступления не столь часты будут, чем больше число людей уложение читать и разумети станут. И для того предписать надлежит, чтобы во всех школах учили детей грамоте попеременно из церковных книг и из тех книг, кои законодательство содержат.

159. Вопрос II. Какие лучшие средства употреблять, когда должно взяти под стражу гражданина, также открыть и изобличить преступление?

160. Тот погрешит против безопасности личной каждого гражданина, кто правительству, долженствующему исполнять по законам, и имеющему власть сажать в тюрьму гражданина, дозволить отнимать у одного свободу, под видом каким маловажным, а другого оставлять свободным, несмотря на знаки преступления самые ясные.

161. Брать под стражу есть наказание, которое от всех других наказаний тем разнится, что оно по не-

272

обходимости предшествует судебному объявлению преступления.

162. Однако же наказание сие не может быть наложено, кроме в таком случае, когда вероятно, что гражданин в преступление впал.

163. Чего ради закон должен точно определить те знаки преступления, по которым можно взять под стражу обвиняемого и которые подвергали бы его сему наказанию, и словесным допросам, кои также суть некоторый род наказания. Например:

164. Глас народа, который его винит; побег его; признание, учиненное им вне суда; свидетельство сообщника, бывшего с ним в том преступлении; угрозы и известная вражда между обвиняемым и обиженным; самое действие преступления и другие подобные знаки довольную могут подать причину, чтобы взять гражданина под стражу.

165. Но сии доказательства должны быть определены законом, а не судьями, которых приговоры всегда противоборствуют гражданской вольности, если они не выделены на какой бы то ни было случай из общего правила, в уложении находящегося.

166. Когда тюрьма не столько будет страшна, сиречь, когда жалость и человеколюбие войдут в самые темницы, и проникнут в сердца судебных служителей; тогда законы могут довольствоваться знаками, чтоб определить взять кого под стражу.

168. Взять человека под стражу не что иное есть, как хранить опасно особу гражданина обвиняемого,

273

доколь учинится, известно виноват ли он или невиновен. И так, содержание под стражею должно длиться сколь возможно меньше, и быть столь снисходительно, сколь можно. Время оному надлежит определить по времени, которое требуется ко приготовлению дела к слушанию судьями. Строгость содержания под стражею не может быть иная никакая, как та, которая нужна для пресечения обвиняемому побега или для открытия доказательств во преступлении. Решить дело надлежит так скоро, как возможно.

169. Человек, бывший под стражею и потом отправдавшийся, не должен чрез то подлежать никакому бесчестию. У римлян сколько видим мы граждан, на которых доносили пред судом преступления самые тяжкие, после признания их невиновности, почтенных потом и возведенных на чиноначальства очень важные.

170. Тюремное заключение есть следствием решительного судей определения и служит вместо наказания.

171. Не должно сажать в одно место: 1) вероятно обвиняемого в преступлении, 2) обвиненного в оном и 3) осужденного. Обвиняемый держится только под стражею, а другие два в тюрьме, но тюрьма сия одному из них будет только часть наказания, а другому самое наказание.

172. Быть под стражею не должно признавать за наказание, но за средство хранить опасно особу об-

274

виняемого, которое хранение обнадеживает его вместе и о свободе, когда он невиновен.

173. Быть под стражею военной никому из военных не причиняет бесчестия, таким же образом и между гражданами почитаться должно быть под стражею гражданскою.

174. Хранение под стражею переменяется в тюремное заключение, когда обвиняемый сыщется виноватым. И так надлежит быть разным местам для всех трех.

175. Вот предложение общее для выкладки, по которой об истине содеянного беззакония увериться можно примерно: когда доказательства о каком действии зависят одни от других, то есть когда знаков преступления ни доказать ни утвердить истины их инако не можно как одних чрез другие, когда истина многих доказательств зависит от истины одного только доказательства; в то время, число доказательств ни умножает, ни умаляет вероятности действия по тому, что тогда сила всех доказательств заключается в силе того только доказательства, от которого другие все зависят; и если сие одно доказательство будет опровержено, то и все прочие вдруг с оным опровергаются. А ежели доказательства не зависят одно от другого, и всякого доказательства истина особенно утверждается, то вероятность действия умножается по числу знаков, для того, что несправедливость одного доказательства не влечет за собой несправедливости другого. Может быть кому, слушая

275

сие покажется странно, что Я слово вероятность употребляю, говоря о преступлениях, которые должны быть несомненно известны, чтоб за оные кого наказать можно было. Однако же при сем надлежит примечати, что моральная известность есть вероятность, которая называется известностью для того, что всякий благоразумный человек принужден оную за таковую признать.

176. Можно доказательство преступлений разделить на два рода, на совершенные и несовершенные. Я называю совершенными те, которые исключают уже все возможности к показанию невинности обвиняемого; а несовершенными те, которые сей возможности не исключают. Одно совершенное доказательство довольно утвердить, что осуждение, чинимое преступнику, есть правильное.

177. Что же касается до несовершенных доказательств, то надлежит быть их числу весьма великому для составления совершенного доказательства. Сиречь надобно, чтоб соединение всех таких доказательств исключало возможность к показанию невинности обвиняемого, хотя каждое порознь доказательство оные и не исключает.

177. Прибавим к сему и то, что несовершенные доказательства, на которые обвиняемый не ответствует ничего, что бы довольно было к его оправданию, хотя невинность его и должна бы ему подать средства к ответу, становятся в таком случае уже совершенными.

276

178. Где законы ясны и точны, там долг судьи не состоит ни в чем ином, как вывесть наружу действие.

179. В изысканиях доказательств преступления надлежит иметь проворство и способность; чтоб вывесть из сих изысканий окончательное положение, надобно иметь точность и ясность мыслей; но чтобы судить по окончательному сему положению, не требуется больше ничего, как простое здравое рассуждение, которое вернейшим будет предводителем, нежели все знание судьи, приобыкшего находить везде виноватых.

180. Ради того сей закон весьма полезен для общества, где он установлен, который предписывает всякого человека судить через равных ему, ибо когда дело идет о жребии гражданина,, то должно наложить молчание всем умствованиям, вперяемым в нас от различия чинов и богатства или счастия; им не надобно иметь места между судьями и обвиняемым.

181. Но когда преступление касается до оскорбления третьего, тогда половину судей должно взять из равных обвиняемому, а другую половину из равных обиженному.

182. Тако ж и то еще справедливо, чтобы обвиняемый мог отрешить некоторое число из. своих судей, на которых он имеет подозрение. Где обвиняемый пользуется сим правом, там виноватый казаться будет, что он сам себя осуждает.

183. Приговоры судей должны быть народу ведомы, так как и доказательство преступлений, чтобы

277

всяк из граждан мог сказать, что он живет под защитою законов; мысль, которая подает гражданам ободрение, и которая больше всех угодна и выгодна самодержавному Правителю, на истинную свою пользу прямо взирающему.

184. Вещь очень важная во всех законах есть точно определить начальные правила, от которых зависит имоверность свидетелей и сила доказательства всякого преступления.

185. Всякий здравого рассудка человек, то есть которого мысли имеют некоторую связь одна с другими, и которого чувствования сходствуют с чувствованиями ему подобных, может быть свидетелем. Но вере, которую к нему иметь должно, мерою будет причина, для коей он захочет правду сказать или не сказать. Во всяком случае свидетелям верить должно, когда они причины не имеют лжесвидетельствовать.

186. Есть люди, которые почитают между злоупотреблениями слов, вкравшимися и сильно уже вкоренившимися в житейских делах, достойными примечания то мнение, которое привело законодавцев уничтожить свидетельство человека виноватого, приговором уже осужденного. Такой человек почитается граждански мертвым, говорят законоучители; а мертвый никакого уже действия произвести не может.

Если только свидетельство виноватого осужденного не препятствует судебному течению дела, то для чего не дозволить и после осуждения, в пользу истины и ужасной судьбины несчастного, еще мало времени,

278

чтоб он мог или сам себя оправдать, или и других обвиненных, ежели только может представить новые доказательства, могущие переменить существо действия.

187. Обряды нужны в отправлении правосудия; но они не должны быть никогда так законом определены, чтобы когда-нибудь могли служить к пагубе невинности; в противном случае они принесут с собою великие бесполезности.

188. Чего для можно принять во свидетели всякую особу, никакой причины не имеющую к ложному послушествованию. По сему вера, которую к свидетелю иметь должно, будет больше или меньше в сравнении ненависти или дружбы свидетелевой к обвиняемому, также и других союзов или разрывов, находящихся между ими.

189. Одного свидетеля не довольно для того, что когда обвиняемый отрицается от того, что утверждает один свидетель, то нет тут ничего известного, и право, всякому принадлежащее, верить ему, что он прав, в таком случае перевешивает на сторону обвиняемого.

190. Имоверность свидетелей тем меньше есть силы, чем преступление тяжчае и обстоятельства менее вероятны. Правило сие также употребить можно при обвинениях в волшебстве, или в действиях безо всякой причины суровых.

191. Кто упрямится, и не хочет ответствовать на вопросы, ему от суда предложенные, заслуживает наказание, которое законом определить должно, и ко-

279

торому надлежит быть из тяжких между установляемыми, чтоб виноватые не могли тем избежать, дабы их народу не представили в пример, который они собою дать должны. Сие особенное наказание не надобно, когда нет в том сомнения, что обвиняемый учинил точно преступление, которое ему в вину ставят; ибо тогда уже признание не нужно, когда другие неоспоримые доказательства показывают, что он виноват. Сей последний случай есть больше обыкновенный, понеже опыты свидетельствуют, что по большей части в делах криминальных виноватые не признаются в винах своих.

192. Вопрос III. Пытка не нарушает ли справедливости, и приводит ли она к концу, намереваемому законами?

193. Суровость, утвержденная употреблением весьма многих народов, есть пытка, производимая над обвиняемым, во время устраивания судебным порядком дела его, или чтоб вымучить у него собственное его в преступлении признание, или для объяснений противоречий, которыми он в допросе спутался, или для принуждения его объявить своих сообщников, или ради открытия других преступлений, в которых его не обвиняют, в которых однако ж он может быть виновен.

194. 1) Человека неможно почитать виноватым .прежде приговора судейского, и законы не могут его лишить защиты своей, прежде, нежели доказано будет, что он нарушил оные. Чего ради какое право

280

может кому дать власть налагать наказание на гражданина в то время, когда еще сомнительно, прав ли он или виноват. Не очень трудно заключениями дойти к сему сорассуждению: преступление или есть известное или нет; ежели оно известно, то не должно преступника наказывать инако, как положенным в законе наказанием; и так пытка не нужна, если преступление не известно, так не должно мучить обвиняемого, по той причине, что не надлежит невинного мучить, и что по законам тот не виновен, чье преступление не доказано.

Весьма нужно, без сомнения, чтоб никакое преступление, ставшее известным, не осталось без наказания. Обвиняемый, терпящий пытку, не властен над собою в том, чтоб он мог говорить правду. Можно ли больше верить человеку, когда он бредит в горячке, нежели когда он при здравом рассудке и добром здоровье? Чувствование боли может возрасти до такой степени, что совсем овладев всею душою, не оставит ей больше никакой свободы производить какое либо ей приличное действие, кроме как в то же самое мгновение ока предприять самый кратчайший путь, коим бы от той боли избавиться. Тогда и невинный может закричать, что он виноват, лишь бы только мучить его перестали. И то же средство, употребленное для различения невинных от виноватых, истребит всю между ними разность; и судьям будет также не известно, виноватого ли они имеют пред собою или невинного, как и были прежде начатия се-

281

го пристрастного расспроса. Посему пытка есть надежное средство осудить невинного, имеющего слабое сложение, и оправдать беззаконного, на силу и крепость свою уповающего.

195. 2) Пытку еще употребляют над обвиняемым для объяснения, как говорят, противоречий, которыми он спутался в допросе, ему учиненном; будто бы страх казни, неизвестность и забота в рассуждении, также и самое невежество, невинным и виноватым общее, не могли привести их к противоречиям и боязливого невинного преступника, ищущего скрыть свое беззаконие; будто бы противоречия столь обыкновенные человеку, в спокойном духе пребывающему, не должны умножаться при востревожении души, всей в тех мыслях погруженной, как бы себя спасти от наступающей беды.

196. 3) Производить пытку для открытия, не учинил ли виноватый других преступлений кроме того, которое ему уже доказали, есть надежное средство к тому, чтобы все преступления остались без должного им наказания, ибо судья всегда новые захочет открыти. Впрочем, сей поступок будет основан на следующем рассуждении: ты виноват в одном преступлении, так может быть ты еще сто других беззаконий сделал. Следуя законам станут тебя пытать и мучить не только за то, что ты виноват, но и за то, что ты можешь быть еще гораздо больше виновен.

197. 4) Кроме сего пытают обвиняемого, чтобы объявил своих сообщников. Но когда мы уже до-

282

казали, что пытка не может быть средством к познанию истины, то как она может способствовать к тому, чтоб узнать сообщников злодеяния? Без сомнения показующему на самого себя весьма легко показать на других. Впрочем справедливо ли мучити человека за преступление других. Как будто не можно открыть сообщников испытанием свидетелей на преступника сысканных, изследованием приведенных против него доказательств, и самого действия случившегося в исполнении преступления, и наконец всеми способами, послужившими к изобличению преступления обвиняемым содеянного.

198. Вопрос IV. Наказание должно ли уравнять с преступлениями и как бы можно твердое сделати положение о сем уравнении?

199. Надлежит законом определити время к собранию доказательств и всего нужного к делу в великих преступлениях, чтоб виноватые умышленными в своем деле переменами не отводили вдаль должного им наказания, или бы не запутывали своего дела. Когда доказательства все будут собраны, и о подлинности преступления станет известно, надобно виноватому дати время и способы оправдать себя, если он может. Но времени сему надлежит быть весьма короткому, чтоб не сделати предосуждения, потребной для наказания скорости, которая почитается между весьма сильными средствами, к удержанию людей от преступлений.

283

200. Чтобы наказание не казалось насильством одного или многих противу гражданина восставших, надлежит чтобы оно было народное, по надлежащему скорое, потребное для общества, умеренное, сколь можно, при данных обстоятельствах, уравненное с преступлением и точно показанное в законах.

201. Хотя законы и не могут наказывать намерения, однако ж нельзя сказать, чтоб действие, которым начинается преступление и которое изъявляет волю, стремящуюся произвести самим делом то преступление, не заслуживало наказания, хотя меньшего, нежели какое установлено на преступление самою вещию уже исполненное. Наказание потребно для того, что весьма нужно предупреждать и самые первые покушения ко преступлению: но как между сими покушениями и исполнением беззакония может быть промежутка времени, то не худо оставить большее наказание для исполненного уже преступления, чтобы тем начавшему злодеяние дать некоторое побуждение, могущее его отвратить от исполнения начавшего злодеяния.

202. Так же надобно положить наказания не столь великие сообщникам в беззаконии, которые не суть беспосредственными оного исполнителями, как самим настоящим исполнителям. Когда многие люди согласятся подвергнуть себя опасности, всем им общей, то чем более опасность, тем больше они стараются сделать оную равною для всех. Законы, наказующие с большею жестокостью исполнителей преступ-

284

ления, нежели простых только сообщников, воспрепятствуют, чтоб опасность могла быть равно на всех разделена и причинять, что будет труднее сыскать человека, который бы захотел взять на себя совершить умышленное злодеяние; понеже опасность, которой он себя подвергнет будет больше в рассуждении наказания, за то ему положенного, неравного с прочими сообщниками. Один только есть случай, в котором можно сделать изъятие из общего сего правила, то есть, когда исполнитель беззакония получает от сообщников особенное награждение: тогда для того, что разнота опасности награждается разностию выгод, надлежит быть наказанию всем им равному.

Сии рассуждения покажутся очень тонки; но надлежит думать, что весьма нужно, дабы законы сколь возможно меньше оставляли средств сообщникам злодеяния согласиться между собою.

203. Некоторые правительства освобождают от наказания сообщника великого преступления, донесшего на своих товарищей. Такой способ иметь свои выгоды и так же и свои неудобства, когда оный употребляется в случаях особенных.

203. Общий всегдашний закон, обещающий прощение всякому сообщнику открывающему преступление, должно предпочесть временному особому объявлению в случае каком особенном; ибо такой закон может предупредить соединение злодеев, вперяя в каждого из них страх, чтоб не подвергнуть себя одного опасности; но должно потом и наблюдать свято

285

сие обещание и дать, так говоря, защитительную стражу всякому, кто на сей закон ссылаться станет.

204. Вопрос V. Какая мера великости преступлений?

205. Намерение установленных наказаний не то чтоб мучить тварь, чувствами одаренную; они на тот конец предписаны, чтоб воспрепятствовать виноватому, дабы он впредь не мог вредить обществу, и чтоб отвратить сограждан от содеяния подобных преступлений. Для сего между наказаниями надлежит употреблять такие, которые, будучи уравнены с преступлениями, впечатлели бы в сердцах людских начертание самое живое и долго пребывающее, и в то же самое время были бы меньше люты над преступниковым телом.

206. Кто не объемлется ужасом, видя в истории, сколько варварских и бесполезных мучений, выисканных и в действо произведенных без малейшего совести зазора людьми, давшими себе имя премудрых? Кто не чувствует внутри содрогания чувствительного сердца при зрелище тех тысяч бессчастных людей, которые оные претерпели и претерпевают, многожды обвиненные в преступлениях сбыться трудных или немогущих, часто соплетенных от незнания, а иногда от суеверия? Кто может, говорю Я, смотреть на растерзание сих людей с великими приуготовлениями отправляемое людьми же, их собратиею?

Страны и времена, в которых казни были самые лютейшие в употреблении, суть те, в которых содеивались беззакония самые бесчеловечные.

286

207. Чтоб наказание произвело желаемое действие, довольно будет и того, когда зло, оным причиняемое, превосходит добро, ожиданное от преступления, прилагал в выкладке, показывающей превосходство зла над добром, так же и известность наказания несомненную и потеряние выгод, преступлением приобретаемых. Всякая строгость, преходящая сии пределы, бесполезна, и следовательно мучительская.

208. Если где законы были суровы, то они или переменены, или не наказание злодейств родилось от самой суровости законов.

Великость наказаний должна относима быть к настоящему состоянию и к обстоятельствам, в которых какой народ находится; по мере как умы живущих в обществе просвещаются, так умножается и чувствительность каждого особо гражданина; а когда в гражданах возрастает чувствительность, то надобно, чтобы строгость наказаний умалялася.

209. Вопрос VI. Смертная казнь полезна ль и нужна ли в обществе для сохранения безопасности и доброго порядка?

210. Опыты свидетельствуют, что частое употребление казней никогда людей не сделало лучшими: чего если Я докажу, что в обыкновенном состоянии общества смерть гражданина ни полезна, ни нужна, то Я преодолею восстающих против человечества. Я здесь говорю: в обыкновенном общества состоянии: ибо смерть гражданина может в одном только случае быть потребна, сиречь: когда он лишен будучи воль-

287

ности, имеет еще способ и силу, могущую возмутить народное спокойство. Случай сей не может нигде иметь места, кроме когда народ теряет, или возвращает свою вольность. Или во время безначалия, когда самые беспорядки заступают место законов. А при спокойном царствовании законов и под образом правления соединенным всего народа желаниями утвержденным в государстве противу внешних неприятелей защищенном и внутри поддерживаемом крепкими подпорами, то есть силою своею и вкоренившимся мнением во гражданах, где вся власть в руках Самодержца; в таком государстве не может в том быть никакой нужды, чтоб отнимати жизнь у гражданина.

210. Двадцать лет государствования Императрицы Елисаветы Петровны преподают отцам народов пример к подражанию изящнейший, нежели самые блистательные завоевания.

211. Не чрезмерная жестокость и разрушение бытия человеческого производят великое действие в сердцах граждан, но непрерывное продолжение наказания.

212. Смерть злодея слабее может воздержать беззакония, нежели долговременный и непрерывно пребывающий пример человека, лишенного своей свободы для того, чтобы наградить работою своею чрез всю его жизнь продолжающеюся, вред им сделанный обществу. Ужас, причиняемый воображением смерти, может быть гораздо силен, но забве-

288

нию в человеке природному оный противостоять не может. Правило общее: впечатления в человеческой душе стремительные и насильственные тревожат сердца и поражают, но действия их долго в памяти не остаются.

Чтобы наказание было сходно со правосудием, то не должно оному иметь большего степени напряжения как только, чтоб оно было довольно к отвращению людей от преступления. И так Я смело утверждаю, что нет человека, который бы, хотя мало подумавши, мог положить в равновесии, с одной стороны преступление, какие бы оно выгоды ни обещало: а с другой всецелое и с жизнию кончающееся лишение вольности.

213. Вопрос VII. Какие наказания должно налагать за различные преступления?

214. Кто мутит народное спокойствие; кто не повинуется законам; кто нарушает сии способы, которыми люди соединены в общества, и взаимно друг друга защищают, тот должен из общества быть исключен, то есть, стать извергом (т.е. изгоем — Ред.).

215. Надлежит важнейшие иметь причины к изгнанию гражданина, нежели чужестранца.

216. Наказание, объявляющее человека бесчестным есть знак всенародного о нем худого мнения, которое лишает гражданина почтения и доверенности обществом ему прежде оказанной, и которое его извергает из братства, хранимого между членами того же государства. Бесчестие, законами налагаемое, должно

289

быть то же самое, которое происходит из всесветного нравоучения:

Ибо когда действия, называемые нравоучителями средние, объявляются в законах бесчестными, то воспоследует сие неустройство, что действия, долженствующие для пользы общества почитаться бесчестными, перестанут вскоре признаваемы быть за такие.

217. Надлежит весьма беречься, чтоб не наказывать телесными и боль причиняющими наказаниями зараженных пороком притворного некоего вдохновения и ложной святости. Сие преступление, основанное на гордости или кичении из самой боли получить себе славу и пищу. Чему примеры были в бывшей тайной канцелярии, что таковые по особливым дням прихаживали единственно для того, чтобы претерпеть наказания.

218. Бесчестие и посмеяние суть единственные наказания, кои употреблять должно противу притворно вдохновенных и лжесвятош, ибо сии гордость их притупиши могут. Таким образом противоположив силы силам того же рода, просвещенными законами рассыплют аки прах удивление, могущее вогнездиться во слабых умах о ложном учении.

219. Бесчестие на многих вдруг налагать не должно.

220. Наказанию подлежит быть готовому, сходственному с преступлениями и народу известному.

221. Чем ближе будет отстоять наказание от преступления и в надлежащей учинится скорости, тем оно будет полезнее и справедливее! Справедливее по-

290

тому, что оно преступника избавит от жестокого и излишнего мучения сердечного о неизвестности своего жребия. Производство дела в суде должно быть окончено в самое меньшее сколь можно время. Сказано Мною, что в надлежащей скорости чинимое наказание полезно: для того, что чем меньше времени пройдет между наказанием и преступлением, тем больше будут почитать преступление причиною наказания, а наказание действием преступления: наказание должно быть непреложно и неизбежно.

222. Самое надежнейшее обуздание от преступлений есть не строгость наказания, но когда люди подлинно знают, что преступающий законы непременно будет наказан.

223. Известность и о малом, но неизбежном наказании сильнее впечатляется в сердце, нежели страх жестокой казни, совокупленный с надеждою избыть от оной.

Поелику наказания станут короче и умереннее, милосердие и прощение тем меньше будет нужно; ибо сами законы тогда духом милосердия наполнены.

224. Во всем, сколь ни пространно, государстве не надлежит быть никакому месту, которое бы от законов не зависело.

225. Вообще стараться должно о истреблении преступлений, а наипаче тех, кои более людям вреда наносят, и так средства законами употребляемые для отвращения от того людей, должны быть самые сильнейшие в рассуждении всякого рода преступлений,

291

по мере чем больше они противны народному благу, и по мере сил могущих злые или слабые души привлечь к исполнению оных. Ради чего надлежит быть уравнению между преступлениями и наказаниями.

226. Если два преступления, вредящие не равно обществу, получают равное наказание, то неравное распределение наказаний произведет сие странное противоречие, мало кем примеченное, хотя очень часто случающееся, что законы будут наказывать преступления ими же самими произращенные.

227. Когда положится то же наказание тому, кто убьет животину, и тому, кто человека убьет, или кто важное какое письмо подделает, то вскоре люди не станут делать никакого различия между сими преступлениями.

228. Предполагая нужду и выгоды соединения людей в общества, можно преступления, начав от великого до малого, поставить рядом, в котором самое тяжкое преступление то будет, которое клонится к конечной расстройке и к непосредственному потом разрушению общества: самое легкое, малейшее раздражение, которое может учиниться какому человеку частному. Между сими двумя краями содержаться будут все действия, противные общему благу и называемые беззаконными, поступая нечувствительным почти образом от первого в сем ряду места до самого последнего. Довольно будет, когда в сих рядах означатся постепенно и порядочно в каждом из четырех родов, о коих Мы в седьмой главе говорили, дейст-

292

вия, достойные хулы, ко всякому из них принадлежащие.

229. Мы особое сделали отделение о преступлениях, касающихся прямо и непосредственно до разрушения общества и клонящихся ко вреду того, кто во оном главою, и которые суть самые важнейшие по тому, что они больше всех прочих суть пагубны обществу: они названы преступлениями в оскорблении Величества.

230. По сем первом роде преступлений следуют те, кои стремятся против безопасности людей частных.

231. Не можно без того никак обойтися, чтоб нарушающего сие право не наказать каким важным наказанием. Беззаконные предприятия противу жизни и вольности гражданина суть из числа самых великих преступлений: и под сим именем заключаются не только смертоубийства, учиненные людьми из народа; но и того же рода насилия, содеянные особами, какого бы происшествия и достоинства они ни были.

232. Воровства совокупленные с насильством и без насильства.

233. Обиды личные противные чести, то есть клонящиеся отнять у гражданина ту справедливую часть почтения, которую он имеет право требовать от других.

234. О поединках не бесполезно здесь повторить то, что утверждают многие, и что другие написали: что самое лучшее средство предупредить сии преступ-

293

ления есть наказывать наступателя, сиречь того, кто подает случай к поединку, а невиноватым объявить принужденного защищать честь свою, не давши к тому никакой причины.

235. Тайный провоз товаров есть сущее воровство у государства.

Сие преступление начало свое взяло из самого закона: ибо чем больше пошлины, и чем больше получается прибытка от тайно провозимых товаров, следовательно, тем сильнее бывает искушение, которое еще вяще умножается удобностью оное исполнить, когда окружность, заставами стрегомая, есть великого пространства, и когда товар, запрещенный или обложенный пошлинами, есть мал количеством.

Утрата запрещенных товаров и тех, которые с ними вместе везут, есть весьма правосудна.

Такое преступление заслуживает важные наказания как то суть тюрьма и лицеимство, сходственное с естеством преступлений.

Тюрьма для тайно провозящего товары не должна быть та же, которая и для смертоубийцы или разбойника по большим дорогам разбивающего.

И самое приличное наказание кажется быть работа виновного выложенная и постановленная в ту цену, которую он таможню обмануть хотел.

236. О проторговавшихся, или выступающих с долгами из торгов должно упомянуть. Надобность доброй совести в договорах и безопасность торговли обязует законоположника подать заимодавцам спосо-

294

бы ко взысканию уплаты с должников их. Но должно различить выступающего с долгами из торгов хитреца от честного человека без умыслов проторговавшегося. С проторговавшегося же без умысла, который может ясно доказать, что неустойка в слове собственных его должников, или приключившаяся им трата, или неизбежное разумом человеческим неблагополучие лишили его стяжаний, ему принадлежащих; с таким не должно по той же строгости поступать. Для каких бы причин вкинуть его в тюрьму? Ради чего лишить его вольности, одного лишь оставшегося ему имущества? Ради чего подвергнуть его наказаниям, преступнику только приличным, и убедить его, чтобы он о своей честности раскаивался?

Пускай почтут, если хотят долг его за неоплатный даже до совершенного удовлетворения заимодавцев; пускай не дадут ему воли удалиться куда-нибудь без согласия на то соучастников; пускай принудят его употребить труды свои и дарования к тому, чтоб прийти в состояние удовлетворить тем, кому он должен: однако ж никогда никаким твердым доводом не можно оправдать того закона, который бы лишил его своей вольности безо всякой пользы для заимодавцев его.

237. Можно, кажется, во всех случаях различить обман с ненавистными обстоятельствами от тяжкой погрешности, и тяжкую погрешность от легкой, и сию от беспримесной невинности; и учредить по сему законом и наказания.

295

238. Осторожный и благоразумный закон может воспрепятствовать большей части хитрых отступов от торговли, и приуготовить способы для избежания случаев, могущих сделаться с человеком честной совести и радетельным.

Роспись публичная, сделанная порядочно всем купецким договорам, и беспрепятственное дозволение всякому гражданину смотреть и справляться с оной, банк, учрежденный складкою разумно на торгующих распределенною, из которого бы можно было брать приличные суммы для вспомоществования несчастных, хотя и рачительных торговцев, были бы установления, приносящие с собою многие выгоды и никаких в самой вещи неудобств не причиняющие.

239. Вопрос VIII. Какие средства самые действительные ко предупреждению преступлений?

240. Гораздо лучше предупреждать преступления, нежели наказывать.

241. Предупреждать преступления есть намерение и конец хорошего законоположничества, которое не что иное есть как искусство приводить людей к самому совершенному благу, или оставлять между ними, если всего искоренить нельзя, самое малейшее зло.

242. Когда запретим многие действия, слывущие у нравоучителей средними, то тем не удержим преступлений, могущих от того воспоследовать, но произведем чрез то еще новые.

243. Хотите ли предупредить преступления? Сделайте, чтоб законы меньше благодетельствовали раз-

296

ным между гражданами чинам, нежели всякому особо гражданину.

244. Сделайте, чтоб люди боялись законов, и никого бы кроме их не боялися.

245. Хотите ли предупредить преступления? Сделайте, чтобы просвещение распространилося между людьми.

246. Книга добрых законов не что иное есть, как недопущение до вредного своевольства причинять зло себе подобным.

247. Еще можно предупредить преступление награждением добродетели.

248. Наконец самое надежное, но и самое труднейшее средство сделать людей лучшими есть приведение в совершенство воспитания.

СРАВНИТЕЛЬНАЯ ТАБЛИЦА СТАТЕЙ

ГЛАВЫ X "ОБ ОБРЯДЕ УГОЛОВНОГО СУДА"

30 ИЮЛЯ 1767 г.

И ГЛАВ КНИГИ

"О ПРЕСТУПЛЕНИЯХ И НАКАЗАНИЯХ"

Статьи "Наказа" Главы книги "О преступлениях и наказаниях"

145—146 I "Происхождение наказаний"

147 II Право наказания"

148-150 III "Выводы"

151—156 IV "Толкование законов"

157—158 V "Темнота законов"

297

Статьи "Наказа" Главы книги "о преступлениях и наказаниях

159-166,169-174 XXIX "О взятии под стражу"

168 XIX "Незамедлительность наказаний"

175-183 XIV "Улики и формы суда"

184-186, 188-190 XIII "О свидетелях"

187, 191 XXXVIII "Наводящие вопросы, показания"

192-197 XVI "О пытке"

199 XXX "Процесс и давность"

200 XLVII "Заключение"

201-203 XXXVII "Покушения, сообщники, безнаказанность"

204-205 XII "Цель наказаний"

206-208 (1 абз.) XXVII "Мягкость наказаний"

208 (2 абз.) XLVII "Заключение"

209 XI "Об общественном спокойствии"

210-212 XXVIII "О смертной казни"

214-215 XXIV "Тунеядцы"

216-219 XXIII "Бесчестье"

220-221 XIX "Незамедлительность наказаний"

222 XXVII "Мягкость наказаний"

232 XLVI "О помиловании"

224 XXXV "Убежища"

225, 226, 228 VI "Соразмерность между преступлениями и наказани ями"

227 XXXIII "Контрабанда"

229-231 VIII "Подразделение преступлений"

232 XXII "Кражи"

233 XXIII "Бесчестье"

298

Продолжение

Статьи "Наказа" Главы книги "О преступлениях и наказаниях"

234 X "О поединках"

235 XXXIII "Контрабанда"

236-238 XXXIV "О должниках"

239-244 XLI "Как предупредить преступления"

245-246 XLII "О науках"

247 XLIV "Награды"

248 XLV "Воспитание"

ОБЩИЕ ВЫВОДЫ А.ГОРОДИССКОГО

О ВЛИЯНИИ БЕККАРИИ И МОНТЕСКЬЕ

НА РОССИЙСКОЕ УГОЛОВНОЕ

СУДОПРОИЗВОДСТВО

Современные мыслители должны с особенным вниманием изучать "Наказ" от 30 июля 1767 г. и притом в связи с сочинениями Беккарии и Монтескье, так как много в "Наказе" высказано отрывочно и неполно, иногда даже неясно и получает свое значение при сличении с подлинником.

Сочинения Беккарии и Монтескье можно считать источником нашего уголовного права.

Почти сто лет перед этим смелый ум Императрицы усвоил их для России и показал пример, достойный самого ревностного подражания для поколения ныне живущего.

299

Несмотря на некоторую механистичность и поверхностность заимствований Екатерины II из Беккарии и Монтескье, можно положительно сказать, что первое время законодательница была искренне проникнута духом этих творений и надеялась передать его России, для чего она созвала депутатов от всех сословий всей империи. Намерение не осуществилось. Новое уложение не было составлено, и большая часть высоких драгоценных мыслей, высказанных в "Наказе", осталась мертвой буквой.

Впоследствии, в учреждении о губерниях Императрица объявила, что война турецкая главным образом помешала привести к окончанию план составления уложения. Эта причина неуспеха есть только видимая. Действительная же заключается в умственном, нравственном и общественном состоянии русского народа и общества. Это было состояние позолоченной грубости и неразвития, то состояние, которое было более благоприятно чрезмерному развитию крепостного права, чем осуществлению мыслей Беккарии и Монтескье, — решительно несовместимых с таким состоянием народа.

И не в одной России подобная же участь постигла учение Беккарии. После издания его трактата "О преступлениях и наказаниях" Фридрих II при содействии канцлера Кокцея составил для Пруссии новый уголовный кодекс с значительным смягчением наказаний. Иосиф II отменил пытки, вычеркнул из ряда наказаний мнимые религиозные и нравственные пре-

300

ступления, уменьшил число смертных казней. В Тоскане герцог Леопольд отменил вовсе смертную казнь и столько же, если не больше, смягчил наказания за вышеупомянутые преступления. Во Франции во время революции сделаны были перемены в том же духе. И что же? Не прошло и 10-ти лет, как прежний порядок с незначительными исключениями возвратился во всех этих странах.

..даже в наше время в Европе, вообще говоря, наказания далеки от той мягкости и умеренности, которой желал Беккариа, а юстиция еще страдает многими из тех недостатков, против которых он восставал.

Прибавлю: но времена изменились. Указ от 17 апреля 1863 г. "Об отмене телесных наказаний" и "Уложение о наказаниях" 1866 г. — вот два памятника, доказывающие, что учение Беккарии и "Наказ" 1767г. не прошли бесследно в русской жизни.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ СЛОВА ПРЕДИСЛОВИЯ

ФАУСТЕН-ЭЛИ О ЗНАЧЕНИИ КНИГИ БЕККАРИА

Мне хотелось бы бросить несколько лучей света на оказанные этим автором науке уголовного права заслуги, которыми у нас в последнее время напрасно начинают пренебрегать.

Беккариа был истинным преобразователем наших уголовных законов. Если он не придал своей книге вида научного исследования, если он не развил в ней своей учености, не подтвердил своих выводов рассуж-

301

дениями и доказательствами, то все же книга его... в высшей степени полезна.

При большей учености Беккариа не повлек бы за собой общественное мнение, обратившего его задачи в законы. А может быть, он не имел бы и той смелости в своих выводах, которую мы в нем замечаем.

Светлый его разум и горячая любовь к правде — вот силы, поддержавшие его среди малоизвестного ему пути. И этих сил было достаточно, чтобы побороть древние законодательства, уже склонявшиеся под тяжестью своих злоупотреблений, и показать ученым исследователям уголовного права все их ничтожество.

Но дерзкое произведение не остановилось на этом.

Если он покрыл почву развалинами, то в то же время, не создавая еще, дал возможность выстроить великолепное здание современного законодательства.

Он указал на местность, где следовало строить это здание, он выкопал котлован для фундамента, приготовил строительные материалы, нарисовал общий план и фасад здания.

Защищая преобразования, он указывал и на их существенную задачу. Вскрывая злоупотребления, он открывал великие начала нравственности, которые останутся краеугольным камнем уголовной правды.

Вот заслуга, которую я желал бы связать с его памятью.

Увлекающийся мыслитель, употребляющий все свои досуги только на грезы о благосостоянии чело-

302

вечества, он проводит жизнь в тиши и спокойно развивает свое учение, как законодатель — не доказывающий пользы законов, — таково было его убеждение в основательности своих выводов.

Со свойственной ему скромностью он разыскивал истину и если и сделал несколько ошибок, то даже враги его никогда не укоряли его в недобросовестности.

Впрочем, он всегда простым здравым смыслом доходил до настоящих истин, но вместо того, чтобы изложить их ясно и вывести одну из другой по законам логики, он высказывает их только вполовину: ему как будто нравится показать на одно мгновенье и тотчас же скрыть обнаруженную им истину.

Книгу его не следует только читать. В нее нужно вдумываться. Это богатая почва, ежеминутно оплодотворяемая трудом. И этот труд, который я на себя взял, не лишен своей заманчивости: срываемые наукой покрывала нередко показывают нам блестящие лучи солнца.

Наконец, учение Беккарии далеко опередило свой век. Даже и теперь, когда большая часть его мыслей получила силу законов, стремление к совершенству заставляет нас принимать даже те из них, которые еще не вошли в законодательство.

Мало найдется людей, о которых можно было бы сказать то же самое по истечении целого столетия после выхода в свет какой-нибудь их работы. (А сейчас уже и более двухсот лет. — Ред.)

303

Книга "О преступлениях и наказаниях" Чезаре Беккариа издается в связи с двухсотлетием со дня его смерти. Книга входит в сокровищницу европейской культуры и представляет несомненный интерес для современного российского читателя. В книге, в частности, поднимаются проблемы ответственности власти перед обществом и перед каждой отдельной личностью.

Книга рассчитана на юристов, философов, всех интересующихся историей общественной мысли.