Руднев В. Словарь культуры XX века

ОГЛАВЛЕНИЕ

П

Парадигма
Парасемантика
"Пигмалион"
Полиметрия
Полифонический роман
"Портрет Дориана Грея"
Постмодернизм
Постструктурализм

* П *

ПАРАДИГМА

(от древнегр. paradeigma - пример, образец) - термин
американского философа и методолога науки Томаса Куна.
Кун позаимствовал этот термин из грамматики, где П.
называется совокупность грамматических элементов, образующих
единое правило. Например, П. личных окончаний глагола в
настоящем времени является совокупность этих окончаний:

я пиш-у мы пиш-ем
ты пиш-ешь вы пиш-ете
он пиш-ет они пиш-ут

По Куну, П. называется совокупность методов и приемов,
которыми пользуется то или иное научное или философское
сообщество, объединенное общей научной или философской
идеологией, в отличие от других сообществ, объединенных другой
идеологией и, соответственно, имеющих свои П.
Так, например, если сравнить П. структурной
лингвистики и генеративной лингвистики (см.), то
главным отличием их П. будет то, что первая имеет тенденцию к
описанию языка, а вторая к его моделированию. В то же
время общим в их П. является то, что и первая и вторая
приписывают языку свойство структурности. При этом достаточно
существенно, что вторая вышла из первой - произошла смена П. в
лингвистике.
Такую смену П. Кун называет научной революцией.
Действительно, генеративистика Н. Хомского по сравнению с
классическим структурализмом воспринималась как революция, она
даже носила название "хомскианской революции в лингвистике".
Другой пример соседних П. - это структурная поэтика
(обладающая общим методом со структурной лингвистикой, но
имеющая другой объект исследования - не язык, а литературу) и
мотивный анализ. Основное различие их П. в том, что если
первая представляет свой объект как жесткую иерархию уровней,
кристаллическую решетку, то второй видит его как спутанный
клубок ниток, систему мотивов, пронизывающих все уровни.
Когда научная П. устанавливается, начинается то, что Кун
называет нормальной наукой, когда уходят в сторону
методологические споры и начинается разработка деталей,
накопление материалов, разгадка "головоломок" в рамках принятой
П. После того как нормальная наука проходит свой жизненный цикл
и начинает устаревать, совершается научная революция,
устанавливающая новую парадигму.
ХХ в. потрясло несколько научных революций:
психоанализ, который вскоре раскололся и из недр
которого выросла аналитическая психология Юнга, а из нее -
трансперсональная психология Грофа; теория
относительности, а затем квантовая механика; открытие структуры
ДНК в биологии; логический позитивизм и сменившая его
аналитическая философия; структурализм и пришедший ему
на смену генеративизм, с одной стороны, и постструктурализм - с
другой.
В каком-то смысле можно говорить о культурно-философской
П. постмодернизма, которую мы переживаем по сей день. Для
постмодернизма как П. характерно парадоксальное отсутствие
строгой П.: все методы хороши и одновременно ограниченны: как
верификаци- онизм, так и фальсификационизм;
правомерны и теоретико-истинностная семантика (см.
логическая семантика), и теоретико-модельная семантика
(семантика возможных миров).
Реальное и иллюзорное микшируется на экранах компьютеров и
в электронных "проводах" Интернета. Техника становится все
более изощренной, а реальность все больше превращается в
виртуальную реальность. Еще один шаг - и мы окажемся в
какой-то совершенно новой П., но мы пока не знаем, какими будут
ее параметры.

Лит.:

Кун Т. Структура научных революций. - М., 1977.
Ревзин И.И. О субъективной позиции исследователя в семиотике
// Учен. зап. Тартуского ун-та, 1971. - Вып. 284.
Руднев В, Структурная поэтика и мотивный анализ //
Даугава, 1990. - No 1.

ПАРАСЕМАНТИКА

- концепция семантики языка, исходящая из того, что
составляющие значение слова смыслы очень часто
образуются путем случайных (или случайных на первый взгляд)
ассоциаций.
Это представление идет от некоторых идей
психоанализа, в первую очередь от ассоциативных тестов
Карла Густава Юнга (см. аналитическая психология),
которые заключались в том, что для того чтобы добраться до
бессознательного, пациенту задавали случайный набор слов и
просили его отвечать первое, что придет в голову. Например, на
слово "водка" алкоголик может ответить "стакан", а трезвенник -
"отвращение". В процессе такого тестирования выяснялось то, что
пациент мог не сказать при простом опросе.
Вторым, уже непосредственно психоаналитическим, источником
П. являются идеи и примеры, изложенные Фрейдом в его книге
"Психопатология обыденной жизни". Здесь Фрейд обращает внимание
на якобы случайные оговорки, описки, очитки и другие, как он
говорит "ошибочные действия", расшифровка которых также ведет к
познанию бессознательных импульсов. В книге есть чрезвычайно
интересный пример, как Фрейд доказывает одному молодому
человеку, что случайных ассоциаций не бывает. Этот молодой
человек, цитируя наизусть строку из Вергилия в разговоре с
Фрейдом, пропустил одно слово. Путем ассоциативного
эксперимента Фрейд догадался, что молодой человек пропустил это
слово потому,что думал в тот момент о женщине, которая, как он
предполагал, ждет от него ребенка.
Третий и основной источник П. - игра в ассоциации (так она
называется в русском быту; любителям хорошего кино она может
быть известна также как "Китайская рулетка" - по одноименному
названию фильма Райнера Фассбиндера, где эта игра играет
существенную роль в кульминации сюжета фильма).
Игра в ассоциации заключается в том, что одному ведущему
загадывают любого общего знакомого и при этом он должен
задавать вопросы вроде: "Если это дерево, то какое?", "Если это
автомобиль, то какой?", "Какой это персонаж романа "Война и
мир?", "Какое оружие, вид транспорта, какой композитор или
поэт, какой цвет или запах?" Отвечающие должны говорить первое,
что им придет в голову. Постепенно из ответов у ведущего
складывается образ этого человека. В некоторых случаях
ассоциации прозрачны. Например, если загадывают толстого
человека, то на вопрос: "Какое это дерево?" - вряд ли ответят
"кипарис", а скорее "дуб" или "ветла". Но если загадывают
человека, основным свойством которого является острый ум, то на
вопрос "Какое это дерево" можно ответить по-разному. Например,
"елка", подразумевая "остроту" ума загадываемого, а можно
ответить "сосна", если у отвечающего образ сосны ассоциируется
с одиноким размышлением.
Самое поразительное, что, как правило, ведущий отгадывает
загаданного ему человека, хотя ответы могут быть самым
разнообразными вплоть до противоречащих друг другу.
Происходит это оттого, что, во-первых, имя собственное не
обладает, строго говоря, смыслом (см. также знак), а только
денотатом, то есть у имени Иван нет того смысла, который
объединял бы всех Иванов, как это имеет место с нарицательными
словами. У слова "дом" есть смысл, который объединяет все дома:
маленькие и большие, каменные и деревянные, роскошные и убогие.
Поэтому имя собственное более свободно для ассоциаций.
Во-вторых, все имена в языке связаны и любое имя может
быть описано при помощи любого другого слова или словосочетания
- это, конечно, проявляется прежде всего в лирической поэзии
(см. пример из Ахматовой в статье смысл). Но ведь поэзия - это
очень важная часть речевой деятельности. Нет такого
естественного языка, на котором бы не писали стихов. Таким
образом, механизм П. представляет собой нечто более
фундаментальное, чем лингвистическая шутка. В заключение я
предлагаю читателю сыграть со мной в "Китайскую рулетку". Я
загадаю вам известного русского поэта ХХ в., а вы попробуйте
отгадать. Естественно, мне придется самому задавать вопросы и
самому отвечать.
Я думаю, достаточно будет десяти вопросов и ответов.
1. Какое это дерево? - Баобаб.
2. Какой это персонаж романа "Война и мир"? - Долохов.
3. Какое это животное? - Хорек.
4. Какой это язык? - Татарский.
5. Какой это композитор? - Стравинский.
6. Какое это число? - Три (3).
7. Какой это вид сигарет? - Окурок "Явы".
8. Какой это роман ХХ в.? - "Мелкий бес" Ф. Сологуба.
9. Какой это вид спорта? - Настольный теннис.
10. Какая это статья в настоящем словаре? - Парасемантика.
Всех, кто догадается, я прошу звонить мне по телефону
247-1757, я подарю им оттиск или ксерокс своей статьи о П.,
которая указана в "Литературе" ниже.

Лит.:

Юнг К.Г. Тэвистокские лекции. - Киев, 1995.
Фрейд З. Психопатология обыденной жизни // Фрейд З.
Психология бессознательного. - М., 1990.
Руднев В. "Винни Пух" и "Китайская рулетка" (феноменология
парасемантики) // Винни Пух и философия обыденного языка. 2-е
изд., доп., исправл. и перераб. - М., 1996.

"ПИГМАЛИОН"

- комедия Бернарда Шоу (1913), один из первых текстов
европейского неомифологизма, хотя еще несколько наивно и
поверхностно понятого. Известно, что Шоу схватывал на лету
идеи, носившиеся в воздухе. И миф о Пигмалионе - не
главное, что для нас важно в этой пьесе. О главном мы скажем
ниже. Начнем с мифа.
В древнегреческой мифологии Пигмалион - легендарный царь
Кипра, который был известен тем, что чурался женщин и жил
одиноко. В своем уединении Пигмалион сделал из слоновой кости
статую прекрасной женщины и влюбился в нее. Он обратился с
мольбой к Афродите, чтобы богиня вдохнула в статую жизнь.
Тронутая такой любовью, Афродита оживила статую, которая стала
женой Пигмалиона по имени Галатея и родила ему дочь.
А теперь напомним сюжет комедии Шоу. Профессор
фонетики Хиггинс стоял с записной книжкой на одной из улиц
Лондона и каждому человеку, который к нему обращался (человек с
записной книжкой - подозрительная личность!), чрезвычайно точно
говорил, из какого района Англии он родом или даже в каком
районе Лондона живет.
Случайно на этом же месте оказался полковник Пикеринг,
ученый-индолог, разыскивавший Хиггинса. Хиггинс приглашает
Пикеринга к себе, чтобы показать свою фонетическую аппаратуру.
При разговоре присутствует цветочница Элиза Дулиттл, по
поводу вульгарной речи которой Генри Хиггинс делает несколько
едких замечаний. Вначале цветочница оскорблена, но потом она
соображает, что, если чудак-ученый научит ее говорить
"по-образованному", она сможет изменить свой социальный статус
и стать владелицей цветочного магазина. Она приезжает к
Хиггинсу и требует, чтобы он давал ей уроки. Сперва профессор с
возмущением отказывает - у него ведь обучаются провинциальные
миллионеры. Но поведение девушки столь эксцентрично и забавно,
что Хиггинс заключает с Пикерингом пари: он берется за полгода
обучить Элизу литературному языку так, что она сможет выйти
замуж за знатного джентльмена.
Вначале эксперимент удается лишь отчасти. Элиза
оказывается способной. Ей делают "генеральную репетицию" на
приеме у матери Хиггинса. Но Элизу забыли научить самому
главному - речевой прагматике, то есть навыкам светского
разговора. Заговаривая о погоде, Элиза сбивается на манеру
диктора, читающего метеосводку, а потом и вовсе начинает на
привычном жаргоне рассказывать истории из свой жизни "в
народе", что, впрочем, сходит за "новый стиль", который кажется
очаровательным молодому Фредди, так же как и сама Элиза.
Однако девушка оказывается способной не только в плане
овладения литературной речью, она преображается как личность,
влюбляется в Хиггинса и пеняет ему на то, что он обращается с
ней как со своей игрушкой. Хиггинс с удивлением обнаруживает,
что перед ним прекрасная женщина. Финал - открытый, хотя Шоу в
"Послесловии" и уверяет, что Элиза вышла замуж за Фредди.
Параллельно отец Элизы из мусорщика становится богачом и
переходит в средний класс - а все оттого, что Хиггинс находит у
него ораторские способности.
Теперь о главном. Сознательно или бессознательно, чуткий
Бернард Шоу показал в начале ХХ в., что человек - это то, что
он говорит, человек - это его язык, его речевая деятельность.
Такое смещение с социальных проблем на эстетические в широком
смысле было характерно для начала ХХ в. в целом, но в пьесе Шоу
слышатся явно неслучайные переклички с зарождающейся новой
идеологией - аналитической философией: рядом с Лондоном
преподают основатели этой новой философии Бертран Рассел и
Джордж Эдвард Мур. Первоначальный вариант аналитической
философии - логический позитивизм (см.) все проблемы
сводил к проблемам языка. В частности, одной из его сверхзадач
было построение идеального научного языка.
А теперь послушаем, как Генри Хиггинс излагает на
лондонской улице свое социолингвистическое кредо:
"Фонетика - только. Нетрудно сразу отличить по выговору
ирландца или йоркширца. Но я могу с точностью до шести миль
определить место рождения любого англичанина. Если это в
Лондоне, то даже с точностью до двух миль. Иногда даже можно
указать улицу. [И]
Наш век - это век выскочек. Люди начинают в Кентиштауне,
живя на восемьдесят фунтов в год, и кончают на Парк-лэйн с
сотней тысяч годового дохода. Они хотели бы забыть про
Кентиштаун, но он напоминает о себе, стоит им только раскрыть
рот. И вот я обучаю их".
Хиггинс об Элизе: "Вы слышали ужасное произношение этой
уличной девчонки? Из-за этого произношения она до конца дней
своих обречена оставаться на дне общества. Так вот, сэр, дайте
мне три месяца сроку, и я сделаю так, что эта девушка с успехом
сойдет за герцогиню на любом посольском приеме".
Хиггинс об отце Элизы:
"Д у л и т т л (меланхолическим речитативом). Дайте
мне слово сказать, хозяин, и я вам все объясню. Я могу вам все
объяснить. Я хочу вам все объяснить. Я должен вам все
объяснить.
Х и г г и н с. Пикеринг, у этого человека природные
способности оратора. Обратите внимание на конституцию: "Я могу
вам все объяснить. Я хочу вам все объяснить. Я должен вам все
объяснить". Сентиментальная риторика. Вот она, примесь уэльской
крови. [...]
Х и г г и н с (встает и подходит к Пикерингу).
Пикеринг! Если бы мы поработали над этим человеком три месяца,
он мог бы выбирать между министерским креслом и кафедрой
проповедника в Уэльсе".
И наконец, Хиггинс своей матери об Элизе: "Если бы вы
знали, как это интересно, - взять человека и, научив его
говорить иначе, чем он говорил до сих пор, сделать из него
совершенно другое, новое существо".
Этот оптимизм, с которым Шоу впервые во всеуслышание
объявил, что человек - это его язык (при этом он предварил еще
и так называемую гипотезу лингвистической
относительности Эдуарда Сепира и Бенджамена Ли Уорфа, в
соответствии с которой реальность опосредована языком, на
котором о ней говорят, а не наоборот, как думали ранее), - этот
оптимизм созвучен тому оптимизму, с которым европейская
философия начала ХХ в. вступала в свою новую - лингвистическую
- фазу.
Этот оптимизм вскоре кончился, ибо оказалось, что людям,
даже говорящим на одном языке, становится все труднее и труднее
договориться при помощи слов, и мировая война, разразившаяся
через год после премьеры "П.", была явным тому свидетельством.
Логический позитивизм в 1930-е гг. исчерпал себя,
идеальный язык оказался никому не нужен. Лингвистическая
философия повернулась лицом к живому языку (на этой стадии
скорее Хиггинсу следовало обучаться "правильному" живому языку
у цветочницы, как Людвиг Витгенштейн впитал в себя речь
деревенских ребятишек (см. биография) и неслучайно после
этого развернул свою философию на 90 градусов, призывая изучать
живую речь (во всяком случае, такова концепция одного из
исследователей биографии Витгенштейна Уильяма Бартли).
В 1930-е гг. философы поняли, что метафизика, выброшенная
логическими позитивистами на помойку как ненужный хлам, нужна,
и появилась новая метафизика, обращенная к человеку, -
экзистенциализм.

Лит.:

Руднев В. Морфология реальности // Митин журнал. 1994. -
No 51.

ПОЛИМЕТРИЯ

(или полиметрическая композиция). Когда перед
стиховедением встала задача описания стихотворных размеров (см.
система стиха), то иногда попадались тексты, написанные
несколькими размерами. Что с ними делать, не знали. Например, в
поэме Некрасова "Кому на Руси жить хорошо" есть основной размер
- белый 3-стопный ямб:

В каком году - рассчитывай,
В какой земле - угадывай,
На столбовой дороженьке
Сошлись семь мужиков.

Но там есть и другие размеры - размеры песен и баллад,
например об атамане Кудеяре: "Было четыре разбойника, / Был
Кудеяратаман". Это 3-стопный дактиль.
Особенно остро проблема встала при описании стиха ХХ в.,
например поэм Блока и Маяковского, где размеры менялись
буквально на каждом шагу и один мог незаметно перетекать в
другой. Тогда (по-видимому, не без бессознательного влияния
понятия "полифония" М. Бахтина (см. полифонический
роман) П. А. Руднев предложил термин П., который
рассматривал многоразмерность одного текста в духе системности
структурной поэтики (см.) - как один суперразмер. Если
угодно, как нечто, похожее на верлибр (см.), который
тоже состоит из строк, отсылающих к другим размерам.
Вот, например, начало "Двенадцати" Блока, одного из
труднейших для анализа полиметрических текстов:

Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер -
На всем божьем свете!

Отчетливо складывающийся в двух первых строках 4-стопный
хорей в четвертой строке сбивается на раешник (свободный
рифмованный стих русского лубка). В дальнейшем ритмика поэмы
строится на противопоставлении 4-стопного хорея, передающего
чеканный шаг красногвардейцев, и других размеров, как правило,
народного или городского фольклора, отражающих стихийное начало
в сюжетной и идеологической коллизии поэмы. Вот появляется
городской романс - 4-стопный ямб:

Не слышно шуму городского,
Над невской башней тишина,
И больше нет городового -
Гуляй, ребята, без вина!

А вот размер, напоминающий кольцовские эксперименты, в нем
отчетливо слышится ритмика блатной песни:

Ужь я времячко
Проведу, проведу...

Ужь я темячко
Почешу, почешу [...]

Ужь я ножичком
Полосну, полосну!..

Самым интересным в "открытии" П. оказалось то, что почти
каждое звено в многоразмерной системе текста несет свой
зкспрессивносмысловой обертон. Особенно очевидным это стало при
анализе блоковской драмы "Роза и крест", где у каждого
персонажа, как показали несложные подсчеты, имеется свой
метрический голос.
В целом явление П. было частью характерного для начала ХХ
в. процесса верлибризации культуры (см.).

Лит.:

Руднев П. А. О стихе драмы А. Блока "Роза и крест" //
Учен. зап. Тартуского ун-та, 1970. - Вып. 251.
Руднев П.А. Опыт описания и семантической интерпретации
полиметрической структуры поэмы А. Блока "Двенадцать" // Там
же, 1971. - Вып. 266.
Руднев В.П. Стих и культура // Тыняновский сб.: Вторые
Тыняновские чтения. - Рига, 1986.

ПОЛИФОНИЧЕСКИЙ РОМАН.

Полифония (древнегр. poliрhonia - многоголосие) -
музыкальный термин, обозначающий великий музыкальный стиль,
господствовавший в Европе до середины ХVIII в. (до великого
классицизма). В полифонии в отличие от гармонии (см. также
додекафония) нет деления на мелодию и аккомпанемент, все
голоса равноправно ведут свои партии, от наложения которых
образуется полифонический стиль - стиль мотетов, фуг и
полифонических фантазий.
М. М. Бахтин применил термин П. р. прежде всего к
творчеству Достоевского в книге "Проблемы творчества
Достоевского". Книга вышла в 1929 г. и практически осталась
незамеченной. Бахтин был репрессирован (сослан в Саранск).
После издания этой книги с изменениями и под названием
"Проблемы поэтики Достоевского" в 1963 г. она принесла Бахтину
мировую славу, сделав его одним из самых знаменитых русских
филологов и философов советского периода.
Бахтин был авангардистом в литературоведении (ср.
авангардное искусство). Он придумал какое-то совершенно свое,
альтернативное литературоведение (см. также
карнавализация). Под П. р. Бахтин понимал тот факт, что
в отличие от других писателей Достоевский в своих главных
произведениях ведет все голоса персонажей как самостоятельные
партии. Здесь нет "мелодии и аккомпанемента" и, конечно, нет
никакой "гармонии". Борьба и взаимное отражение сознаний и идей
составляет, по Бахтину, суть поэтики Достоевского. Его герой,
пишет Бахтин, "более всего думает о том, что о нем думают и
могут думать другие, он стремится забежать вперед чужому
сознанию, каждой чужой мысли о нем, каждой точке зрения на
него. При всех существенных моментах своих признаний он
старается предвосхитить возможное определение и оценку его
другим, угадать смысл и тон этой оценки и старается тщательно
сформулировать эти возможные чужие слова о нем, перебивая свою
речь воображаемыми чужими репликами".
Вот пример полифонического проведения идеи в романе
"Преступление и наказание": Раскольников еще до начала действия
романа опубликовал в газете статью с изложением теоретических
основ своей идеи. Достоевский нигде не излагает этой статьи в
монологической форме. Мы впервые знакомимся с ее содержанием
[...] в напряженном и страшном для Раскольникова диалоге с
Порфирием [...). Сначала статью излагает Порфирий, и притом
излагает в нарочито утрированной и провоцирующей форме. Это
внутреннее диалогизированное изложение все время перебивается
вопросами, обращенными к Раскольникову, и репликами этого
последнего. Затем свою статью излагает сам Раскольников, все
время перебиваемый провоцирующими вопросами и замечаниями
[...]. В результате идея Раскольникова появляется перед нами в
интериндивидуальной зоне напряженной борьбы нескольких
индивидуальных сознаний, причем теоретический статус идеи
неразрывно сочетается с последними жизненными позициями
участников диалога".
При этом неотъемлемой чертой П. р. Бахтин считает то, что
голос автора романа не имеет никаких преимуществ перед голосами
персонажей. Особенно это заметно, когда Достоевский вводит
рассказчика, принимающего участие в действии на правах
второстепенного персонажа ("хроникер" в "Бесах").
Другая особенность поэтики П. р. - герои, обрастая чужими
голосами, приобретают идеологических двойников. Так, двойниками
Раскольникова являются Свидригайлов и Лужин, двойниками
Ставрогина - Кириллов и Шатов.
Наконец, Бахтин противопоставляет П. р. Достоевского
монологическому роману Л. Н. Толстого, где автор является
полновластным хозяином своих персонажей, а они - его
марионетками.
Не боясь преувеличения, можно сказать, что вся
модернистская проза ХХ в. выросла из Толстого и Достоевского,
либо беря линию одного из них (так, Джеймс полифоничен, а Пруст
монологичен), либо парадоксальным образом их сочетая, как это
имеет место в творчестве Томаса Манна и Фолкнера.
В "Волшебной горе" Т. Манна Ганс Касторп постоянно
пребывает в "интеривдивидуальной зоне" своих "герметических
педагогов" - Сеттембрини и Нафты, Клавдии и Перекорна, Беренса
и Кроковского. Но при этом авторитарность чисто толстовского
авторского голоса здесь тоже очевидным образом присутствует.
В "Докторе Фаустусе" полифонический тон задает
фигура рассказчика Серенуса Цейтблома, который в процессе
написания биографии своего друга, гениального композитора
Леверкюна, находится с ним в отношениях напряженной полемики.
Прямой отсылкой к П. р. Достоевского ("Братьям Карамазовым")
является диалог Леверкюна с чертом, где герой хочет убедить
себя в нереальности собеседника, "интериоризировать" диалог,
превратить его во внутреннюю речь и тем самым лишить
истинности.
Особая "редуцированная полифония" присутствует в прозе
Фолкнера, особенно в романе "Шум и ярость" и трилогии о
Сноупсах ("Деревушка", "Город", "Особняк"). "Шум и ярость"
представляет собой композицию из четырех частей, каждую из
которых ведет свой голос - трое братьев Компсонов и (последнюю
часть) автор. В трилогии о Сноупсах голоса получают попеременно
"простаки" Чик Малиссон и В. К. Рэтлиф и утонченный Гэвин
Стивенс. При этом в обоих романах одно и то же содержание
передается разными лицами по-разному (ср. также
событие).
Концепция П. р. Бахтина (см. также карнавализации)
философски чрезвычайно обогатила отечественное и западное
литературоведение, превратила его из скучной описательной
фактографии в увлекательную интеллектуальную языковую
игру (см.).

Лит.:

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. - М., 1963.
Бахтии М.М. Вопросы литературы и эстетики. - М., 1976.
Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. - М., 1979.

"ПОРТРЕТ ДОРИАНА ГРЕЯ"

- роман Оскара Уайльда (1891). Несмотря на то что этот
роман написан в конце ХIХ в., он по своей проблематике и
идеологии целиком принадлежит ХХ в., а по художественному языку
- европейскому символизму, а тем самым модернизму
и неомифологизму. Кроме того, в этом произведении
впервые поставлена проблема соотношения текста и реальности как
проблема энтропийного времени (см.). В концепции
культуры ХХ в., развиваемой на страницах этого словаря, "П. Д.
Г." играет в культуре ХХ в. едва ли не меньшую роль, чем,
например, "Доктор Фаустус" Томаса Манна.
Напомним вкратце сюжет романа. Художник Бэзил
Холлуорд написал замечательный портрет молодого и знатного
красавца Дориана Грея. Художник столько души вложил в этот
портрет, что не хочет его нигде выставлять и дарит Дориану. В
этот момент появляется университетский друг художника лорд
Генри, циник и имморалист, воспевающий "новый гедонизм",
человек, который "всегда говорит безнравственные вещи, но
никогда их не делает". Он сетует на то, что красота Дориана
Грея скоро потускнеет, а портрет всегда будет напоминать ему о
его молодости. Риторика лорда Генри так заразительна, что Грей
в отчаянии: пусть лучше старится портрет, а он остается вечно
молодым.
Лорд Генри начинает играть огромную роль в антивоспитании
Грея, ориентируя его на эстетизм, гедонизм и легкое отношение к
нравственности.
Грей влюбляется в красивую, но бедную девушку, актрису
маленького театрика Сибилу Вэйн. Однако когда она, охваченная
любовью к Дориану, не хочет и не может изображать
несуществующие чувства на сцене - начинает плохо играть, он без
сожаления расстается с нею, наговорив ей жестоких слов. Сибила
кончает жизнь самоубийством, а Грей, случайно взглянув на
портрет, замечает, что портрет изменился - на губах появилась
жесткая складка. Итак, его желание сбылось - отныне портрет
станет его совестью, он будет стареть, а Дориан останется вечно
молодым.
Вдохновленный лордом Генри и прочитанным по его совету
Романом Гюисманса "Наоборот", Дориан Грей пускается во все
тяжкие. Он ведет самый беспутный и безнравственный образ жизни,
какой только можно себе представить, и лишь его обаяние и
странно не меркнущая с годами красота заставляют общество не
отвернуться от него, хотя о нем идет много пересудов. Проходят
десятилетия, но он остается молодым и прекрасным, меняется лишь
его портрет, становясь все безобразнее, но об этом никто не
знает, кроме самого Грея; он тщательно спрятал портрет в
укромной комнате своего дома.
Художник Бэзил приходит увещевать Дориана. Тот показывает
ему портрет, а затем в приступе гнева убивает художника.
Портрет становится еще ужаснее. Погружаясь все больше в бездну
порока, Грей не может остановиться. На портрете он выглядит уже
отвратительным стариком. В припадке ярости Грей бросается на
портрет с ножом, но убивает тем самым себя, превращаясь в труп
омерзительного старика, тогда как на портрете восстанавливается
облик прекрасного юноши.
Обратимся теперь к мифологическим реминисценциям романа.
Прежде всего, Дориан Грей наделяется целым рядом прозвищ,
именами мифологических красюцев - Адонис, Парис, Антиной,
Нарцисс. Последнее имя подходит к нему, конечно, более всего.
В мифе о Нарциссе говорится, что прорицатель
Тиресий предсказал родителям прекрасного юноши, что тот доживет
до старости, если никогда не увидит своего лица. Нарцисс
случайно смотрит в воду, видит в ней свое отражение и умирает
от любви к себе.
Дориан Грей влюблен в свое "второе я" портрет, подолгу
смотрит на него и даже целует его. В конце романа, когда
портрет заменяет его, Грей все больше и больше влюбляется в
свою красоту и, не выдержав красоты своего тела и, по
контрасту, омерзительности своей души, которую ему показывает
портрет, по сути кончает собой, умирает, как Нарцисс, от любви
к себе.
Другой не менее важный миф, который используется в
сюжетном построении романа, это легенда о том, как Фауст продал
душу дьяволу за вечную молодость. В роли искусителя выступает
лорд Генри. Он стращает Дориана картинами безобразия его тела,
когда оно постареет. Тогда-то Дориан и говорит сакраментальную
фразу:
"- Как это печально! - пробормотал вдруг Дориан Грей, все
еще не отводя глаз от своего портрета. - Как печально! Я
состарюсь, стану противным уродом, а мой портрет будет вечно
молод. Он никогда не станет старше, чем в этот июньский день...
Ах, если бы могло быть наоборот! Если бы старел этот портрет, а
я навсегда остался молодым! За это... за это я отдал бы все на
свете. Да, ничего не пожалел бы! Душу бы отдал за это!
(подчеркнуто мной. - В.Р.)".
Так и получается: Дориан становится вечно молодым
"отродьем Дьявола", как называет его проститутка в порту, а
портрет гнусно стареет.
Попробуем теперь разобраться, что все это означает с точки
зрения концепции энтропийного времени (см.). Свойство
физического времени - необратимость, связанная с накоплением
энтропии, распада, хаоса, как показал современник Оскара
Уайльда великий австрийский физик Людвиг Больцман. В романе
много раз изображается этот процесс энтропийного разложения
тела. Энтропийному времени противостоит семиотическое время ,
который исчерпывает, уменьшает энтропию и тем самым увеличивает
информацию.
Текст с годами молодеет, так как он обрастает все большим
количеством информации. В этом одна из важнейших мемориальных
функций культуры: если бы не сохранялись тексты о прошлом, мы
бы ничего не знали о наших предках.
В романе Уайльда текст и реальность меняются местами.
Портрет приобретает черты живого организма, а Дориан становится
текстом. Происходит это потому, что в романе заложена
идеология панэстетизма, которой живут его герои. Именно конец
ХIХ в. и начало ХХ в. связаны с протестом позитивного
физического времени против второго начала термодинамики (см.
время). Протест этот выражался даже в самой
статистической термодинамике Больцмана, им наполнена философия
Ницше, Вагнера, Шпенглера, Бердяева. Это возврат к
средневековой философии истории Блаженного Августина, на место
энтропии ставившего порок.
Не случайно Дориан Грей влюблен не столько в актрису
Сибилу Вэйн, а в те роли (тексты), которые она играет, -
Джульетту, Розалинду, Имоджену. Он сам - музыкант и страстно
любит все прекрасное. Коллекционирует предметы древнего
искусства. Это - декадентский вариант мифологемы Достоевского о
том, что красота спасет мир. Красота губит личность, потому что
это не настоящая красота, а дьявольская, что показывает
портрет, который хранится у Дориана Грея. За сделку с дьяволом
надо расплачиваться. Вся история, происшедшая с Дорианом Греем,
- это дьявольское наваждение: убитый, Грей становится таким
безобразным, каким и должен быть, а портрет вновь превращается
в текст - равновесие восстанавливается.

Лит.:

Руднев В. Текст и реальность: Направление времени в
культуре //Wiener slawistischer Almanach, 1986. - В. 17.
Руднев В. Морфология реальности: Исследование по "философии
текста". - М., 1996.

ПОСТМОДЕРНИЗМ

- основное направление современной философии, искусства и
науки.
В первую очередь П. отталкивается, естественно, от
модернизма (П. и означает - "все, что после
модернизма"). Непосредственными предшественниками П. являются
постструктурализм и деконструкция как философский
метод. Последние два понятия чрезвычайно близки основным
установкам П. - постструктурализм и деконструкция "свели
историю к философии, а философию к поэтике". Главный объект П.
- Текст с большой буквы. Одного из главных лидеров П., Жака
Деррида (который, правда, не признает самого термина П.),
называют Господин Текст.
Различие между П. и постструктурализмом состоит, в первую
очередь, в том, что если постструктурализм в своих исходных
формах ограничивался сферой философско-литературоведческих
интересов (втайне претендуя на большее), то П. уже в 1980-е гг.
стал претендовать на выражение общей теоретической надстройки
современного искусства, философии, науки, политики, экономики,
моды.
Вторым отличием П. от предшественников стал отказ от
серьезности и всеобщий плюрализм. В том, что касается
философии, например, П. готов сотрудничать и с аналитической
философией, и с феноменологией, и даже с
прагматизмом. Мы имеем прежде всего в виду феномен
Ричарда Рорти, одного из самых модных философов 1980-х гг.,
идеология которого сочетала аналитическую философию, прагматизм
и П.
Здесь, по-видимому, дело в том, что П. явился проводником
нового постиндустриального общества, сменившего или, по крайней
мере, сменяющего на Западе традиционное буржуазное
индустриальное общество. В этом новом обществе самым ценным
товаром становится информация, а прежние экономические и
политические ценности - власть, деньги, обмен, производство -
стали подвергаться деконструкции.
В П. господствует всеобщее смешение и насмешливость над
всем, одним из его главных принципов стала "культурная
опосредовавность", или, если говорить кратко, цитата. "Мы живем
в эпоху, когда все слова уже сказаны", - как-то обронил С.С.
Аверинцев; поэтому каждое слово, даже каждая буква в
постмодернистской культуре - это цитата.
Интерпретируя слова Умберто Эко, итальянского семиотика и
автора постмодернистского бестселлера "Имя розы", русский
философ и культуролог Александр Пятигорский в своем эссе о П.
говорит:
"[...] Умберто Эко пишет, что в настоящем постмодернист
отчаянно пытается обьясниться, объяснить себя
другому - другу, врагу, миру, кому угодно, ибо он умрет
в тот момент, когда некому будет объяснять. Но объясняя себя
другому, он пытается это и сделать как другой, а не как
он сам.
Объясняя этот прием постмодернистского объяснения, Эко
говорит: ну представьте себе, что вы, культурный и образованный
человек, хотите объясниться в любви женщине, которую вы
считаете не только культурной и образованной, но еще и умной.
Конечно, вы могли бы просто сказать: "я безумно люблю вас", но
вы не можете этого сделать, потому что она прекрасно знает, что
эти слова уже были точно так же сказаны Анне Австрийской в
романе Александра Дюма "Три мушкетера". Поэтому, чтобы себя
обезопасить, вы говорите: "Я безумно люблю вас, как сказал Дюма
в "Трех мушкетерах". Да, разумеется, женщина, если она умная,
поймет, что вы хотите сказать и почему вы говорите именно таким
образом. Но совсем другое дело, если она в самом деле
такая умная, захочет ли она ответить "да" на такое
признание в любви?" (курсив здесь и ниже в цитатах принадлежит
Пятигорскому. - В. Р.).
Другой фундаментальный принцип П. - отказ от истины.
Разные философские направления по-разному понимали истину, но
П. вообще отказывается решать и признавать эту проблему - разве
только как проблему языковой игры в духе позднего
Витгенштейна (см. аналитическая философия), дескать,
истина - это просто слово, которое означает то, что означает в
словаре. Важнее при этом - не значение этого слова, а его
смысл (см. логическая семантика, знак),
его этимология, то, как оно употреблялось раньше. "Иными
словами, - пишет Пятигорский, - вполне соглашаясь с
Витгенштейном, что "истина" - это слово, которое не имеет иного
смысла, нежели тот, что это слово означает, и решительно
не соглашаясь с марксизмом, утверждающим, что истина
исторична, постмодернисты видят ее (истину - В.Р.) только
как слово, как элемент текста, как, в конце концов, сам текст.
Текст вместо истории. История - не что иное, как история
прочтения текста" (здесь в статье Пятигорского столь
характерная для П. игра значениями слов "история" как англ.
history "история" и как англ. story "рассказ, повествование,
сюжет").
Вообще рассказывание историй (stories) - одна из главных
мифологем П. Так, Фредерик Джеймисон, американский теоретик П.,
пишет, что даже представители естественных наук физики
"рассказывают истории о ядерных частицах". Смысл этого
высказывания Джеймсона в общем согласуется с тем, что говорят
философы-физики (см. принцип дополнительности) о
зависимости эксперимента от экспериментатора и т. п.
Современный физик Илья Пригожин и его соавтор Изабелла
Стенгерс в совместном эссе "Новый альянс: Метаморфоза науки"
пишет:
"Среди богатого и разнообразного множества познавательных
практик наша наука занимает уникальное положение поэтического
прислушивания к миру - в том этимологическом смысле этого
понятия, в каком поэт является творцом, - позицию активного,
манипулирующего и вдумчивого исследования природы, способного
поэтому услышать и воспроизвести ее голос" (цит. по кн. Ильи
Ильина, приведенной в списке литературы).
Когда же родился П.? Наиболее распространена точка зрения,
что он возник как кризис на классический модернизм в
конце 1930х гг. и что первым произведением П. является роман
Дж. Джойса "Поминки по Финнегану" (ср. также "Игра в бисер",
"Мастер и Маргарита", "Доктор Фаустус"). Ирония во всех
этих произведениях побеждает серьезный модернистский трагизм,
такой, например, который свойственен текстам Кафки.
Однако существует подозрение, что П. появился гораздо
раньше, одновременно с модернизмом, и начал с самого начала
подтачивать его корни. Если смотреть на дело так, то первым
произведением П. был "Улисс" того же Джойса, в котором тоже
предостаточно иронии, пародии и цитат. Так или иначе, вся
послевоенная литература: романы Фаулза, романы и повести
Кортасара, новеллы Борхеса, новый роман, весь поздний
англоязычный Набоков (см. "Бледный огонь"),
"Палисандрия" Саши Соколова (в отличие от его "Школы для
дураков", которая, будучи текстом П. в широком смысле,
сохраняет острую ностальгию по классическому модернизму);
"Бесконечный тупик" Д. Галковского, "Хазарский
словарь" Милорада Павича, произведения Владимира Сорокина
(см. "Роман"/"Норма") - все это натуральный П.
Впервые П. стал философским понятием после выхода в свет и
широкого обсуждения книги французского философа Жан-Франсуа
Лиотара "Постмодернистский удел", в которой он критиковал
понятие метарассказа, или метаистории, то есть власти единой
повествовательной стратегии, парадигмы - научной,
философской или художественной.
П., таким образом, есть нечто вроде осколков разбитого
зеркала тролля, попавших в глаза всей культуре, с той лишь
разницей, что осколки эти никому не причинили особого вреда,
хотя многих сбили с толку.
П. был первым (и последним) направлением ХХ в., которое
открыто призналось в том, что текст не отображает реальность, а
творит новую реальность, вернее даже, много реальностей, часто
вовсе не зависимых друг от друга. Ведь любая история, в
соответствии с пониманием П., - это история создания и
интерпретации текста. Откуда же тогда взяться реальности?
Реальности просто нет. Если угодно, есть различные
виртуальные реальности - недаром П. расцвел в эпоху
персональных компьютеров, массового видео, Интернета, с помощью
которого ныне не только переписываются и проводят научные
конференции, но даже занимаются виртуальной любовью. Поскольку
реальности больше нет, П. тем самым разрушил самую главную
оппозицию классического модернизма - неомифологическую
оппозицию между текстом и реальностью, сделав ненужным поиск,
и, как правило, мучительный поиск границ между ними. Теперь
поиск прекращен: реальность окончательно не обнаружена, имеется
только текст.
Поэтому на место пародии классического модернизма в П.
стал пастиш (от итал. pasticco - опера, состюленная из кусков
других опер; попурри).
Пастиш отличается от пародии тем, что теперь пародировать
нечего, нет того серьезного объекта, который мог бы быть
подвергнут осмеянию. Как писала 0. М. Фрейденберг,
пародироваться может только то, что "живо и свято". В эпоху П.
ничто не живо и уж тем более не свято.
По тем же причинам место классического модернистского
интертекста в П. занял гипертекст (см.), гораздо
более гибкое приспособление, которым можно манипулировать и так
и эдак.
В 1976 г. американский писатель Реймон Федерман
опубликовал роман, который можно читать по усмотрению читателя
(он так и называется - "На ваше усмотрение") с любого места,
тасуя непронумерованные и несброшюрованные страницы. Эта
алеаторическая литература вскоре стала компьютерной, ее можно
читать только на дисплее: нажмешь кнопку - и переносишься в
предысторию героя, нажмешь другую - поменяешь плохой конец на
хороший, или наоборот (см. виртуальные реальности,
гипертекст).
Классическая модернистская реминисценция, носившая
утонченный характер, которую можно было заметить, а можно было
и пройти мимо, сменилась тотальной постмодернистской
цитатойколлажем.
В 1979 г. Жак Ривэ выпустил роман-цитату "Барышни из А.",
представляющий собой сборник 750 цитат из 408 авторов.
Вспоминается американский студенческий анекдот о том, что
студент-филолог впервые прочитал шекспировского "Гамлета" и был
разочарован - ничего особенного, собрание расхожих крылатых
слов и выражений.
В сущности, постмодернистская филология есть не что иное,
как утонченный (когда в большей, когда в меньшей степени) поиск
цитат и интертекстов в том или ином художественном тексте - из
лучших образцов подобной филологии и искусствоведения см. книги
А. К. Жолковского и М. Б. Ямпольского (указанные в списке
литературы).
Исследователь П. Илья Ильин пишет:
"...постмодернистская мысль пришла к заключению, что все,
принимаемое за действительность, на самом деле не что иное, как
представление о ней, зависящее к тому же от точки зрения,
которую выбирает наблюдатель и смена которой ведет к
кардинальному изменению самого представления. Таким образом,
восприятие человека объявляется обреченным на
"мультиперспективизм": на постоянно и калейдоскопически
меняющийся ряд ракурсов действительности, в своем мелькании не
дающих возможность познать ее сущность".
Впрочем, кое-кто утверждает, что П. уже закончилось и мы
живем в новой культурной эпохе, но в чем состоит ее суть, мы
пока сформулировать не можем. Что ж, будем ждать этой
формулировки с нетерпением.

Лит.:

Эко У. Заметки о романе "Имя розы" // Эко У. Имя розы. -
М., 1990.
Пятигорский А М. О постмодернизме // Пятигорский А. М.
Избр. труды. - М., 1996.
Фрейденберг О. М. Происхождение пародии // Учен. зап.
Тартуского ун-та, 1973. - Вып. 308.
Ильин И. Постструктурализм. Деконструктивизм.
Постмодернизм. - М., 1996.
Жолковский А.К., Ямпольский М. Б. Бабель. - М., 1995.
Ямпольский М. Б. Память Тиресия: Интертекстуальность и
кинематограф. - М., 1993.

ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ

- общее название для ряда подходов в философии и
социогуманитарном познании в 1970 - 1980-х гг., связанных с
критикой и преодолением структурализма (см. структурная
лингвистика, структурная поэтика).
Цель П. - осмысление всего "неструктурного" в структуре,
выявление парадоксов. возникающих при попытке объективного
познания человека и общества с помощью языковых структур,
преодоление лингвистического редукционизма, построение новых
практик чтения.
П. в основном французское направление мысли: его главные
представители - Ролан Барт, Мишель Фуко, Жак Деррида, Жан
Бодрийар, Юлия Кристева.
Рубеж, отделяющий структурализм от П., - события весны и
лета 1968 г. Этот период характеризуется обострением
чувствительности интеллектуала к социальным противоречиям.
Падает престиж науки, не сумевшей ни предсказать, ни объяснить
социальные катаклизмы.
"П. возник, - пишет Н. С. Автономова, - из осмысления
известной сентенции периода майских событий: "Структуры не
выходят на улицы". Коль скоро нечто важное, однако, совершается
(кто-то строит баррикады и оспаривает существующий порядок),
значит, самое главное в структуре - не структура, а то, что
выводит за ее пределы. [...] За рамки структуры как закона
сообразности выходят случай, шанс, событие, свобода; за
рамки структуры как логического построения выходят аффекты,
тело, жест; за рамки структуры как нейтрального, объективного,
познавательного выходят власть, отношения господства и
подчинения. [...] Среди ориентаций внутри П. особенно важны две
- с акцентом на текстовую реальность и с акцентом на
политическую реальность. Девиз одной - "вне текста нет ничего"
(вариант: "нет ничего, кроме текста" - Деррида), другой - "все
в конечном счете - политика" (Делез)".
Одной из главных задач П. становится критика
западноевропейской метафизики с ее логоцентризмом, обнаружение
за всеми культурными продуктами и мыслительными схемами языка
власти и власти языка. Логоцентризму, основанному на идее бытия
как присутствия, данности, смысла, единства, полноты, в
П. противопоставлены идеи различия и множественности. Наиболее
последовательно и ярко эта разновидность П. представлена у
Деррида. Для того чтобы "перехитрить" метафизику, приходится
нарушать междисциплинарные перегородки и политические запреты,
выходя на уровень тела, действия, языка в его особом аспекте.
Задача метода деконструкции заключается в том, чтобы показать в
тексте значимость внесистемных, маргинальных элементов. "Всякий
текст живет среди откликов, "перекличех", "прививок", "следов"
одного текста на другом. След важнее и первичнее любой системы:
это отсрочка во времени и промежуток в пространстве; отсюда
столь существенный для Деррида глагол differer, означающий
одновременно "различать" и "отсрочивать", и соответствующий
неографизм diffAnce ("различение"). [...] Все эти нарушения
структурности и системности [...] наводят на мысль, что
структура либо не существует вовсе, либо она существует, но не
действует, либо, наконец, действует, но в столь измененном
виде, что именно "поломка", а не "правильное" ее
функционирование становится "нормой". [...] Под давлением
контекста в тексте размываются границы "внешнего" и
"внутреннего": на их место у Деррида и Делеза приходят
многообразные мыслительные эксперименты с пространством -
всевозможные "складки", "выпуклости-вогнутости", "вывернутые
наизнанку полости".
Само обилие закавыченных понятий в предыдущей цитате ясно
показывает последовательное стремление П. к обновлению не
только методов и объектов исследования, но и самого метаязыка.
В научной обиход вводятся слова и понятия, существовавшие до
этого лишь в обыденной речи, но при этом им придается новый
смысл, дополняющий и одновременно ограничивающий прежний.
"Лишившись гарантий и априорных критериев, - пишет
Автономова, - философия, однако, заявила о себе как
конструктивная сила, непосредственно участвующая в формировании
новых культурных объектов, новых отношений между различными
областями духовной и практической деятельности. Ее новая роль
не может быть понята до конца, пока не пережит до конца этот
опыт. Нерешенным, но крайне существенным для ее судьбы остается
вопрос: можем ли мы оспорить, проблематизировать разум иначе
как в формах самого разума? можем ли мы жертвовать развитой,
концептуально проработанной мыслью ради зыбкой, лишь
стремящейся родиться мысли - без образов и понятий? В любом
случае перед нами простирается важная область приложения
умственных усилий: спектр шансов открытого разума. К этому
выводу приходит анализ необычной, своеобразной - и всячески
подчеркивающей свое своеобразие - мыслительной практик П.".

Лит.:

Автономова Н.С. Постструктурализм // Современная западная
философия: Словарь. - М., 1991.
Барт Р. Избранное: Семиотика. Поэтика. - М., 1989.
Фуко М. Слова и вещи. - М., 1994.